планета Поэтян и РасскаЖителей

Рассказы и Истории,Проза,Психоделическая проза,Психологическая проза
«Кокон. История маньяка»
Jaff Schneider

Логин:
  
Пароль:

Кокон. История маньяка

Сейчас я расскажу, как я очутился внутри некоей, по моему ощущению, твердой и покрытой слизью субстанции, которая давала мне чувство отрешенности от окружающего мира и чувство защищенности окружающего мира от меня.
  Сначала, однако, сравнительно небольшое лирическое отступление. Все так или иначе размышляющие о жизни и попадающие не в самые приятные ситуации говорят, что есть некий предел, перейдя который начинаешь сдавать.  Редкие люди умеют разбираться в своей внутренней помойке. Мусор, утрамбовываемый все тесней и тесней, начинает тухнуть и вонять, в нем заводятся черви и прочие мерзкие паразиты. А человек и не думает наводить там порядок, всё надеясь на то, что придет кто-то, готовый взять на себя роль мусорщика и станет вычищать это дерьмо. А мусорщика-то нет. Редко кому охота разбираться в чужой дряни.  А ты все копишь и ждешь. Это как сдерживать позывы в туалет. Только эти позывы ты не замечаешь по-глупости, либо по нежеланию. В итоге тебя ждет либо перитонит, пренеприятный разрыв кишок, либо ты просто выдашь все разом. Эдакий поток нечистот в окружающую среду. Разница лишь в том, что выдав этот поток, ты чувствуешь облегчение,  а вот от внутренней пустоты после начинаешь одуревать от гнили, которая перекочевала изнутри тебя наружу.  Её не стало меньше. Она всего лишь поменяла место расположения и от этого чувства собственной нечистоплотности ты начинаешь сходить с ума. А вот как раз в этом люди умеют проявлять поразительную изобретательность.
Вы хотите узнать, как я придумал бороться против всего этого? Что ж, вот картина нескольких дней, помноженных на тысячу. Я не жадный, я поделюсь с вами. Вуаля.
Здравствуй, утро. Сегодня я, Кристиан Раш, тридцатипятилетнее порождение отпрысков современного общества, художник по призванию, вновь поднимаюсь с постели для того, чтобы превозмогая тошноту от количества наваливающихся снов, опять выйти на засранные вонючие улицы поганого городишки. Как и всегда, первым делом я подхожу к зеркалу. Природа не обделила меня изяществом и шармом и я, как ценитель всего красивого, имею полное право любоваться собой. Из зеркала на меня смотрит высокий худой блондин с тонкими, чуть жестковатыми чертами лица, ярким очерченным ртом и продолговатыми морщинами на щеках, что, несомненно, придаёт лицу несколько хищное выражение. Но я давно заметил, что люди клюют на тех, кто кажется им сильнее их. Почему-то это притягивает их как магнит. Особенно если в твоем лице есть умеренная доля жестокости. Умеренная, значит, такая, чтобы не отпугнуть.
  Эстетство и чистоплотность – это то, от чего я никогда не откажусь. Потому и в этом обшарпанном доме в грязном квартале я устроился как английский лорд. Красивая удобная мебель, великолепного покроя шторы, пушистый ковер на полу и разные мелкие атрибуты, позволявшие мне чувствовать себя находящимся в духе аристократизма. И самое главное – укрытые пурпурным шелком картины. Некоторые еще пустые. Некоторые уже ожившие. Но я не хотел смотреть на них сейчас. Потом. Чтобы полностью, разом насладиться всем. А такой район города я выбрал лишь ввиду его исключительной удобности в том плане, что здесь каждый день слоняется добрая сотня подозрительных личностей, и никто и не обратит внимание на то, что ты тащишь к себе в дом какую-нибудь дешевую неприметную шлюшку или тому подобную шваль, где она, в итоге, закончит свой ничтожный жизненный путь.
  Я зарабатывал себе на жизнь тем, что писал картины. Писал, по оценке критиков, весьма недурно. Время от времени я носил свои работы в галерею, к ее владельцу, итальянцу Лоренцо Гатти, большому любителю живописи, и продавал их ему за пару сотен долларов за каждую. Этого вполне хватало мне на жизнь. Тем более что за в банке у меня имелась кругленькая сумма денег, оставленная мне в наследство внезапно померевшим от сердечного приступа папашей. Да, конечно, это была большая потеря для всех нас. Картины мои, перемежавшие в себе реальность и сюр,  долго в галерее не задерживались. Говорят, Лоренцо перепродавал их за несколько тысяч долларов. Я, однако, не спешил предъявлять ему претензии по этому поводу. Деньги никогда не являлись моей главной целью. И громко заявлять о себе мне пока не нужно. Это только пока. Просто Кристиан Раш задумал нечто куда более грандиозное, чем рисовал до этого. И делает  это молча. Никто не должен мне помешать.
  Если с утра пораньше я чувствую приятное возбуждение, сменившее разбитость от неполноценного сна, значит, меня переполняет вдохновение и сегодня самое время поискать новую модель. Но только не здесь. Подальше отсюда. Кристиан все делает правильно. Поэтому Кристиана до сих пор не поймали и даже не заподозрили.
Я добрался до другого конца города на полупустом автобусе. Я всегда носил с собой неприметный черный чемоданчик стандартного размера. Он как нельзя кстати подходил к моему общему виду. Интересно то, что никто никогда в этом преступном городе не пытался вырвать его у меня из рук. На благо себе. Чемоданчик бывал либо пуст, либо его содержимое могло произвести не самое приятное впечатление на вора-неудачника.
После пятиминутной прогулки вдоль серого тротуара, в поле моего зрения попала дешевенького вида забегаловка. Вот как раз в таких, если повезет, можно чем-то поживиться. Не каждый день, разумеется, иметь дело с существами подобного рода. Но для разнообразия можно. Когда я, перейдя улицу, вошел внутрь, мне тут же бросилась в глаза банальная типичность этого места.  Просто удивительно то, как они бывают похожи друг на друга. Одинаково нечищеные, хранящие на себе бесцветные мысли всех тех, кто сюда ходит, столы; скучающая барная стойка, напоминающая о дешевой, безвкусной еде и такой же выпивке и даже люди, работающие в них – все это так похоже между собой… Прокрутив эти мысли в голове, я заметил стандартного типа безобразное создание. Он сидел за стойкой возле хозяйки, и, запуская толстые пальцы отожравшегося обывателя в пачку с чипсами, отправлял их в свое ненасытное жерло. Толстый висячий нос, мокрые пятна подмышками, обвисшие щеки. Он выглядел лет на сорок, хотя, держу пари, ему нет и тридцати. Он то, что надо. Я заказал себе яичницу, надеясь, что не найду в ней таракана.. Но мне ведь надо с чем-то работать. Сев за столик и закрыв глаза, чтобы не узреть у себя в тарелке какой-нибудь сюрприз, я протолкнул эту гадость в себя, поднялся и направился к барной стойке, дождавшись, когда хозяйка отлучится.
- Мне так понравилась здешняя еда. Мне бы хотелось отужинать дома. Вашей едой. Вы не могли бы доставить мне ее на дом вечером? Я, правда, неместный. Но щедро заплачу за доставку. Вы ведь разносчик?
Жиртрес воровато обернулся на дверь позади барной стойки и, увидев, что хозяйки нет, быстро закивал головой.  Помимо денег за яичницу, я положил на стойку пятидесятидолларовую купюру.
- Еще столько же вы получите после исполнения заказа.
И тут я улыбнулся.  Я знаю, как надо делать это так, чтобы тебе не хотелось сопротивляться. А-ля гипнотический взгляд удава. Кристиан умеет. Кристиан щедро платит за то, что ему доставят удовольствие. А этот тип настолько глуп, что ничего и не заподозрит. И, разумеется, ничего не скажет ей, чтобы она не вздумала захотеть получить долю. И мне это как нельзя кстати. А что до меня, то я всего лишь напыщенный чудаковатый аристократ с некоторыми простительными странностями и капризами. И всё.
  Существо быстро засунуло купюру в карман и справилось об адресе. Его, конечно, не смутило то, что мой дом находится на другом конце города. Как я и предполагал. О, ля-ля, господин Раш! Сегодня в вашей коллекции впервые за последний месяц будет пополнение. Под номером 9. А всего должно быть 11. Красивое число, моё любимое. Я так решил.
  Говорят, многие маньяки начинают свой путь еще в детстве, мучая животных и издеваясь над ними. Я же, сказать по правде, любил их почти так же, сколь сильно презирал людей. Животные потрясающи по своей сути. Они умны. Среди них хищники, те самые, что очищают популяцию от слабых, хилых и немощных особей, потомство которых не должно увидеть свет. И я тоже один из них. Я хищник, способный заставить подохнуть хотя бы часть недостойных жить. И я не маньяк и не сумасшедший, нет. Я очиститель. Я санитар. Я художник, взявший на  себя роль мусорщика. Почему? Наверное, потому, что я вижу в чистоте один из немногих видов  красоты, подвластных человеку.  Бедная, прекрасная планета Земля, населенная толпами уродцев. Кому-то ведь нужно делать тебе добро. Итак, господа уроды, вы должны быть благодарны мне потому, что я избавляю вас от пресыщенности жизнью, от набивания дряблых животом мертвыми канцерогенными полуфабрикатами, от пустого прожигания времени и от чувства собственной неполноценности.
  Я посмотрел на часы. Почти семь. Надеюсь, этот олух придет вовремя. Не люблю нервозное ожидание и, кроме того, мне не терпится приступить к делу.
Через пятнадцать минут раздался стук в дверь, усилив биение моего сердца. Спокойно, Крис. Спокойно.
- Вы как раз вовремя. Входите, пожалуйста,  - жестом пригласил я его, пытаясь спрятать улыбку саблезубого тигра. – Понимаете, я художник. Я только что нарисовал новую картину и хотел бы, чтобы кто-нибудь ее оценил.
  Рука в левом кармане брюк плотно сжимала скальпель. Ах, как же он нетерпеливо жжёт мою ладонь.
Придурковатого типа явно впечатлила опрятная недурная обстановка моей квартиры. Кроме того, ему, видимо, польстила выпавшая на долю честь, первым оценить чье-то творение и потому он, глупо улыбаясь, вошел, не забыв протянуть мне пакет с забегаловочной стряпней. Я бросил пакет на стол, прошел вперед и указал ему на кресло.
- Садитесь.  
Он, все так же глупо улыбаясь, сел.
  - Простите, как вы относитесь к творчеству Моцарта?
Я задал этот вопрос, искренне корчась от отвращения к фальшивому незнанию ответа на него. Разумеется, мой гость и понятия не имеет о музыке этого талантливого композитора. Прости, дорогой Вольфганг. Но я должен играть роль вежливого хозяина, принимающего гостя.
- Хаг’ашо. – прошамкал тот в ответ.
- Значит, вы не будете против того, чтобы я включил кое-что?
Тип неопределенно пожал плечами.
Я подошел к старому граммофону и, достав пластинку великого композитора, завел аппарат погромче. Моя любимая девятая симфония. Во всем нужно соблюдать оригинальность. Жаль, мой дорогой герр Моцарт, этим уродливым созданиям никогда не понять красоты ваших творений. А я бы с вами потолковал и думаю, мы бы друг друга поняли.
Я обернулся назад, чтобы глянуть в глаза этому парню.
- Вам нравится?
  Парень неуверенно дернул подбородком. Я, кажется, слишком хищно на него посмотрел. В его глазах мелькнул страх, подстегнувший меня как кнут.
- А это?
Я сдернул пурпурную занавесь с одной из картин. С последней, под номером 8. Его передернуло. Он моментально вскочил, тряся жирами, и собирался делать ноги, но, черт возьми, чтобы какой-то отъевшийся мешок мог быть проворнее меня? Я настиг его тут же и, схватив за волосы, резко нарисовал ему скальпелем алый штрих от уха до уха. Раздалось хрипловатое бульканье, утонувшее в божественных звуках симфонии. Колени существа подкосились и он, было, почти упал, но я подхватил его и дотащил до кресла. До того самого, где он только что сидел. Я обернулся на картину под номером 8. «Да, мой дорогой, вот еще один жаждущий стать красивее. Стать таким, каким я сделал тебя». Мой номер восемь был очень строптив. Когда я привел его домой под предлогом того, чтобы он развлек меня, извращенца, за неплохую сумму денег, он явно не собирался этого делать. Паренек думал, что, притворившись послушной овечкой, сможет стукнуть Кристиана чем-нибудь тяжелым и удрать куда подальше. Но нет. Кристиан не дурак. Кристиан знает, что делает.  И герр Моцарт знает, что делает Кристиан. Он всегда играет, помогая ему во время творения новых шедевров.  Нет ничего проще, чем полоснуть по шее острым скальпелем. Это один из двух моих любимых инструментов. Второй – кисточка. И оба они служат для создания прекрасного и вечного.
- Я сделал тебя прекрасным, мальчик. – Обратился я к картине. – Мы с Вольфгангом Амадеусом сделали тебя прекрасным. Ты ведь никогда раньше не был таким загадочно-задумчивым? Ведь у тебя никогда не было времени подумать о чем-то. Потому ты и делал все не задумываясь. Насиловал девиц, бил по голове старикашек и отнимал их пропахшие старостью кошельки. Разве нет? А вот теперь у тебя есть время поразмышлять, капая на книгу кровавыми слезами, оплакивающими собственное моральное уродство.  А вот и реквием. Возможно, он поможет тебе что-то понять.  
  Конечно, изображенный мною юноша не мог ответить. Он склонился над книгой, ронял на нее алые  капли и от стыда не мог поднять на меня глаза, на которые спадали редкие пряди темных волос. Глаза, которые он уже не сможет закрыть, потому что я предусмотрительно срезал с них веки. Из книги на него с упреком взирали немые строчки, а ему было некуда от них деться… Закончив свой монолог, я повернулся к своей новой модели, ждавшей меня на кресле.  Он еще хрипел и дергался. Я подошел к нему и засунул ему в карман пятидесятидолларовую купюру.
- Вот, получи. Негоже благородным господам не сдерживать свое обещание. А вот сохранить жизнь я тебе не обещал. – Пожал я плечами и приступил к работе, орудуя кисточкой как дирижерской палочкой в такт играющей музыке.
Время от времени я отходил от полотна и склонялся к моему ставшему много прекраснее гостю. Я рассматривал его в деталях, временами даже принюхивался к нему, чтобы суметь лучше понять его. О да, мой дорогой, я сделаю вас гораздо милее, чем вы были. Детали, детали.. Столь важные мелочи, без которых не способно родиться великое.
  Когда картина была готова, я оставил краски досыхать и посмотрел на труп, лежащий у меня на кресле. Вид у него был такой, будто срисовывая с него картину, я выжал из него все жизненные соки на полотно. Я вытащил из кладовой один из плотных полиэтиленовых пакетов, предусмотрительно сложенных там на вполне предвиденные обстоятельства. Я постелил его на ковер в гостиной и, переложив туда лишенный жизни мешок, взял в руки топор. Семь-восемь сильных ударов по привычным местам – шее, животу и коленям – и вот уже несколько пакетов завернутых один в другой, наполнились остатками человечины. А дальше – местная помойка. Черта-с-два, господин Раш. Все так просто, что даже неинтересно. И хоть бы кто поинтересовался, что это за пакеты и почему их много. И почему у меня в квартире что-то стучит. Но нет. Здесь в квартале было принято копить у себя мусор неделями, чтобы потом вынести его весь в один присест. А еще в каждой квартире все грохотало, шумело и стучало. У кого орала музыка, у кого гремели семейные скандалы. Поэтому всем было абсолютно плевать на все то, что происходит у меня. Чтобы не расколоться раньше времени, я заворачивал расчлененное тело в несколько плотных пакетов. Иначе дворняжки могли разодрать это – и тогда все пропало. Я пойман, шедевр не окончен. Этого допустить нельзя. По крайней мере, сейчас. Пятен на ковре не оставалось. Хотя, возможно, они и были, но я специально выбирал темный ковер. Я не прогадал. «Ты продуманный сукин сын, Кристиан» - сказал я, довольно улыбаясь своему отражению над раковиной, где я отмывал руки от остатков запекшейся крови. И вдруг я вспомнил, что забыл спросить, сколько ему лет. Черт возьми. Бывают же такие вещи, знание которых тебе ничего не даст, но ты, тем не менее, так и горишь его обрести.
  Следующие дни прошли в скучной эйфории. Кто знает, что это такое? Я объясню для тех, кто не в курсе. Скучная эйфория – это когда ты вроде сделал то, что хотел и восторгаешься этим, но чувствуешь, что можешь сделать больше, а вдохновения всё нет. Я ждал его две недели, и вот оно, наконец, соизволило почтить меня своим визитом. На фоне того, что охватывало меня в предчувствии появлении новой модели, мои будни смотрятся так нудно и непривлекательно, что я не считаю нужным их расписывать, дабы не утомлять вас ненужными деталями. Иногда я тоже из тех, кто торопится скорейшим образом пролистать скучнющие страницы в книге, полные детальных описаний того, что и так вполне явственно может показать нам наша фантазия, чтобы быстрее вкусить и пропустить через себя то, что ярко, будоражаще  и интересно.
  Вечер. Я иду в район, известный подрабатывающими там ночными бабочками. Добравшись до места, я оглядел стоящих в ряд девиц, которых еще не успели снять. Они старались, как могли, чтобы привлечь мое внимание. Я выбрал одну, которая смотрелась не так отвратно, как остальные, насколько это было возможно при ее роде деятельности. Сачок брошен, бабочка поймана. Девица тут же повисла у меня на плече и я, слегка брезгливо улыбаясь, обнял ее за талию, представляя то, как эта талия будет выглядеть после того, как я над ней поработаю. Он нее несло дешевой парфюмерией и распутной жизнью проститутки. Запах, от которого меня тошнит до рези в паху и хочется творить и творить.
- Входи, милая – сказал я ей и затолкнул ее в дом.
Сделав несколько быстрых нетвердых шагов, она ввалилась в мою гостиную и, вероятно думая, что на меня это подействует, повалилась на ковер и развела ноги.
- Погоди, детка. У господина свои причуды.
Я предупредительно поднял палец и подошел к шкафу. Оттуда я достал наручники, кляп и самое главное – мой любимый металлический инструмент. Его я незаметно засунул в карман брюк и направился к моей посетительнице. Увидев в моих руках всё это, она тут же  вскочила:
- Эй, красавчик, я так не работаю!
- Да ладно тебе, я хорошо заплачу. Я щедрый.
  Она оценивающе оглядела меня. Как же быстро выражение жадности до чужой плоти на ее лице сменилось тем же чувством, но только к деньгам. Ха-ха.
- Сколько?
Дайте подумать…
- Три сотни долларов.
У девицы широко открылись глаза. Больше она не возражала и я без всяких помех защелкнул механизм наручников на ее запястьях и заткнул рот. Конечно, я не мог забыть завести любимую пластинку. Великий гений снова работает со мной. А вот теперь моё самое любимое: я обожаю видеть, как лица людей меняются при виде моего инструмента. Выражение ужаса на ее лице появилось тогда, когда она поняла, что я явно не собираюсь выстегивать ее, как это делали наверняка сотни других мужчин до этого момента до меня. Она попыталась сопротивляться и начала дергаться всем телом, я же с силой придавил ее голову к полу, держа ладонь на лице и резко прошелся по привычному мне месту. По ее телу несколько раз прошлись конвульсивные волны. Затем она перестала биться и затихла. Алые струйки скатились по шее на ковер и исчезли в нем, оставив яркие полосы на коже проститутки. Коричневый ворс местами стал черным. Ну ничего, нестрашно. Я вытащил из кармана три сотни долларов и засунул их в лифчик лежащей на полу девицы. Теперь Кристиан никому ничего не должен. Бледное полотно под номером десять просило меня о том, чтобы я сделал его живым. И я приступил к работе. Бабочка, бабочка. Прекрасное создание с женским лицом. Держу пари, малышка, тебе никогда не приходилось быть такой красивой как сейчас. Я запечатлел тебя такой, какой хотел бы видеть. Такой, какой тебе, грязной, не ценящей жизнь шлюхе, и не снилось быть.
  Среди ночи нельзя было разобрать ее тело по частям. Я решил подождать до обеда, когда трущоба проснется и заживет своей шумной жизнью.
Обед, ставшая привычной процедура с топором – и всё. Никаких следов у меня дома, за исключением темных пятен у меня на ковре. Остался последний, одиннадцатый номер. Я бы хотел, чтобы он был особенным. Даже экзотическим. И я решил, что не буду спешить.
«Придётся подождать, Кристиан» - сказал я себе. «Наверняка последний номер будет самым необычным, самым притягательным и изысканным. А такие не появляются быстро». Что ж, я готов ждать, сколько потребуется. Торопиться мне некуда. Я заранее настроил себя на то, чтобы не думать о кандидате на одиннадцатый номер моей коллекции. Остальных я примерно намечал, редко случалось так, чтобы жертва отличалась от того, что я себе представлял.  Забудь об этом, Кристиан. Никого не представляй. Пусть он попадется тебе случайно.  
  Я начал читать вкусно пахнущие коллекционные издания книг в золотых переплетах и слушать блаженные симфонии, смакуя время, данное мне для того, чтобы лишний раз познать грани красоты и эстетического удовольствия. В глубоко презирал то, что происходило за окном и спасался тем, что уходил в нечто, приносящее мне состояние полнейшей эйфории. Я делал это и для того, чтобы не чувствовать гнева бессилия, ведь я знал, что всех мне не украсить, и что эта уродливая циркуляция грязи в мире будет длиться так долго, что покажется вечностью. Гнев – это удел слабых духом. Гнев принижает достоинство человека и заставляет его ронять себя в глазах других, потому Кристиан Раш не может себе его позволить.
Всё произошло неожиданно и спонтанно. Я и не думал, что найду последнюю модель так быстро. Через несколько дней после последнего ритуала наведения красоты я возвращался с прогулки и завернул в один из соседних кварталов. Там, прислонившись к противного, нищенского цвета зданию с тряпками, висящими на окнах, стоял высокий парень. Он подергивал худыми плечами и, покачиваясь, смотрел в землю. Я подошел немного ближе, чтобы лучше его разглядеть. Под глазами у него лежали темные тени, щеки были впалые, кожа нездорового землистого цвета. Вместе с тем, я тут же обратил внимание на его совершенные черты лица. Совершенные! Идеальной формы нос, миндалевидные светло-серые глаза с черным ободком, очерченные чувственные губы, которые при других жизненных обстоятельствах наверняка были бы влекущего природного розового цвета. Эта красота была облачена во что-то темное, что откладывало свой отпечаток на него всего, но это ее не уродовало. Грязная засаленная одежда, светлые спутанные волосы, и выражение исступленной безнадежности на лице. Я искренне сожалел об этом, но это сожаление тут же смешалось с безумно жгучим желанием взяться за кисть. Посмотрев на его руки, я увидел исколотые вены и понял, как надо действовать.  
- Эй, малыш.
Я стал к нему совсем близко и схватил за руку. Он отшатнулся и резко вырвал ее из моей ладони, глядя на меня с каким-то пассивным вызовом.
- Спокойно, - поднял я руку. – У меня, кажется, есть то, что тебе нужно.
Я выразительно глянул на его запястья. Он посмотрел сначала на них, потом на меня и лихорадочно блеснул глазами.
- Что я должен делать?
- Прийти завтра вечером ко мне домой. Я дам тебе адрес. Когда придешь, получишь дозу. Хорошую, качественную дозу. Не за просто так, разумеется. Помимо нее будут еще и деньги.  Согласен?
Парень закивал. Черт, как же мне жалко тебя, милый мальчик. Богом клянусь, жалко. И он точно придёт. Такие, как он не отказываются. Звериное отчаяние в глазах – это то, что зацепило меня быстро и прочно. Прежде чем уйти, я как завороженный смотрел в них, а он, все так же покачиваясь, не пытался даже двинуться с места, как будто это было одним из условий нашей маленькой сделки.
Домой я не пошёл. Теперь мне нужно было достать героин, и я знал, где это можно сделать.
  Торговец стоял в определенной, известной всем местным джанки точке. Он напрягся, когда я подошел к нему и справился о том, что мне нужно. Сначала он пробовал отнекиваться, заподозрив меня в том, что я подставное лицо. Но я убедил его в обратном и покрутил парой купюр перед носом. И этого было вполне достаточно, чтобы получить полный шприц голубоватой жидкости фальшивого забвения.  Более чем достаточно. Следующий день до вечера я убивал, как мог. Я так и не сумел сосредоточиться ни на одной книге, передо мной вновь и вновь вставали картины завершенной коллекции, и я безумно волновался.
Когда раздался стук в дверь, я почти бегом направился открывать. Он стоял на пороге одетый так же как вчера, только выглядя еще хуже. Как бы я хотел стереть эти темные круги под прекрасными глазами и посмотреть, что будет после этого.
- Проходи, - указал я ему рукой в сторону гостиной.
  Он неуверенно вошел и сел на диван. Я занял место возле него и, подперев голову ладонью, стал пристально смотреть ему в глаза. Я пытался прочитать, что довело его до этого, как он стал таким и почему такое чудное создание, каких не так много, думает лишь только о том, чтобы проткнуть иглой свою вену и погрузиться в состояние невечного и неискреннего покоя. Одна жизнь знает, сколько он пережил до того, как попал ко мне, сколько всего ему пришлось перенести, кто его касался, чем он занимался, что он при этом чувствовал и о чем думал… Я взял его за руку и медленно провел пальцами по изуродованным запястьям. Он на мгновение отвернулся, но потом снова глянул на меня. Затравленно и несколько испуганно.
- Не бойся меня, малыш. Сколько тебе лет?
- Девятнадцать.
- А имя?
- Джарред. А твоё?
-  Кристиан. И как ты до этого дошёл, Джарред?
- Я уже не помню. Не знаю. Ты.. ты точно дашь мне дозу? – нетерпеливо дернулся он.
- Конечно. Только погоди немного. Сначала ты должен принять душ. Это одно из моих условий.
  Я вытащил из шкафа мало-мальски подходящую одежду из своего гардероба и полотенце и положил их возле него ему.
- Ванная комната справа от прихожей.
Он поднялся, ссутулив худые, обреченные плечи, взял одежду и вышел. Я закрыл глаза и откинулся на спинку дивана, пытаясь ни о чем не думать, чтобы не взращивать свое нетерпение.
Через двадцать минут он вышел из  ванной, свесив через руку мокрое полотенце.
- Иди сюда. – Позвал я его, стуча ладонью по сидению дивана. Он послушно приблизился ко мне и сел рядом.
- Двигайся ближе, - улыбаясь, приказал я. Он подвинулся вплотную.
- Ты так напряжен… Никогда не был с мужчиной?
Джарред отрицательно покачал головой.
- Не бойся. Всё когда-то бывает в первый раз. Я всего лишь люблю играть. Или может я страшен, может я противен тебе?
- Нет, не противен. Ты.. ты красивый.
- Отлично, тогда расслабься.
Я наклонился к нему, к его свежевымытой коже, теперь приятно пахшей чистотой. Это одурманивающий запах, и он меня провоцирует, медленно, но верно. Уложив его на диван, я расстегнул рубашку на нем, пуговицу за пуговицей, и стал водить кончиком носа по его груди и нежному животу, наслаждаясь моментом. Нет, я не стану насиловать это прекрасное создание, я не хочу поганить его в собственных же глазах, я лишь хочу наглядеться на то, что скоро станет неживым, прочувствовать и запомнить его. Он же, затаив дыхание, наблюдал за тем, что я делаю. Я поднял на него взгляд и расположился чуточку выше. Его губы влекли меня как магнит и я, склонившись над ним, коснулся их своими губами и поцеловал, проникновенно и горячо, а он, вместо того, чтобы, как ожидал, попытаться оттолкнуть меня, наоборот прижался теснее и не давал мне оторваться от себя. Этот поцелуй был лишен интимности в той мере, в какой я ожидал. Я чувствовал его ребенком, которому когда-то не хватило ощущения чужой силы над собой, силы, которая защищала бы и оберегала его. В этот момент он целиком и полностью принадлежал мне, он цеплялся за меня как дитя, которому страшно, за взрослого. Легкая грусть кольнула меня в грудь, но я не позволил ей завладеть собой полностью, расползтись оттуда по всему телу, чтобы она не сбила мой настрой работать. Я заморозил это чувство и еще сильнее отдался во власть того, что накрывало меня с головой. Не помню, сколько это длилось, но я дрожал от того, что уже давным-давно не испытывал, и уже почти был готов оставить его в живых. Мне хотелось оставить его с собой, оставить это прекрасное создание жить рядом, чтобы мне было на что любоваться и что чувствовать. Но потом я понял, что это не сможет продолжаться долго, потому что у него уже есть другой, более притягательный для него любовник – наркотик. Прежде чем подняться, я коснулся ладонью его щеки и поцеловал его еще раз. Он отрывисто дышал, а я подошел к столу и взял шприц, лежащий на нем.
- Я обещал тебе, - сказал я ему и погладил запястье, прежде чем вколоть ему ненавистную, отнимающую у меня нечто ценное иглу. Я вогнал ему весь героин подчистую. Так, чтобы наверняка. Его глаза сначала прояснились, вместо выражения обреченности в них мелькнуло нечто похожее на умиротворение и отрешенность. Так он пролежал несколько минут. Затем они остекленели, и я понял, что все закончилось. На всякий случай я пощупал ему пульс. Его не было. И тут я удивил самого себя. Я заплакал и положил голову ему на грудь. Работать мне уже не хотелось. Распустил нюни, Кристиан. Плачешь из-за какого-то мальчишки, которого знаешь второй день.
Очнувшись примерно через полчаса, я взял себя в руки и подошел к последнему чистому полотну под пурпурной накидкой. Я усадил тело Джарреда на кресло и, аккуратно причесав его, повернул к себе полубоком. Я не включил граммофон, как делал это раньше. Это было бы для меня чересчур сильно. Рисовал я долго и исступленно, перемежая все это всхлипываниями и короткими приступами смеха.  Такая короткая и яркая любовь. Я бы никогда не убил тебя, если бы ты не был наркозависимым.
  Наконец, картина была готова. Она отличалась от всех других, наверное, потому, что я рисовал ее в состоянии, в котором ничего не видел, кроме мальчика, сидевшего на кресле, и не думал ни о ком, кроме него. Я понял, что ни за что не смогу сделать с его телом то, что делал со всеми остальными. Да это было уже и не нужно. Коллекция Кристиана окончена. Работа завершена, и господин Раш больше не будет прятаться. Я бережно завернул тело Джарреда в полиэтиленовый мешок и, не дожидаясь наступления рассвета, вынес его к мусорным бакам. Я надеялся, что машина, загружающая все это, приедет раньше, чем до него доберутся собаки. Уходя оттуда, я чувствовал непривычную опустошенность. Я думал, что все будет иначе и когда все будет готово, я буду на вершине триумфа. Странно как-то получилось.  Может быть, дело в том, что я впервые за всю жизнь почувствовал себя неодиноким. Но это продолжалось так недолго, всего лишь мизерную часть достаточно  длительного времени, прожитого мною.

- За все время, пока работаю, впервые вижу такого психа!
Полицейский из областного участка Митчелл Хатчинс хлопнул ладонью по столу.
Комиссар кивнул.
- Но согласись, в его идеях что-то есть.
- Не вижу там ничего. Просто придурок и всё. Мало ему пожизненного. Жаль, у нас в штате нет смертной казни. По нему сковородка плачет, – сокрушенно покачал головой Хатчинс, имея ввиду электрический стул.
- Но заметь, он ведь не убил ни одного человека, который вел бы нормальную жизнь. Только наркоманы, проститутки, воры и тому подобное. Пока ты отдыхал, я занимался его делом. Но ты, наверное, итак знаешь из газет его биографию? Уж журналюги не пропустили такого скандального дела.
  - Относительно. Помню, что он уроженец Франции, переехал в США в пятьдесят девятом в возрасте десяти лет. Мать умерла от передозировки, когда ему было шестнадцать, отец скончался пять лет назад от сердечного приступа…
- Он еще в детстве начал рисовать и делал это незаурядно, – перебил его комиссар Райт. - Когда ему было пятнадцать, начал посещать художественную школу в Мичигане, но был исключен за драку. Позже его позвали обратно, но он отказался.
- Уязвленное самолюбие?
- Я думаю, да. Говорят, что он был нелюдим и всегда держался особняком. Кроме того, за ним уже тогда водились аристократические замашки.
- Ну да, великосветский маньяк, – усмехнулся Хатчинс. – Засранец, каких много… - процедил он. - Медпроверку прошел, значит, и был признан вменяемым?
Райт утвердительно кивнул.
- Он более чем вменяем, Митч… И не все засранцы умеют так рисовать. Ты слышал про его картины?
Хатчинс ответил кивком головы.
- Разрезанные шеи, отрезанные веки, отрубленные руки, вырезанные сердца… Он вроде сказал, что делал это со своими жертвами?
- А про то, что на них идет настоящая охота, ты в курсе?
Полицейский удивленно приподнял брови.
- Да, да. Мировые коллекционеры не смогли оставить такое без внимания, – вздохнул Райт. - Один итальянский любитель живописи предложил продать ему картины… знаешь за сколько? – улыбнулся он.
- М?
- Двадцать миллионов долларов.
Хатчинс протяжно присвистнул.
- Ну и дела. И что теперь?
- Не знаю. После завершения дела они были переданы в ведомость правительства штата. Удивительно, как это до сих пор не просочилось в прессу. Думаю, это ненадолго. Митч, ты бы видел, как он держался на суде, - сказал комиссар Райт, удивленно качая головой собственным воспоминаниям. – Ведет себя как истый аристократ. Слов на ветер не бросает. Держится хладнокровно, издевательски улыбается. Будто смеется над всеми нами. И знаешь что… Я думаю, мы и не нашли бы его, если бы он сам того не захотел. Он рассказал о том, что все тела он разрубал и распихивал по пакетам, а потом относил к бакам и их никто не видел. А вот последнее тело разрублено не было. Его спрашивали, почему, а он отказался объяснять. Да и вообще, он не прятался, понимаешь? Тело нашел мусорщик, когда приехал выгружать баки. Когда допрашивали соседей, оказалось, что кто-то из них видел, как он нес пакет. Потом кто-то вспомнил, что у него из квартиры время от времени доносится непонятный стук. Когда наши ребята задерживали его, он даже не пытался оказать сопротивление. Кроме того, он сразу сознался. Одна из проституток тоже опознала его. Она хорошо запомнила его в тот вечер, когда он снял ее подружку.
Хатчинс молчал, переваривая сказанное. Потом махнул рукой и, многозначительно ухмыляясь, сказал:
- Да черт разберет этих отморозков. А для чего он это делал, он не сказал? У всех психов вроде есть свой «пунктик».
- Сказал… Он сказал, что все уроды, не ценящие жизнь и разводящие грязь. Он сказал, что все, кого он убил, это «струпья на теле Земли», и таких миллионы. Журналюги прозвали его «врачом», а сам себя он называет «мусорщиком».
- Почему мусорщиком?
- Очищает общество.
- М-да… - протянул Хатчинс и добавил:
- Начальнику тюрьмы будет с кем проводить «сеансы».
  Комиссар многозначительно хмыкнул в ответ. Все в участке знали о том, что у начальника тюрьмы Бишопа особое отношение к криминальным личностям с садистическими наклонностями. Все преступники подобного рода обязательно проходили через его руки и так называемые «сеансы», во время которых Эдвард Бишоп, прикрыв дверь, за которой на всякий случай стоял полицейский, проводил какие-то беседы со своими опасными пациентами. Никто не знал, о чем он с ними говорит. Но ничего противозаконного он не делал, и потому никаких претензий к нему никто никогда не предъявлял.
- А знаешь, Митч, - заговорил снова Райт, - я ведь видел его картины.
- И как?
- Это просто нечто. – Комиссар на мгновение умолк, а потом продолжил - Я не мог оторваться, когда смотрел на них. Они как живые. Жуть в том, что увечья на многих из них сочетаются с выражением абсолютного блаженства на лицах. Это ужасно. Самая потрясная картина – последняя. Нарисован очень красивый парень… Знаешь, он будто боком стоит у окна и смотрит наружу. И лицо у него такое счастливое. Но у него руки отрублены. До локтя. И с обрубков свисают остатки кожи.  Митч, если бы не было улыбки на его лице, это все смотрелось бы не так ужасно. Кристиан Раш настоящий талант. Он ненормальный, чокнутый сукин сын. Но он талантлив.
  Хатчинс скривился. Ему было абсолютно плевать, и он с удовольствием отправил бы все подобные таланты на электрический стул.
- Лучше бы Бишоп оставил его в покое и не связывался с ним. – произнес комиссар тихо, обращаясь куда-то в сторону, к окнам, смотрящим на оживленную улицу города.
- Почему? – густая бровь Хатчинса поползла вверх, образовав на лбу неровную заинтересованную складку.
Комиссар устало склонился над бумагами, на которые падал тусклый свет настольной лампы, и неопределенно пожал плечами.
- Босс, вы переутомились. Вам надо отдохнуть.
- Не сейчас, Митч. Позже, позже..

  Начальник тюрьмы в сопровождении одного из доверенных людей тюремной охраны шел по длинному серому коридору вдоль ряда камер с железными дверями, в каждой из которых зияло одно небольшое решетчатое прямоугольное отверстие сверху и одно обычное, поменьше снизу. Холодный блеск тусклого металла, такой же тусклый, безразличный  и лишенный надежды на жизнь, как и обреченные на вечное существование за ним создания, пропитывал собой весь коридор и сквозил даже из неярких ламп под потолком, навевая неприятное оцепенение на Бишопа. За все время службы в федеральной тюрьме, его глаза и волосы, казалось, вобрали в себя это прохладное и жесткое в своей неуступчивости сияние несвободы, материализующееся с каждым днем, и излучали его на других, на него самого…  Он по привычке тряхнул головой, будто старался  вывести из себя тюремный дух, который влек его ровно столько же, сколько и отталкивал от себя и заставлял себя ненавидеть. Перед одной из камер-одиночек начальник тюрьмы и его помощник  остановились, и последний крикнул в окошко:
- Заключенный номер восемнадцать девять ноль восемь! Встать и высунуть кисти рук. С тобой будет говорить начальник тюрьмы.
  Кристиан лениво поднялся с нар и, повернувшись спиной к дверям, протиснул руки в имеющееся в них отверстие. Щелкнул механизм наручников, затем дверь в камеру была отперта, и начальник тюрьмы вошел внутрь, оставив своего подчиненного стоять снаружи.
  Какое-то время Бишоп и Кристиан изучающе смотрели друг другу в глаза.  «Кто победит?» - усмехнулся про себя Кристиан. «Кто отведет взгляд первым? Точно не я». Но и начальник тюрьмы был явно не промах. Он знал, что нельзя проигрывать, иначе он ничего не добьется. Первым нарушил молчание заключенный:
- Прошу вас, усаживайтесь на моё скромное ложе, - сказал он, дернув плечом в сторону тюремной койки.
  Бишоп молча сел и жестом пригласил Кристиана сделать тоже самое. Тот неторопливо и  с достоинством уселся на противоположный край нар.
Начальник тюрьмы мысленно усмехнулся тому, как держится этот заключенный. «Можно подумать, он тут начальник, а не я» - подумал он, но виду не подал.  
- Меня зовут Эштон Бишоп. Как вы уже знаете, я начальник тюрьмы.
- Знаю, – ответил Кристиан, вежливо кивая и манерно растягивая слова. - Чем моя скромная персона обязана вашему визиту, начальник?
- Во-первых, не иронизируйте. Это в ваших интересах. Во-вторых, если вы поможете мне, я могу кое-что для вас сделать.
- Ирония? Никакой иронии, господин Бишоп. И предложение ваше меня крайне заинтересовало. В  чем должна заключаться моя помощь?
- Я психиатр по образованию. Я пишу книгу о людях, подобных вам. Вы должны просто приходить ко мне на беседы, делиться со мной мыслями и разъяснять кое-какие непонятные мне вещи. Вы согласны?
Кристиан задумался, и лицо его на короткое время стало серьезным и сосредоточенным.
- Значит, взамен я могу попросить что-то?
- Да, - кивнул Бишоп. – В разумных пределах, разумеется. Колюще-режущие предметы и выходы за пределы территории тюрьмы Уиллрок запрещены.
- Согласен, - сказал художник,  улыбаясь. – Это все?
- Всё. Сеансы начнутся завтра. Сразу после обеда за вами придут. До завтра.
- До свидания, господин Бишоп.  
После того, как Бишоп вышел, закончив свой непривычно краткий визит, руки Кристиана были вновь освобождены, и дверь заперли.
  
  Вот я и снова один. В этой дурацкой комнатушке с железными прутьями на окнах. Но я сам того захотел. Да. Теперь я могу спокойно сосредоточиться на своих мыслях и не видеть той жизни, которая медленно прокручивалась мимо меня как полоса киноленты и вызывала тошноту. Теперь у меня есть кокон. Кокон – это мои мысли, чувства, ощущения и скрытые эмоции, сваленные в один котёл, из которого рождается толстая слизистая пленка, что обволакивает меня и ограждает от всех, когда я того хочу. Он чем-то похож на полиэтиленовые пакеты, в которые я заворачивал свои модели, только он гораздо прочнее и, в отличие от них, я жив внутри него. Я живу в нем, когда встаю рано утром на построение и ванные процедуры. Когда нас кормят вонючей тюремной похлебкой в общей столовой и когда чьи-то заинтересованные грязные взгляды провожают мою задницу. Пусть только кто-нибудь посмеет к ней сунуться. Кристиан не против обработать зубами чью-нибудь кожу. Пусть даже она не очень чистая.
Мне интересно, о чем думают еще десятки тех, что обитают здесь, подобно мне самому. Они не такие как я. Я ненавидел тех, кто снаружи, считая их вершиной грязи. А теперь я вижу перед собой  низы всех низов, самых отпетых негодяев из всех тех, кто ходит по улицам, делает себе подобных, набивает свою пищеварительную систему дрянью и сам становится ею.  У меня бывает достаточно времени за обедом, чтобы разглядывать их. Я смотрю им в глаза и чаще всего, не вижу ничего, кроме тупого безразличия. Представьте себе, их осудили на вечное обитание здесь, их навсегда лишили свободы – а на них это никак не отразилось. Даже мне было трудно представить, насколько они прогнили внутри, что уже ничто, наверное, даже  смерть, не могло их очистить. Лишь редкие экземпляры были достойны какого-то сочувствия. В их глазах я читал отчаяние. Они наверняка сожалеют о том, что натворили, и, возможно, будь у них шанс вернуть все обратно, они никогда не совершили бы того, что совершили… Затравленные самим же обществом псы. Кто знает, от какого шока они бросились грызть горло себе подобным. Однако я стал не в меру сентиментальным. Тюрьма заставила меня много думать. Я и раньше не мог без этого, но теперь мои мысли обрели какой-то иной, еще непонятный мне самому оттенок. Может быть, это оттенок светло-зеленых одежд заключенных Уиллрока, а может, металлический блеск решеток и дверей… Я приглядывался и к тем, что работали здесь. Их лица были будто слеплены одним скульптором, причем, не самым талантливым, лишенным понятия изящества, и он явно скупился на фантазию, очерчивая широкие жесткие скулы и глупые глаза, созданные будто для того, чтобы то, что творится вокруг них, никак не касалось их отупевших сердец. Это опасные, бездумные животные. Опасные потому, что они бездумные. Кто для них Кристиан Раш? Нашумевший чокнутый художник, зовущий себя очистителем и мусорщиком? Законченный псих, такой же гнилой элемент из тела больного человеческого общества? Смешно. Я, человек всю сознательную жизнь ощущавший себя созданием особой крови, в глазах остальных теперь – всего лишь такой же моральный экскремент, как и те, что сидят со мной в одной столовой и жрут отвратную тюремную стряпню. Но жалею ли я? Грустно ли мне от того, что у меня нет прав и возможностей спокойно оказаться снаружи, если я того захочу? Нет, ни капли. Здесь у меня есть кокон, который работает. А там, в мире тех, кто свободно передвигается по земле и растрачивает свободу на то, чтобы деградировать, он не действовал именно потому, что все остальные вокруг свободны. А те, что окружают меня, сидят за железными прутьями и не могут нарушить моего покоя. А этот тип, Бишоп… что ему надо? Зачем ему знать то, о чем думают подобные мне? Что ж, Кристиан. У тебя будет достаточно времени изучить его. Завтра первые пробы…
   28 октября, 1984.
Особенного впечатления доктор на меня не произвел. Ну да, довольно-таки банальный субъект. Но с точки зрения художника он таки гармонично сочетается с этой тюрьмой. Похожи друг на друга. Унылые, скупые и безнадежные. Зато от меня он явно был под впечатлением. Смешно… Мне это показалось ужасно забавным, я буду развлекаться. Мне просто сильно хочется с ним поиграть. Нет, я не собираюсь рассказывать о себе всякую чушь. Я буду говорить как есть. Просто я посмотрю, насколько у этого психиатра крепкие нервишки. Надолго ли его хватит? Кристиан Раш проверит, способен ли он еще как-то влиять на до безобразия просто устроенные мозги живых мертвецов, гниющих заживо. Хорошо сказано, старина.
  Сегодня было лишь ознакомление. Завтра начнется…
  15 ноября, 1984.
Бедный начальник Бишоп. Ей-богу, я, кажется, почти сразу нащупал брешь в его панцире. Вроде бы человек его рода деятельности должен быть намного крепче. Если бы он работал воспитателем в детском саду, я бы еще понял. Но черт возьми, человек – психиатр по образованию, наверное, всякое видел. Да и работает он в тюрьме, а не в Макдональдсе. Хотя, и там и там, надо заметить, кормят дерьмом.
  Сегодня он расспрашивал меня о том, что толкнуло меня на создание коллекции. Я рассказал ему свою теорию насчет окружающего меня мира. Насчет того, что его превратили в помойку, и я чувствую себя на ней мусорщиком. Я даже сказал бы, инспектором чистоты. Пришел дядя Кристиан. Увидел грязь. Начал чистку. Все очень просто.  
   19 ноября, 1984.
  Мне что-то стало скучновато здесь.  Бишоп не обманул. Я попросил у него книги, и он достал мне то, что надо. Романы  Достоевского до боли напоминают мне мою жизнь, правильную и скучную, тянущуюся слишком долго. Но я так же не могу перестать их читать, как и не могу прервать эту жизнь. Не могу или не хочу? Может, еще на что-то надеюсь?
24 ноября, 1984.
  Крисси завязывает смотанные на валик извилины Бишопа в узлы и развязывает обратно. Наматывает на пальцы и рвет их. Сшивает и вновь делает из них мозг. О-ля-ля, как все просто. Не он исследует меня, я изучаю его. Я закрываю глаза и вижу, как брожу по его извилинам, трогаю их пальцами и шевелю, а он от этого жмурится и застывает. Эдакий мозговой оргазм от чувства того, что кто-то, кто сильнее тебя, снизошел до почтения твоей персоны своей заинтересованностью.. Нет, не могу сказать, что доктор безынтересен. Отнюдь. Просто как-то дохловат и безжизнен, что я, кажется, даже начинаю жалеть его.? Он не сопротивляется тому, что я на него влияю. Скорее, он осторожно позволяет делать с собой все, что я хочу. Из любопытства. А я получаю от этого удовольствие. Хотя, оно было бы большим, если бы он противился вмешательству моих мыслей. Бишоп стал играть в опасные игры. Он начал рассказывать мне о своей жизни, а это конец. Он полностью в моей власти. Его мозг – игрушка в моих руках. Она не дает мне вконец заскучать здесь, хотя когда я возвращаюсь обратно в камеру, мне становится ужасно тоскливо… Мой кокон стал давить на меня.  А Бишоп, он все время спрашивает, чего я хочу и надо сказать, этот вопрос ставит меня  в тупик. В последнее время я много думаю об этом. А что Бишопу до меня? Неужели решил сделать меня своим протеже? Я ему приглянулся? О, господи.
5 декабря, 1984.
Кажется, Кристиан стал немного проникаться симпатией к своему так называемому покровителю. Сейчас мне кажется, что он ничего так, хотя и безнадежно нудный. Он говорит мне о своей семье, стараясь сохранять достоинство, а я вижу в его глазах то, как он ненавидит свою женушку и ее тупого сынка. Что за идиотская манера у некоторых людей, красить белым поверх ободранного?
Опять этот придурошный охранник слоняется мимо моей камеры и периодически, глядя промеж прутьев, наблюдает за тем, как я пишу. Неужели Бишоп поручил ему следить за мной? Хотя может оно и к лучшему. Недавно я почуял, что моя задница скоро начнет гореть. Просто парочка педиков решила, что Крисси с его милой мордашкой им подходит. Однако задница Крисси думает иначе. Я тонко намекнул на это Бишопу, и они тут же стихли и больше не поднимают на меня глаза, когда жрут вонючую тюремную похлебку.
  Мне скучно. Мне ужасно скучно.
7 декабря, 1984.
  Я понял, что моим единственным развлечением стали беседы с Бишопом. Признаться, я быстро заскулил от того, что теперь я не властен делать все, что захочу и когда захочу. А я считал себя сильным. Я не оценил свободы, а жаль.. Но, видно, мне нужно было попасть сюда, чтобы суметь это сделать и почувствовать на себе контраст между волей и неволей. Мне кажется, Бишоп понимает, что со мной происходит и даже сочувствует. Мне трудно представить, чтобы он относился к другим своим «пациентам» так же, как ко мне. Я бы и дальше мог продолжать свои игры с его мозгами, но мне уже не хочется. Мне просто его жаль, хотя он такой же скучный, как и все.
  Бишоп сказал, что вчера опять ходил смотреть на мои картины. Он уже видел их раньше и объяснил, что со вторым визитом уже хотел посмотреть на них моими глазами. Ведь теперь он все о них знает. Я спросил его, что он теперь чувствует. Он какое-то время молчал, а потом сказал, что такие как я не должны сидеть за решеткой. Вот и все. В яблочко. Конечно, такие как я не должны здесь сидеть. Увы, мне обязательно надо было оказаться здесь, чтобы это понять. Теперь посмотрим, как далеко готов пойти Бишоп, чтобы оказать дань чести Кристиану Рашу, который слишком хорошо его изучил, чтобы упустить свой шанс.

.. Знаешь, чем все окончилось, малыш? Он достал мне фальшивый паспорт и незаметно вывел меня из тюрьмы. Пришел домой и застрелил свою мерзкую женушку, а потом застрелился сам.. А я тем временем оказался далеко отсюда, в Канаде, среди снега и чистой пустоты. Ты можешь подумать, что в моем рассказе много неточностей, правда же? -  Кристиан, диковато улыбаясь, поглаживал холодные щеки Джарреда, чувствуя дрожащими кончиками пальцев, что из него уже улетучились последние остатки жизненного тепла.
-  Я не сказал тебе, что сталось с моими первыми жертвами и откуда я их взял. Да какая, в принципе, разница. Да откуда угодно.  В любом магазине, на каждой улице, в ресторанах, кафе, кинотеатрах, по соседству, далеко и близко. Я могу до мельчайших деталей представить мысли каждого из них. Слова каждого из них. Внешний вид, действия, жесты, манеры и мимику. Каждую морщинку и извилину в мозгу. Я знаю их вдоль и поперек. Всех этих Бишопов, Хатчинсов и Райтов, скопированных друг с друга. Художник свыше ленится создавать что-то новое. Он просто рисует всех по шаблону. Но знаешь, что самое страшное? – Кристиан всхлипнул, дрожа и теснее прижимая к себе хрупкое, безжизненное тело парня, из которого утекла вся жизнь и исчезла в беззвучном дыхании комнаты. Она с холодным равнодушием взирала на сцену, на которой рисовался последний акт сценария, созданного непризнанным художником.
-.. Просто на самом деле ты никому из них не нужен. Ни одному. Им не нужен никто. Даже они сами. Даже такие как Бишоп возятся с тобой исключительно потому, что ты кажешься им диковинкой. Всё бессмысленно, глупо и уродливо! – Кристиан со злостью впил ногти в плечо Джарреда и пару секунд ждал, что вмятины от ногтей исчезнут на коже. Но они не исчезали. Потом опомнился и, будто извиняясь перед парнем, накрыл следы от ногтей своей тонкой, болезненно-аристократической ладонью.
  - Я всегда остаюсь один. Все уходят.. Знаешь, внутри себя я вижу всегда только одну и ту же картину. Вижу во сне и наяву. Это некий город и его улица, сожженная полуденным солнцем. В городе никого нет. Все дома стоят брошенные и заколоченные. Их бросили безумное количество лет назад, дерево давным-давно рассохлось и гвозди заржавели так, что, кажется, вот-вот рассыпятся. Один из домов окружен полуразвалившейся, уже заросшей желтой травой оградой, дверь которой болтается на одной-единственной петле. Ветра нет, а она болтается и издает противный скрежет, мерный, как такт маятника от часов, отмеряющих безвременность. Вжик-вжик, вжик-вжик… и так бесконечное количество раз. Этот скрежет сводит меня с ума. Он звучит у меня в мозгах..  Я так устал от него.. Все уходят, и я остаюсь один. Ты тоже ушел, мальчик мой..
  Кристиан тихо плакал, улегшись так, чтобы его губы касались лба его безмолвного слушателя.  Он чувствовал, как его слезы стекают по лбу Джарреда и по его щекам, будто бы плакали они вместе. Плакали одними слезами на двоих. Он осторожно убрал окоченевшую руку мальчика со своей талии, и, приподнявшись, взял со стола второй шприц, который он приготовил для себя. Некоторое время он как загипнотизированный смотрел на кончик иглы и, слегка покачиваясь, бормотал что-то себе под нос. Бледные иссохшиеся губы, из которых кто-то словно выпил жизнь, едва шевелились, серые глаза были тусклыми как грязное стекло. Потом Кристиан устроился на прежнее место возле тела и осторожно ввел себе в вену поблескивающую иглу, наверное,  пообещавшую ему что-то хорошее. Опустошенный шприц вывалился из его ладони и беззвучно упал на грязный ковер. И после вдруг зацвели цветы. В городе царило оживление, шелестел ветер, и все жило и пахло запахами жизни. По пыльной дороге спешило перекати-поле и исчезало где-то вдали. Голоса в домах и на улицах говорили, что город ожил. Его раскрасили и вернули к жизни. Тут и там стояли  улыбающиеся, цветущие красивые люди и махали кому-то руками. Кристиан, юный и счастливый, спешил к ним навстречу... А потом солнце стало печь так нещадно, что вся картинка вдруг смазалась и поплыла, как воздух над перегретой дорогой. Улыбки людей скривились и застыли в болезненной гримасе. Кристиан прибавил скорости, чтобы успеть добежать до них, но все исчезло, как только он оказался совсем рядом. Краски сошли с города так, как будто он был раскрашен акварелью, а после тут же облит тысячами ведер воды разом. Он стал таким же как был. Дома, заколоченные и брошенные. Пыльные, запорошенные песком дороги. Безветрие, безлюдность и дверца ограды, болтающаяся на одной-единственной петле. Одиннадцать пустых полотен в гостиной. Грязные занавески и два тела, лежащих посреди комнаты на диване. Остатки кокона, стекшего слюной по щекам Кристиана. И вжик-вжик, вжик-вжик, вжик-вжик…

дописан 24 сентября, 2010.


Добавить в альбом

Голосовать

(Голосов: 1, Рейтинг: 5)

Обсуждения и отзывы

Туры в Хорватию и Черногорию

18+
Продолжая пользоваться сайтом вы даете согласие на обработку ваших персональных данных и использование файлов cookie.
Ознакомиться с нашими соглашением об обработке персональных дпнных можно здесь, с соглашением об использовании файлов cookies здесь.
© «МегаСлово» 2007-2017
Авторские материалы, опубликованные на сайте megaslovo.ru («МегаСлово»), не могут быть использованы в других печатных, электронных и любых прочих изданиях без согласия авторов, указания источника информации и ссылок на megaslovo.ru.
Разработка сайта Берсень ™