планета Поэтян и РасскаЖителей

Стихи,Поэзия,Поэмы
«"За стеной" Поэма, книга первая»
Сергей Минин

Логин:
  
Пароль:



"За стеной" Поэма, книга первая

СЕРГЕЙ МИНИН
За стеной
Ростов-на-Дону
2012

3 За стеной
УДК 82
ББК 84(2 Рос=Рус)6
М61
Минин С.
За стеной: Стихи / С. Минин. – Ростов н/Д: ЗАО
«Книга», 2012. – 80 с.
ISBN 5-
Автор – профессиональный дирижер, композитор,
поэтому его стихи как бы озвучивают философскую суть
обычных человеческих эмоций и стремлений.
УДК 82
ББК 84(2 Рос=Рус)6
ISBN 5-
© Минин С., 2012
М61



Сергей Минин

        За стеной

                       ПОЭМА
             книга первая

                      

Пишу всегда один и только ночью,
Когда не то, что люди, – спит конвой.
И псы не докучают в обесточье
Периметра запретки: вой, не вой.
День – не союзник. Днём совсем другой я:
Я не фанат кайла и молотка,
Но перевозбужденье трудовое
Зачахнет, оскудей моя рука.
Пишу.
В углах похрустывают тени
Бесстрастных до суда и дела крыс.
Им можно всё, они вне подозренья.
Шныряют, хоть убей их, сверху вниз.
Решусь, уподобляясь лицемеру,
Я контуры помпезные принять,
Чтоб передать Софокла и Гомера
В транскрипции на камерную «мать».
Пишу, коль узнаваемы все  жизни
С корней до крон под исповедь листвы.
И жаль, что зарифмованные мысли
Живут не дольше бдения совы.
Пишу, пока стекают по «ресничкам»
Сосульки к лету, в зиму духота
Под крик «кукушки», вяло и цинично
Под видом «пасок» скинувшей года.
Пока мир спит ладонями на ветер
Вдали, как островок, я попрошу:
- Дай Бог Вам при дневном увидеть свете
Всё, что пишу. Понять, о чём пишу.

                                               I

                
                                         « …Если я сказал Вам о
                                          Земном, и Вы не верите, –
                                          Как поверите, если буду
                                          Говорить Вам о Небесном.»
                                       Иоанн, 3:12.


1.1

Мне этапом рассказывал старый еврей
Соломон Моисеевич Басов.
Не спеша говорил. Под ладонью своей
Фильтровал непечатные фразы.
Нараспев говорил, седину вороша
На когда-то, - он  хвастался, пейсах.
Он слова удивительно ёмко мешал,
И простым откликался «еврейцем».

Как всегда не спалось.
Изо дня духота
В ночь сочится  зловонною жижей.
На полу, «шконарям» кто лежит, кто и так
Примостился.
Ленивые мыши
За карманом карманы «шмонают» хвостом.
Храп и бред увертюрой до  гимна.
Вот под эти меха, до поры не знаком,
Дрогнул голос, как дёрн на могиле:

– «Извиняюсь, что Вас отвлеку от письма.
Вы, я вижу, не с Питера, может?
Может, здесь я за Вас ошибаюсь весьма?
- Тут все очень ужасно похожи!».

Свесил ноги из облака сизой махры.
- Чем не тот, кто хранит эти нары?!
Чем не автор, сошедший узнать изнутри
Этот мир, столь же вечный, сколь старый?

Пожевал подбородком и долго смотрел
Сквозь кирпич пересыльного гроба.
Что там было: - повал? Оправданье? Расстрел?
Может, радость свободы озноба,
Так, что колом язык и стекло на щеках,
Пальцы в  «шубу»  безжизненной  лапой?
Рёбра тенью стучалась в ребро косяка
Под рентгеновской камерной лампой?
Так молчал он, что лязгнул затвором кадык,
Протолкнув свою порцию кома.
Обвивался петлёй над ключицами дым
И сжимал, как давнишний знакомый.
Где-то ахнула дверь под железным ключом,
Испугав коридорные эха.
Вздрогнул дед, так внезапно в себя возвращён
Из дороги от смерти до смеха.

1.2
– «Да, – тряхнул головой:  
Я глубокий старик,
Мне Вам врать я не вижу почёта.
Мне дороже того, что в матне, мой язык.
Чтоб отсохнуть ему, если что-то».
Говорил:
– «Я сейчас Вам на маму божусь, –
А её уважали соседи!
Я Вам даже здоровьем покойной клянусь
Обожавшей меня тёти Бетти!
Скажут все за меня: я был честный портной
И со мною здоровались очень.
Я такие шил шмотки, что Боже ж ты мой!
Помнят Басова белые ночи!
Я имел мастерскую и дело имел,
Всё по чину, разряду, исправно.
Никогда, Вы заметьте, худого не смел
Ни урядник сказать, ни исправник.
Сына  тайнам кроенья одёж научал,
Дочь отдал на игру по роялю.
На молебнах  с семьёй регулярно бывал,
Дома мудрых людей собирали.
Боже Вас упаси, чтобы пьянствовал я,
Чтоб унизил кого-нибудь первый!
Чтобы в мыслях супруге своей изменял!
- Кто мне даст эти лишние нервы!?
Одевал я артистов, учёных, послов, –
Всякий образ по-своему дорог.
Было столько изящества – не было слов,
И духовен был Питера город.

Как умел говорить мой родитель родной, –
Тихо жил и преставился скромно:
– «В жизни, мальчик, не вечно ни что под луной.
Лишь бессмертно искусство, запомни».
Ну, так вот:

– Как-то осенью тёмная ночь
Разразилась в ужасном скандале.
Так ругались на улице, что даже дочь
Спрятал я у соседа в подвале.
Все куда-то бежали, кричали «долой»,
Выражались, так, то ж - конец света!
Слева раненый, справа душевнобольной
Приставали к прохожим с советом.
Мы тряслись до утра, не смыкали глаза,
Даже громко чесаться боялись.
Только я к занавеске смотреть подползал:
Кто уже? Где ещё? Что осталось?
Утром вышел. Шуршали на стенках листы,
Пахло смертью, летали газеты.
Были вырваны камни из всех мостовых.
Спал матрос, чрезвычайно одетый.
Я ходил по руинам, я плакал и звал.
Тут же целая жизнь, что упёрли!
Что случилось, я может быть, и не узнал,
Не очнись этот потц с лямкой в горле.

Видит – я, и кричать начинает:
– «Ты что
За мошну за свою ухватился!?
Или в правду не знаешь, лукавец, про то,
Что великий октябрь совершился?
Что теперь все равны и для всех всё равно,
Кто попался, - тому и поддали!
Люд свободою пьян и все лавки давно
Не со зла, так с нужды разокрали.
Если всё же ты контра, зажидочный рот,
Пролетарским чутьём не пронизан,
Отдавать не желаешь, – пожалуй в расход.
Мы таких не берём в коммунизм.

– Места нет там для жадных, запомни про то.
Будут  равными  сёстры и братья.
Там трудиться и жить предстоит ни за что
На едином для всех предприятье.

Представляешь, как будет: проснулся – труба
Заводская зовёт тебя к жизни.
Выходи, улыбайся кузнец и рыбак,
Пекарь, токарь, – могильщик царизма.
Все за каждым в едином полезном строю
В проходную, как вроде на праздник.

Дали  «бубен», – ступай после смены в свою,
Не страдающую от соблазна,
Дорогую семью и вожатых плоди,
По наследству вводи дисциплину.
Ни долгов, ни запасов! Зачем, – погляди,
Коли поровну всем из огромной бадьи?
- Кто же миску у брата отнимет?

Все обуты, одуты, - один к одному!
Нет ни совести, ни озарений.
Все – в забой! Все в кино! Не живётся кому, –
Все в тюрьму:  мать, отец, – без стеснений!

А врагов, что, конечно, решатся мешать
Нашим целям великим и планам,-
Всех сотрём в порошок!
Мы себя уважать
Их заставим петлёй и наганом.

Всех попов – наркоманов, - в один монастырь,
И, прости меня Господи, к чёрту.

Тот крестьянин, который протёрся до дыр,
Нам союзник, по нашим расчётам.
Есть в деревне другой групповой элемент.
Тот и пашет, и жнёт, как захочет.
А понять не желает текущий момент,
Кол на брата дырявого точит.
По добру он добро не отдаст, он такой.
Торговаться ж не будем, не горе!
Раз не хочет быть равным, – сровняем с землёй.
В корень зреть не желает, – под корень!

Всех артистов, поэтов, певцов – под забор,
Пусть на заднем танцуют проходе.
Будут гадости петь, – есть иной разговор,
Ты видал уж, как он происходит».

– Как же так? Как же быть? Но ведь это ж, – конец!
– «Да!» – тот щёлкнул ногтями  по «фиксам» .
- Всем конец, кто не с нами.
А ты – молодец,
Вижу я, что в тебе не ошибся.

А пойдём - ка к товарищам:
- Ты, посмотрю,
Весь трясёшься. Наверное,- страшно:
Без винтовки, один…».

– «Не боюсь!», – говорю.
– «Во, герой! И, –
Сознание наше!».

1.3
…Я не помнил себя. Я не помню пути.
Как  я куртку скроил комиссару?
Что-то я пришивал, стали руку трясти…
А очнулся  вот  только на нарах.

Что стряслось, я узнал на вчерашнем суде
По  вопросам:
– Как я оказался
Среди верных сынов большевистских идей?
– С чем в атаки ходил? С кем сдавался?
– Чьё задание я выполнял, Днепрогэс
Цементируя кровью и глиной?
– Кто травил анекдот про отравленный лес?
– Как родителям целился в спины?
– Что за цели такие преследовал я
Вакцинацией страха народов?
– Из чего состояла доходов статья?
– Где закралась она от приходов?
– Для кого рылись рвы? Кто сжигал урожай?
Заворачивал реки к высотам?
– С кем я выпил Арал? Кто орал «заряжай»,
Когда вышел на рейд «Пятисотый»?
– Чьим мазком подытожены радости лиц,
Эшелонами  мчавших к востоку?
– Где и сколько успел написать небылиц
По истории? Где их истоки?

Всё не мог «докурить»  желтоокий  судья,
Чем я дух омолаживал в теле,
Что имел я с доносов, предательств, нытья?
Солженицына с кем «доблядели»?
Где зарыта собака с космических троп?
Кто забылся забыть про Чернобыль?
Кто ещё Мандельштамам сколачивал гроб,
Как Высоцкий умчался из гроба?
Кто был прав, кем был Лев, чем маршрут нанесён
В стратегическом плане болота?
Кто последний за водкой, кто крайний за всё?
Где  прописка?  Где  справка с работы?

…Я в последних словах не имел что сказать.
Я молчал на весь мир со всем залом.
Кто действительно мог бы меня наказать,
Вероятно,- уже наказал он.
Он лишил меня памяти, разума, слов, –
Тут всё ясно и без экспертизы:
Невменяемо вжившийся в жизни,
Я за всех отвечать, - не готов.

2

Кому судить на этом рубеже?
Кто подал свой альтино: - «честь имею!»?
Не вы ли, с бледноликими клише,
Латающие  красную  идею?

Удельные без дела,- может, вы,
Наследники подследственных магнатов?
А может вы,- отцы дегенератов,
Играющих с пелёнок в кандалы?

Кому винить поруганный народ:
Не вам ли, умертвившим его память,
Чтоб он тащил отечество вперёд
В венце, надёжно скрепленном шипами?

Кому из вас, пресытившихся в долг,
Пришло швырять объедками в кормильца?
А совестливить нищую за то,
Что в триколор не вся смогла вместиться?

Кому судить на этом рубеже,
Когда подсудны все, включая судей?
Когда в любой из гордо – нищих судеб
Позор страны вмонтирован уже?

Быть может, - вам,
Мечтавшим  на века
Заполнить память оловом и водкой?
- Чтоб проще вдохновлять одною плёткой
Оркестр из серпа и молотка.

Кому карать досталось: - может,- вам,
Укравшим счастье верить праву воли?
Отлившим из брони колокола,
Чтоб  в митинги  – без  совести, по воле?

Не ваш ли это, праведников, жест:
Публично всем народом причаститься?
За что  и перед кем, и как  виниться
Дожившему на этом рубеже?

На острие бредового «ура»,
Где призрак строит мёртвые колоны,
А  Русь  растит согласных миллионы
Для очереди в страшное вчера.

Кому судить на этом рубеже?

3

Дед забылся. Крадётся весёлый паук.
Будут письма. А может конвой и этап.
Да и хрен с ним.
Как дочь моя с маминых рук
Спрыгнет мысль на тетрадь и уместится так:

– «Ну, здравствуй, дорогая моя девочка»…

Остановился. Что ещё сказать?
Вопросов нет. Ответы – звенья цепочки.
Сомну письмо. Скурю письмо опять.
Списать, как у других, чтоб до паралича
Сразить и адресата, и ментов?
И так начать:
– «Я вовсе не от Танича,
Я из других, неизданных стихов».

А лучше так:
– «Рыдаю я, любимая!
Храню Ваш профиль там же, где «весло».
Посылочку б от Вас, а лучше бы моё
Супружество на Вас. Мне не везло
На толерантных к счастью сострадания.
Конец без Вас! Да и без Вас – конец.
Романтикой гружён, как наказанием.
Нафарширован  «нифелем», сказаньем,
В понятий пониманья «невтыканьем».
Свиданья жду. Возьмите под венец!».

А можно так:
– «Промчат года печальные,
Я отупею, сгорблюсь, но тебя
Единственную и сакраментальную
В кармане буду нежить, теребя».

А вот:
– «Пускай моя могилка ранняя
Мозгов твоих оправдывает жуть.
Я «крякнул».
Ты чеши домой, незваная.
Гранёный опрокинуть не забудь».

И всё же:
– «Дорогая моя девочка!»
Я оставлял на всём своём пути.
Сомнений перепутанная цепочка
Спадает до креста с моей груди.
Так хочется, чтоб помнили и слышали,
Всё остальное – тлен да суета.
Плато  эмоций – каждому  возвышенно:
Отвергнет высь, – раздавит пустота.

Жена моя и дочь моя!
Как верю я
В предназначенье вашей красоты:
Остаться неподвластным искушению,
А петь,
И  слышать сердце и мосты.

…Опять я не сказал чего-то главного,
А что, никак не вспомню, хоть убей…

Простить меня не сложно, долго жданного.
Дождаться, не прощённого, трудней.

4
Не думай, моя девочка, что проволокой
Опутав мысли, совесть я связал.
А письма ты не ждёшь все эти годы, так
Не потому, что я их не писал.
Я их писал. На всём, что не исписано.
И днём, и ночью. В радости, бреду.
Я помню всю тебя светло и искренне,
И верю, как в себя, как на беду.
Не злись, раз не получишь ты ни весточки, –
Они все тут, в моих черновиках.
Ты их потом найдёшь в тетради в клеточку,
С ответами к вопросам на листках.
Я не пишу волшебными чернилами:
- Всё то, что петь не учит и летать
Я промокнул  глазами, моя милая, –
Его забыть нельзя мне, ни предать.
Любимая!
Однажды, словно тайну, мне
Шепнёт твой взгляд, с моим совпав на миг,
Чтоб  письма неотправленные длинные
Вместить в один короткий чистовик:

- « Здравствуй, сероглазая кровинка,
Хрупкий стебелёк в оконной вязи.
Второклашка. Мамина слезинка.
Вольница умчавшихся фантазий.
Здравствуй, восьмилетняя ладошка,
Годы растопившая за вечер.
Здравствуй пятипалое лукошко,
Кулаки собравшее на встречу.
Здравствуй, непридуманное чудо,
Тайна  уникальная творенья.
Мудрость, не спросившая, откуда
И за что вычёркивает время.
Здравствуй, безответная загадка
Искренность утратившим в гордыне.
Чёткая и  честная оглядка
В вечное глазёнками своими.

…Время для сказок врастёт небылицами под гору.
Бремя познать всё сполна в этой жизни роздано.
Ну, а пока ты по миру идёшь, а не по миру, –
Слушай, дочь моя: ты уже взрослая.

Мне для познания тайн не хватает последнего.
Только тогда я смогу обещать невозможное:
Телом своим я заполню воронку наследную.
Душу доверю тебе: ты уже взрослая.

Слушай:
Великим умом и великою верою
Вложено в суть человека земное и звёздное.
Сложено много голов, и ты вовсе не первая,
Кто вопрошает, закинув её к небу грозному.

Видятся чёрными дни лишь слепому и лешему.
Светлый же только полёт у безумца и пьяницы.
Конному видится дальше, чем смертному пешему.
Мудрому не всё равно, кем он в песне останется.

Знать бы тот вещий предел, где кончаются
Роз края,
Где обрывается  танец и хвалятся ножнами.
Предупреди же его,– ты уже взрослая.
Ты не суди, осознай: - что святое, где ложное.

Выделан вётлами путь у глупца и отшельника.
Выстлан полынью ночлег у монаха и зодчего.
Если ты мыслишь себя без креста и ошейника,-
Дерзость мою прихватить не забудь, среди прочего.

Не сторонись чьих-то слёз, голошенья и немощи.
Не притерпись к чьей-то крови, доставшейся
Розгами.
Знай:  
Невозможно бывает совсем быть
Неверующим.
Если ты веришь в себя, – ты уже взрослая».

5
Ухожу потихоньку
В дым сигаретный.
Но спешу. Так спешу, – не догоните.
Я с цепочки иконку
Сниму на рассвете.
Не скажу, для чего: - не позволите.
Затворю я тетрадь
Цвета долгой разлуки,
Не  стремлюсь в  послесловья,- пустое.
Попрошу передать
В материнские руки:
- Ими вынянчено предисловие.

Оглянусь, расставаясь, на мать.
Не грусти, что не стал чьим-то вздором:
- Ты-то знаешь меня, о котором,
Будет день, суждено будет знать.
Не беда, что не так, как у них.
Не судьба, раз не то, что хотелось.
Жизнь мою, при которой не пелось,
Всё равно я закончу, как стих.

Оглянусь, расставаясь, на мать,
Ей приют попрошу у иконы…
Не кори же, что жил без поклона.
И во след не спеши отпевать.


             II

Дел фрачных мастер был, видать,
Ровесником Помпеи.
Такое станет вспоминать,
Подумаешь,- болеет.
Всё находил в мозгах своих
Извилины такие:
То он племянник Навои,
То дядюшка Батыя.
Знал он все тонкости интриг
От  Посполитой Речи.
Как очевидец, вёл старик
По Куликовой Сече.
Владенья речи и ума
Опутывали души…

Я благодарен, что свела
Судьба его дослушать.

Чуть стоит даты подзабыть,
Столетия, мгновенно
Он вас готов препроводить
В подробности момента.
Рассказчик был он неплохой.
Но как умел он слушать!
С наклоном, вроде бы глухой,
Внимательно, радушно.
Зачем ему запоминать,
Казалось, всю проказу?
Ответ, он говорил, лежать,
А не висеть обязан.
Мать не корил в предательстве
В  склонении  «соси».
Не морщился ругательствам:
Из  них фольклор Руси.

1.1

Многоэтажный старый дом
К Советской улице фасадом.
С большим, с воротами, двором.
С простым, без пошлостей, укладом.
Был тесен круг, но ясен мир
День изо дня, из года в годы
Жильцам почти, что ста квартир:
Не все пусть вышли из народа.

Любой знал каждого в глаза,
Кто дышит чем и кто что носит.
Про всех мог каждый рассказать,
И написать, когда попросят.
Был общим стол, хоть не нужда,
И дни рожденья через вечер.
Пел репродуктор без вреда
Всё тот же марш под те же речи.

Всегда открыты настежь двери:
Кого стесняться, что таить?
Был уважаем в равной мере
Кто мог подать, кто смел просить.
Бывали жуткие скандалы,
Взмывали с веник языки!
А после – хохот и мангалы,
И стопки по двору с руки.

И пелись песни: ночь, полночь,
И не косился участковый.
Он свой был,  вежливый, толковый,
И сам в кампании не прочь.

…Незабываемо легки
Свято – застойные вечери.
В костяшки бились мужики
До сил и мелочи потери.
И лица, лица.
Каруселью
Плывут из круга в новый круг:
- Сосед, товарищ, школьный друг, –
В немом, безрадостном веселье.

1.2
…Был брат. Был друг. Скупой сосед.
Два взлёта лестничного марша.
Был застрелившийся поэт.
Поныне здравствующий маршал.
Был грек – мясник.
Пенсионер
Секретного для всех значенья.
Доцент бессмертного ученья –
Седой почётный пионер.
Никем не понятый певец.
Хромой работник исполкома.
Из коопторга продавец –
В ломбардном теле тётя Тома.
Больной и лысый инженер
Райнефтегазмонтажспецстроя:
- Медбрат приёмного покоя
К его похаживал жене.
Ума лишённая блокадой,
Покоя, памяти, сынов, –
– Уж ей за пятьдесят давно,
А всё-то, – «Люба с Ленинграда».

Нельзя сказать, что их дела
Для нас являлись исключеньем:
Скорее, в разных исчисленьях
Их жизнь вдоль наших лет текла.

И мы, нескладные мальчишки,
От тягот взрослых в стороне,
Любили красочные книжки
О мирной радостной стране.
Сметали с глиняных героев
Следы убогих голубей.
Салютовали, кто взрослей,
А после собирали строем
Трубу, пилу, сковороду,
Макулатуру по помойкам,
Наклейки, марки.
Ну, и двойки,
Окурки, – в общем, – ерунду.
Чтоб не мешались под ногами
И чтоб не путались без дел -
Гордились передовиками:
- На сколько сдал, – на столько съел.
Любимых игр, – ты, мой ровесник
Меня поймёшь, – не сосчитать!
Все друг за друга, только вместе
В войну ли, просто что гонять.
Уроки делались в два счёта, –
Успеть бы всё переписать!
Отличник был всегда в почёте,
Его не смели обижать.
Ну, а когда случались драки
С соседней улицей, двором,
Не признавали нас собаки
В пути из схватки на порог.
Случись  такое  в день получки,-
За дверью снимешь башмаки…
Конечно,  дома  будет взбучка.
Но что для сытых тумаки!?
Бывало выслушать не просто,
А то и просто не понять,
Как нервы и здоровье взрослым
Лишь мы одни могли трепать?

И всё же луч прикосновенья
Являет память, будто залп:
- Родные мамины колени.
- Отец, что так и не узнал.
Вот их, любых, в любую встречу,
Взметая пыль, не чуя ног,
Из многоликих улиц – речек
Обнять бросались, кто как мог.

1.3
Кто будет, – если будет кто,
Мою озвучивать эпоху,
Пусть бросит птицу под каток
И спросит: – Что такое «плохо»?
У тех, кто помнит хорошо
Безмолвье полного совдепа
В одной лавине, в порошок
С Камчатки и до  Кингисеппа?
Пусть спросит, как всестадный страх
Баранил дерзкие решенья.
Как было «можно» не вступленье
В святое общество «костра»?
А что  приказы и доносы,
Анкет, повесток, кляуз  пресс,
Психиатрия и угрозыск
Для тех, кто не стремился в лозунг,
Кто сам себе КПСС?
Пора мальчишеского счастья, –
Бесценный дар родной страны,
Переливалась  в  безучастье
Бездарно тонущей шпаны.

Брат старше был и подражаем
Во всех причудах, по всему.
Ходил за ним я всюду, знаю,
Не по заданию чьему.
Он появлялся, как из ссылки,
Когда другим пристало спать.
Как мог ему я отказать
В рублях железных из копилки?
Водил он с девками знакомства,
Домой бездомных приводил,
Кормил их, одевал, поил.
Доброжелательное домство
Потом шептало со скамей:
– « Ваш сын, соседка, славный парень,
Но вот друзья – ему не пара,
Пример не лучший для детей.
Вы б как-то с ним поговорили,
А то ведь, мало ли чего…»
Вот эти «мало ли» с того
Момента к нам и зачастили.

Дверь выла, словно на поминках,
Глотали пыль половики.
Входили ноги без заминки
А выползали языки.
Всех больше тужилось узнать,
Что там да как, пенсионеру:
– «Процесс не скоро? Не слыхать?
Какая пресеченья мера?»
Вот это грамотность и слог!
А что ответить, если столько
Ходило всяких кривотолков,
А смысл понять никто не мог:
- Зачем в ленкомнате пропала
Гитара утром до звонка?
Вся школа недоумевала:
- Что за зловещая рука?
Какие наглость и бесстыдство
Проникнуть тайно, без ключа,
В бытовку юных коммунистов
Где даже дух – от Ильича!

Затрясся в гневе обыватель,
Когда в бульварной пестроте
Вдруг показал доброжелатель
Того, что ищет горотдел.
Сыграли бурное собранье,
Потом бесшумный педсовет.
Решили:
- Только наказанье
Сведёт мальчишество «на нет».
Слюной, добытой красноречьем,
Аленьем глаз, биеньем в грудь,
Общественность чистосердечно
К перу взывала штык примкнуть.
К характеристике злодею,
Как правда, круглая печать.
Три подписи – три чародея.
Чего же боле: три меча.
А после – суд. И ветхий завуч
По воспитательным делам
В последний час держал экзамен
На смелость с духом пополам.
Но всё ж вгляделся кнут закона,
Сося от жути валидол,
В учебник с прищуром знакомым.
И грянул гром в дубовый стол!
А там, с чернильными рогами,
Хвостами, клочьями бород
Не стадо блеяло лугами:
Рвалось в салют политбюро.
Вот кормчий с трубкой – револьвером.
(Рисует здорово, подлец!)
А вот кощунство высшей меры:
Замучен «тройкой»  Бог - отец.
Вот докладная активистки, –
Спасибо методу «глазка»:
«В уборной в целях рвал не чистых
Доклад о пленуме ЦК».
Всё, спору нет: ему не пара
Ни пионер, ни детвора.
Он сам дошёл, чтоб на гитаре
Забыть играть пришла пора.

Смотрел с пронзительным чутьём
Я в брата худенькую спину
И всё осмысливал причину
Такой светобоязни в нём.
Как стало вдруг одним из следствий,
За что в четырнадцать он лет
Из мая, дома и из детства
Шагнул подследственным в рассвет?

Я видел, как сложила мама
Кольцо в платочек носовой,
Билеты внутреннего займа.
Свернула и взяла с собой.
Ждала её, и нет, и веря,
Слезоточивая родня.
Все их слова сквозь щели двери
Не ускользали от меня.

Сосед с женою Казимирой –
– Не без людей, Бог видит, свет –
Библейский подали совет:
- Немедля обменять квартиры.
Беспалый грек два дня подряд
Носил говядину бесплатно
И говорил: – «Пусть говорят!»,
И уходил походкой шаткой.
Вздыхала грузная вдова, –
Поэта  днями потеряла:
– «Я Вас не раз предупреждала,
А вы так это, – трын –трава».
Трубил, чуть еле на ногах,
Активный воин из мундира.
А Люба – дурочка квартиру
Пришла и прибрала слегка.
Раз инженерова жена
Звонила, пленница недуга.
А Галка, – классная подруга,
Призналась мне, что влюблена…

1.4
Был ярок мир. Был друг. Был брат.
Родной, единственный. И старше
На семь.
Сейчас подумать страшно,
Что нам в ровесники пора.
Так жизнь за нас распорядится
И старшим стану я.
Семь лет
Наш свет в глаза ему стучится
Сквозь с уголком фотопортрет.

Ну, а тогда? Тогда несла
Волна  течению отместку.
Круг перемалывал дела
Похлестче «саги о подвесках».

Три года:
Тридцать  шесть вопросов.
Три просьбы:
Помнить, ждать, и жить.
Три раза  «в честь туберкулёза»
К  объятьям  тропку проложить.
Как есть: со «шмона»  – на свиданье.
Контроль, ослабленный рублём.
Дороги, слёзы, ожиданья.

Всего нет смысла описанья, –
Наш гражданин и так знаком.

Три года вытерли колени
Мне перекроенных штанов:
Неправда то, что поколенье
Не знало радости обнов.
Хранились чистыми в комоде
Пальто, рубашка, башмаки.
Шептала мама: – «За три года
Он  вырастет,  как  мужики».
Мокала щёки рукавами,
Глотала горький  фтивазид.
Ей, видно, чудилось  вблизи
Всё то, что мы не догоняли.
– «Вернётся, даст-то Бог, оденем.
Семнадцать, – уж почти жених…».

…Шагал я в школу в понедельник
Нарядней баловней иных.

2.1
…Растревожит мне душу забытая  многоголосица.
На потухших щеках помутнеет золою слеза.
Я в себя закричу и в кулак ухвачу переносицу,
Чтобы Ваши слова мне, немому, не выжгли глаза.
И пока я молчу, не тревожьте меня, будто колокол:
- Мой чугунный язык Вам уже не настроить под медь.
Не казните себя, что былое созвучье расколото,-
Было вдосталь всего, для того, чтоб не мог он звенеть.
Я не с Вами, хотя среди Вас, дорогие и нежные.
Ваши хрупкие пальцы, боюсь, захрустят об мои.
Не качайте меня,- свою тень я не брошу, кромешную.
Я не стану метаться, ища отголоски свои.
Растревожит мне душу забытая  многоголосица.
Раскачает верёвками ветер багровый закат.
И тогда я решусь к колокольни подножию броситься.
И тогда вы поймёте, о чём мой всей жизни  набат.

2.2
…Однажды в Земской школе-интернате
Для умных, но не сильно так, детей,
У молодой учительницы Нади
Случился  стресс  и смена челюстей.

Когда явился следователь Вялый,
Язык ей доставали доктора,
Допрашивать поэтому не стали
И дело разъяснила детвора.

А было так:
На стенку в этом классе
Повесили в каникулы портрет.
Ребятам разгляделся в Карле Марксе
Какой-то им одним известный дед.
Учительница верно разъясняла,
Что знать должны и помнить все о нём,
Что, «всяка тварь» с него ведёт начало,
Мол, – он придумал, ну а мы - живём.

Со всем детишки дружно соглашались:
– «Да, знаем деда, он у нас такой!»
Сопели, пальцем всюду ковырялись,
Пускали слюни, в общем, – был покой.
Как только Надя вымолвить успела,
Что помер тот, кто был под бородой,
Такое началось, что полетела
Извёстка с потолка над головой!

Над ней (отметил Вялый) издевались:
О ней крутили пальцем у виска,
Визжали, хохотали, кувыркались,
Плевались из-за парт исподтишка.
А кто-то поумней да по-проворней
Под юбку юркнул под всеобщий рёв.
Кричали ей, что, – «нет, не помер дворник»,
Что «папа  Карла жив, да и здоров».

Что, каждый день, лишь кончатся уроки,
Они к нему в котельную бегут,
А он, всегда встречая на пороге,
– «Марс, щерти, – шипилявит, – в бендюгу!»

А там, среди лопат, ломов и тёрок,
По лысинам ладонью теребя,
Рассадит  всех и вкусных хлебных корок
Разложит угощеньем для ребят.
И вот, когда под дружное хрустенье
Пойдёт по кругу кружка с кипятком,
Расскажет им почти стихотворенье,
Беззубым пошевеливая ртом,
Про то, что и в истории влипал он,
В каких-то непонятках побывал,
Что, было время, бредил капиталом,
Что книжку, ясно дело, написал.

На все вопросы знает он ответы!
Что ни попросят – тут же смастерит
Их дядя Вася. Карла,– кличка это:
Как папа Карло трудится старик.

Весь мир с его подач для них понятен.
Рассудит все тормашки на показ!
А загостятся, станет провожать их
Да крикнет, да притопнет: – «Сагом марс!»

Пока всё это дети объясняли,
Забыла Надя всё, что знала ртом.
Так челюсти раззявила вначале,  
Что на очки оскалилась потом.

На шум и гам вахтёрша прибежала,
Директор появился и велел,
Чтоб завуча за самозванцем слала,
В больницу сообщила и в отдел.

Вот так всё было.
И теперь детишки
Жуют сидят запретный пластилин
И шепчутся, что слабые  умишком
Вот эти все, а вовсе не они.

Открылась дверь. И на пороге класса
В переднике из кожи и с метлой
Явился легендарный дядя Вася,
Укутанный до пола бородой.
Был он точь-в-точь, как тот, что на портрете,
Но выглядел солидней и смелей.
Смекнул, видать, что начудили дети,
И молча ждал кнута или сластей.

Был следователь Вялый не из нервных.
Но тут-то, – исключительный вопрос!
Затылок исчесал себе, во-первых,
А во-вторых измял сливовый нос.
Призвав к покою всех вперёд смотрящих,
Решение такое огласил:
– Считать того, с портрета, настоящим.
А этот, – чтобы бороду побрил.

Вздохнул народ, устав от процедуры,
Лишь дворник не стерпел-таки сказать:
– Я бороду, допустим, сбрею, дурень.
Умище – то: куда его девать?!

…С тех пор промчалось много зим и вёсен.
Повырастали малые в больших.
Учительница – главная в Культпросе,
А Вялый – генералом у своих.
Где интернат был,– котлован под стройку:
Площадка будет взлётная на Марс.

…Лишь изредка услышать можно только
В какой-нибудь котельной: – «Сагом марс!»

3.1
Скажу тому, кто думает сегодня,
Что  их судьбу  корёжит  чья-то месть:
- По взрослому  гони, по - детски спи  свободно
В стране, где вольно жить, – большая честь.

Давно, когда вела меня надежда,
Не знал я, к фраку мерея парик,
Что телогрейка, – русская одежда,  
Практичней, несмотря на моды крик.

Была любовь, как щука из колодца.
Не помню вкус: - горька ли, хороша?

Была и вера. Та, что в рёбрах бьётся,
Когда её подошвой тормошат.

Любого взять, и всяк тебе укажет     
Сакральный свет и в будущее нить.
Ты не проси, он сам тебе расскажет,
Что плохо, хорошо и чем запить.
Из смертных каждый праведник и правый:
Войди в дома, – не идол, так свеча.
Тот, мир нащупав, сразу шепчет «Ave»,
Тот спит и видит лампу Ильича.
Один с рожденья выпестован ложью,
Тому, – огонь поймать бы под золой.
Не знаю я: - язычник ли, безбожник?
Смеюсь я, грешный. Значит, Бог со мной.

3.2
Когда плита календаря
Захлопнет отпечатки пальцев,
В сугробах тропку проторя,
Я выйду в люд из Года Зайца.
Как будто в первый раз,- трамвай,
В окне вся праздника потеха:
Регулировщик, – внук Мазай,
Дружинники под козьим мехом.
Ягнята в алых петушках
Сорокам трогают колени.
Коты зевают из мешка
Подъездно – подворотной лени.
Светло в коробках лубяных
В мороз-то, – кто бы мог подумать!
Волчата с дятлами дружны,
Меняют шкуры на костюмы.
Вот мирно возится сова
С большими яйцами кукушки.
Осла и селезня подружки
В такси не могут засовать.
Примёрз романтик – попугай
Крылом к цветочному прилавку.
На хвост змее в одной удавке
Свинья, гусыня, горностай.
А мне тепло и хорошо
В своей, под цвет позёмки, шубе!
Зверинец – где бы ни прошёл.
Чу! Где-то кто-то что-то рубит.
Звенит  полночный дровосек,
Охотник  дремлет на привале,
Снуют,  мелькают в масках все
На новогоднем карнавале!
Уж скоро вынесут часы
К нулю наездников хрустальных.
Вдруг, вышел:
Красный нос, усы,
Папаха алой полосы, –
Секач какой-то генеральный.
Трясёт губой под бородой,
Хохочет искренне и пьяно,
Качает, дразнит за спиной
Мешком на палке деревянной.
Сгоняет белок с рукавиц,
С портков синиц, ватобородый,
А из мешка –  вагон  страниц
На уши сыплет хоровода.
Летят, кружатся, веселя,
Статьи, указы, бланки, свитки:
– «Лови, животный мир! Я для,
Я Вам, я всем, для красной книжки!»
Все рады: - кто вприсяд, кто вскачь,
Многоязычье, – просто чудо!
А сек, волшебник и ловкач,
Трясёт холщовою посудой.
Как разошёлся, – каравай
Метнул из под полы на руку:
– «Всем поровну, – кричит, – кусай,
И дальше передай по кругу.
А ты, товарищ постовой,
Следи, чтоб чавкнули по разу.
Чуть если что, сдирай долой
С любого шкуру для показа».

Что было после, – не успел
Сообразить я, потому что
Сосед, овца, вонзил в горбушку
Клыки в длину монгольских стрел.
Да и очнулся я.
– «Не знаю,
Кто Вы такой и путь куда, –
Ко мне вожатая трамвая
Склонилась робко, молода:
– Уж время, – скоро стукнет полночь.
Проснитесь! Нынче Новый Год!
Я Вас вожу три круга полных
В пустом вагоне взад вперёд».
…Такой вот сон. Чихнули двери.
Железом скрипнул поворот.
Молчал я и смотрел, не веря,
В снегов величественный ход.

4
Разлетятся сорочьи массовки.
Дыма думного в душу вкушу,
И забуду, когда эти строки
Напишу, и зачем напишу.
Если  скажут, что срок на исходе,
Тех, кто ждёт или жив, попрошу
Не мешать прикоснуться к свободе:
- Я вернусь, если снова решу.

Вы тогда, попрошу, - не жалейте,
Если есть, то живой воды:
- Мне всего-то глоток налейте,
С майским солнцем напьюсь на «ты».
Всё успеть разболтать бы зорьке!

Лепестками побега чист,
Соберёт весь налёт горький
Промокашкой июля лист.

А удастся, – услышу осень.

Зиму встречу к звезде лицом
Не из тесных бетонных просек
Пробурённых годами зон.
Дайте вьюге меня не лапать
В братских рвах у елшанских пней.
Не желаю от эскулапов
Экспонатом прилечь в музей.

И детей не лишайте права,
Коли долг позовёт, прийти
Не к просевшей от луж канаве
Вдоль величественного пути.

Дети вспомнят всех тех, кто  решится
Вновь душить их под треск тирад:
- Не получится «чувств» добиться
Сапожищами в слом ребра.

Всё ж великое в нас безмерно,
Так свершится, какая быль:
- Развернёмся, - и поступь первых
Превратится в последних пыль.
Лица мерим, – одним аршином.
Без предела, – молва и лесть.
Ну, а месть, – это Наша Месть:
Помнят все со времён былинных.

Воевать ли кого – всем миром.
Помирить ли – то всем селом.
Пить, – до смерти. Носить, – до дырок.
Жрать, – от пуза. Судить, – клеймом.
Слёзы - лить, поклоняться – в пояс.
Спорить, – только до хрипоты.
От того, может, нам и совесть
Всё на лбы раздаёт кресты?

Есть ли шанс в беготне и склоках
Стать доступными для тишины,
Замолчать о чужих пороках
На качелях своей вины?

Я не просто пишу:   я знаю,
Что, утратившим меру, нам
Никогда не найдётся мая,
Где есть место живым цветам.

Будет снова сценарий прежний,
Мужикам коли путы жмут:
Бабы их,- високосно грешны,-  
Всем «святошам»  манды  дадут.
В их лукошках есть всё к закуске,
По - гробы коль  отчизну прёт.

Отпевать, – это так по-русски.
Русь пьянеет, когда поёт.

Вот бы стать ей  добрей, и выше
Всех  мощей одержимых впредь…

…Велико искушение выжить?
Не утратить  бы  дара  петь.

5

Свой день рожденья семьдесят второй
Справляла шумно развалюха – осень.
Роняла даты с календарных просек
На чёрный мякиш красною икрой.
Желала удивить она гостей
Забавами, весельем, угощеньем,
Салютами, парадом, гимнопеньем,
По-русски тройку запрягла коней…

Гуляла осень, словно молода,
Всё та же, вроде, девка – комсомолка,
А годы не оставили следа,
Лишь опыта прибавили, и только.

Являлись гости, словно из щелей.
Трясли ладонь подчёркнуто – любезно.
Хвалили стать. Желали долгих дней.
Шептали в уши что-то про «железно».

Кружила осень свой имперский вальс,
Подправив мощи алою косынкой,
Хватала всех, тянула в перепляс,
А кланялась до пола, по – старинке.
Гуляла осень, как в последний раз
И предлагала всем себя мужчинам,
Но спутала румяна с нафталином,
И получала вежливый отказ.

На всех бухла с лихвою припасла.
«Медвежью кровь» мешая с человечьей,
Хмелели гости, словно плыли свечи
По лавкам вдоль хозяйского стола.
Кому не лень, не вовремя менял
На граммофоне новые пластинки:
Всё реже были «Полюшки», «Калинки»,
Всё громче марши, конницы, броня.

Всё чаще за калиткой женихи,
Меха расправив, разминали глотки.
Уже разносят, одурев от водки,
Калитку кулаками мужики.

Уже кричат и ложками стучат,
Да нагло, что: – «Пора бы всё с начала!»

Виновница, кружась и хохоча,
Лила им и сама пила не мало.
Стирались лица в алчности страстей,
Летели в воздух лифчики, пижамы
Шпионов и стрелков из лагерей,
Интеллигентов, воров, судей, хамов.
Уже забыли место для нужды,
Когда: – Ура!
- На люди!
- К славе!
- К свету!
Какой же русский, если без езды?!
А что за барин, коли без кареты?!
Орали на возниц своё «даёшь!»,
Ломали кнут, но застоялый мерин
Одно лишь ржал комбедовское «врёшь»,
И в силу лошадиную не верил.

Но лезли и кряхтели ездоки,
Вминая в глину ветхую двуколку.
Отпихивали задних каблуки.
Передних добивали втихомолку.
Топтались по хозяйке в кураже,
Настолько было празднично и тошно.
Ползли на жопах, видя, что уже
Кататься с красных горок невозможно.

Вставала ночь.
Но занимался дом
От чьей-то трубки, тлевшей незаметно.
Зевало пламя и плевало метко
В толпу своим кровавым языком.
Испуганная, пальцами всю озимь
Держала, не дыша, одна она:
Свой день рожденья справившая осень.
Ложился снег. Ворочалась страна.

6.1
Бывает, так защемит, – вспомнишь мать.
И тянешь пальцы к месту, где стучится
Под белой марлей алая тюрьма,
Сочась татуированною птицей.
Горчит глоток споткнувшегося дня
Впотьмах мирка, усиленного криком.
Кому – по ту, по эту, – для меня.
Но, в сущности, без разницы великой.
Падёт закатом ржавое ядро
И свалится в расплющенное жерло
Не то колодца с видом на ведро,
Не то души, бездонной совершенно.
Вернётся мысль из замкнутых пространств
В круги своя, стреноженные в даты,
И ужаснётся участи костра,
Ориентиром тлевшего когда-то.
Сомкнётся мгла, отчаянье суля.
И ухнет сыч, и съёжатся туманы.
И столько раз обещанная манна
Позёмкой зазмеится на углях.

6.2
Помню я, ты вопрос задала:
– «Почему ты не пишешь о Родине?
Всё глаза, небеса, купола…»
Это было на праздник, по осени.
Я тебя не расстроил тогда,
Хоть и верили мы уже в разное.
Промолчал я:
Твоя правота
Просто выбрала ось несуразную.
Нанизать на меня кружева,
Не смогли б, ты же знала, ни мнения,
Ни суды, ни сума, ни молва,
Ни кентов, ни ментов «наставления».
Жаль твоих, мама, чаянных лет.
Я у цели, похоже, сознательно.
И, украв у свободы, ответ
Дам тебе в этот раз обязательно:

- Я проснулся в ознобе бешенном,
Весь запутанный простынёй,
И увидел себя отверженным
Не  Создателем, а Землёй.

Где метались сомненья первыми,
Ощутил я всю тяжесть плит,
По которым дробился нервами
Мозга взорванный динамит.

Видел, как обречённым пленником
Краем скользких от крови троп
Волокут на жёстком ошейнике,
И всё чаще целятся в лоб.

Вековые могил исчадия
С воем псиным смешали стон:
- Нет от смерти пути к зачатию!
Не шипел, - хохотал   закон.  
И, краснея клыками стёртыми,
Чавкал кодексом строй жрецов,
Притворяясь живыми мёртвыми,
Чтоб  казаться  живей мертвецов.
И грозила вся тварь распятием,
Крест вколачивая в вулкан.
Но  вздохнула Земля до  мантии,
И  рождался, чтоб жить,  океан.

Лишь от молний до грома взрыва
Время есть к осознанью дня.

Снова я головой к обрыву.
Снова бездна зовёт меня.
Чтоб, очнувшись в ознобе бешенном,
Вновь запутанный простынёй,
Мне увидеть весь мир подвешенным
Между  истиной и судьёй.

…Я видел Россию в бреду.
Я, став рядом с ней на колени,
Молился за всё поколенье,
С которым пришёл и уйду.

Я видел Россию в огне.
Среди не рождённых и павших
Я без вести сам был пропавший,
Когда полыхал вместе с ней.

Я видел, ей залили рот.
Я выл и хрипел вместе с нею.
Я видел Россию во гневе,
Всходившую на эшафот.

Я видел, что стоило сил
Ей стать отлучённой от неба.
Я б русским, наверное, не был,
Коль сам бы себя не казнил.

Я видел Россию в себе.
Во мне её совесть и доля
Виски разрывала от боли
По нашей, как тёзка, судьбе.

III

1
Убегая в берёзовый край
Среднерусских равнин,
Отсекает ликующий май
Металлический клин.
Тут другие  деревья: - столбы
В штабелях за стеной.
И их груз мне не скинуть, что бы
Ни случилось со мной.

Телеграфные вожжи, вонзясь,
За контакты схвачу,
Чтоб летела обратная связь
Сквозь  меня по плечу.
Чтобы в точках – тире сохранить
Позывные  свои
Мне нельзя провода отпустить
Без остатка крови.

Мне держать и держаться за них,
Замыкая собой.
Мне опорой стоять для таких,
Кто  повязан  с судьбой.
Не «морзянка» зашкалила пульс,-
Нервы мыслью искрят,
Выгибая в параболы пуль
Струн  расстроенных  лад:
- Ряд озвученных  в почерке  лет.

Голосами шестью
Мой аккорд прозвучит  наравне
С безысходностью.

2.1

Вся хата ждёт воспоминанья
О том, что будет, даже.
Хотя, раз по сто склонен на день
Прогнать «по делу»  каждый.
Но больше всё по прошлым,
Придуманным, порожним,
Подслушанным, украденным,
Убогим, замечательным
Историям живёт тюрьма.
Спектакль  монтирует сама.

Такая быль: твоя статья –
С сухими цифрами колонка.
Стена ж черту подводит тонко
Под  «достоянием»  пера.
Ты как сюда шагнул: с нуждой,
С отвагой в жопе, в голове? –
Сам знает каждый за собой.
А тайна в хате – шанс вдове.
Вот и кликушествует в тех,
Кто для других собой не ясен,
Распространенье всяких басен, –
Своих латание прорех.
А как бывает невозможно
Узнать за темой анекдот?
Как булкоброд и долборот
Метлой черта подправит ножик?
Я поэтической строкой
Не  вправе жертвовать для многих,
Кого встречал. Своей рукой
Швырял и буду их под ноги.
Жаль в послесловье матерей,
Молящих сук для сук у Бога:
Не потому, что фарисей,
А потому, что петель много.
Пройдя насквозь весь сложный шурф,
Собрав  подробности людские,
Я понял, как толкают  в спины
Схватившихся за тонкий шнур, –
Бикфордов шнур к законам  нашим
Из недр гремучих.
Там – народ:
Ровесник, сын, отец и даже
Какой-то без вести пропавший,
И тот, кого рожденье ждёт.
От  тусклых  глаз,  – тоска хотений.
Заботы,- выспаться, пожрать.
Продолжить нищий род.  
Насрать
Вокруг:
- Для поколений.
Конец единый. Надо ждать,
Что скоро в рамку «завтра» вставят.
Не надо «светлое», а то
Воспеть  да вылизать заставят…
Говно, – пускай.
Шедевр зато.

2.2
«– Не! Я бы так не поступил,
Как древний астроном Джордано.
Мудак он был. Я б намутил,
Как перед следствием недавно.
Мне говорят:
– Ты пьяный был,
И сидя спал весь день в подсобке.
К станку два раза подходил,-
Забрать стакан и класть спецовку.

Во врут! Спецовку я продал,
На что и пил.
И я им с ходу:
– Пусть скажет сам, кто всё видал,
В глаза трудящему народу!

Тут встал один, Кузьма Лукич,
И стал клеймить меня, беззубый.
А сам же – настоящий бич
И третий год мне должен рубль.
За ним критиковал Степан,
Что я изгадил душевую.
А сам Степан-то, – хулиган,
И бьёт жену свою живую.
Потом порочил бригадир,
Мол, я прощался нецензурно,
И что бросал в него гарнир
И полную окурков урну.
А про себя ведь промолчал,
Как потом политы объедки
Он каждый божий день таскал
Своим свиньям, и для соседки.
Гляжу, -  очкастый комсомол
Грозится вымпела отнятьем!
Молчит, подлец, что женский пол
Ему не мил и не приятен.
Уборщица кричать взялась,
Что я по ней раздвоил веник.
А муж её, обходчик Влас,
Не партизан был, а изменник.
За ней глумился инженер
Над юностью моей нетрезвой.
А сын его, хоть пионер,
А пишет гадости в подъезде.
Рубил ладонью крановщик,
Хоть в ЛТП бывал три раза.
Желтел партийный кладовщик,
И гирей мял синяк под глазом.
Вот тут-то встрепенулся я:
Мол, – впредь того не повторится.
Поклянчил отпуск на три дня,
Чтоб осознать и повиниться.
А сам быстрее в магазин.
И так от совести нажрался,
Что и не помню, где бродил,
Как к ручке нынешней добрался?
А отпуск мой из года в год.
А я – по весям и по далям
Всё глубже ухожу в народ,
В его умы, в его детали.
Бывало, грелся у костра.
Сегодня можно и без света…
А Бруно был-таки дурак.
Сожгли его. И что нам это?

Вот смог же я, не жертвуя собою,
От молота метаться до серпа!
«Прослойка»  же  с засосами конвоя
Выплясывала исповедь раба.
Мы взвешены и смерены по ГОСТу,
На каждого с рожденья есть заказ.
Для нас администрация погоста
Не выделит именья: не до нас.
Темнить не гоже, – не на том мы сходе
Где помнят про живого мужика:
- Мы дали развести себя педоте
Одним забором на две ИТК.»

…Шипел  окурок об носок.
Дремал философ, улыбаясь.
Его бревно, – пути итог,
Дымило, пальцами  кривляясь.

Но, отшатнувшись, небосвод
Берёг растерянно и странно
Холодных искр  круговорот
С костра бессмертного Джордано.

3

Угомонились арестанты прямо кстати.
Кроме поэта – музыканта – татя.
Подправлю чифиром мотор и, – с Богом!
Тех, кто не просится в стихи, – сегодня много.
Тут встретишь всё. Нарочно, – не осмыслишь.
Поэтому, сидишь вот так и пишешь.
Транзит – в тот свет колодец пониманий.
Размен воров на бабки и названья.
Этапы молдаванских наркоманов,
Беседы их с блатными туркестанов.
Тут зубы к глотке подбирают лихо.
Теряют честь, кто радостно, кто тихо.
За каждым в хате не игрушки: дело.
За что-то, хоть и не за что, но сел он.
И, как тут ни тасуйся, – прямо, кругом,
Проявится в походке даже сука.
Я видел, чем она, паскуда, дышит,
И знаю, как не дать ей шанса выжить.
Похоже, от чертей болезнь всё же, –
Под шкуру с чёсом заблудиться может.
Здесь не в халатах рассекают воздух:
Его тут мало. Не дадут без спроса.
Спасибо Родине, – я житель всяких улиц.
А то писатели с Арбатов, было, гнулись.
Хвала труду, – я рос не хилым малым.
Не скрою: без ума да сил подмяли б.
Советам слава, – я умел их слушать.
Система-то одна, – язык да уши.
Вот и язык не пионерский галстук:
Задушит сразу, если кто попался.
То, что осанкой я от статуй парков, –
Гребцов с горнистами на мне ремарка.
Благодаря заботам неустанным
Был наделён  влечением  к познаньям.
Я овладел профессиями века,
И даже тем, что чуждо человеку.
Из оргий очутился во солдатах.
От армии трезвел в пансионатах.
Мне в ВУЗе страстно ставили экзамен, –
Я рад был, а декан душевно ранен.
И выгнали без очереди тоже:
Я не смотрелся среди шерсти в коже.
Зато успел я много к перестройке:
Одним ментам шарад оставил столько!
В аспирантуру привезли заняться очно, –
Учителем решили сделать, точно!
Мои коллеги в учрежденье, хоть не хамы,
Но гребень сносят сразу с потрохами.
- Мы докторскую делаем работу.
И тема вечно трепетна:  свобода.

4

Ну а там, за лесами – пригорками,
Где иные миры и края,
Где к «запретке» боками потёртыми
Привалилась держава моя,
Будут чьи-то деды с самокрутками,
Со стаканами выйдя во двор,
Разводить о политике, – шутка ли! –
Компетентный вполне разговор.

Будут шамкать, кудахтать махоркою,
Материться, плевать и кивать.
Им, как воздух, нужна будет «горькая», –
Под неё веселей горевать.
О нужде потрещат и бессилии,
О погоде, о ценах, сынах.
Но начнут и закончат Россиею.
И вздохнут, как на похоронах.

В оправданье всему, что не ведомо
Им с седого ума и крыльца,
Будут течь рассуждения дедовы
От стороннего, будто, лица.
Будут спорить, судачить, ехидничать,
Обо всех непременно «на ты» –
Ильиче ли, Добрыне Никитиче, –
Будто век на дворе Калиты.

Разукрасят с цитатами прежними,
Кто был пьяница, кто был дурак,
Как  в их похоть швырялись безгрешными,
Будто сволочью, - запросто так.
Станут деды домысливать заново,
Погасив свои взоры в ладонь,
Почему не достанется зарева
Тем, чей хворост корёжит огонь?

Будут пальцы вопросы вычерчивать.
Будут губы процеживать дым.
Будут слёзы, коль сделать-то нечего,
Да и некому, кроме, как им.

5.1

Родился новый гражданин.
Поплакал  малость.
Ворочался совсем один.
Вот и усталость.
Уснул.
Увидел первый сон:
Всё в крови алой.
Старухи скажут,- вещий он:
К родне немалой.
А он, не ведая того,
Из подсознанья,
Решал проблему своего
Мировливанья.
Срез белой памяти вбирал
Красивым цветом
Штрихи двухтысячных менял
К автопортрету.
Такое вот произошло
Знакомство с веком.

Вздохнул.
Конечно,  тяжело
Быть человеком.

«…За детство счастливое наше,
За койку, за миску, за форму,
Спец.  дети  спец. школы  покажут
Рок - оперу «Выжить  к подъёму».
Артисты – локальная  труппа:
Заслуги и званья - на бирках.
Возьмёт постановщик за лупу,-
Прочтёт и «портак, и «мастырку».

Все  сборы с  анонса хотелось
Послать на счета исполкомов.
Налог взять  себе, чтоб сиделось
Комфортно и нам,  и знакомым.

- Спасибо Вам, дяди и тёти,
За угол, режим и заботу.
Мы не деградируем, вроде:
- Хранит от напасти работа.
Заборы мы красим,  не скроем:  
- Не  в падло (то есть «не зазорно»).
Периметр видится  строем:
Собрал  Кабалевский,  без горна.

Не ссым под берёзки, рябины:
- Вся влага капусте и козам.
От  кори не мрём, скарлатины.
Даст врач, - и от туберкулёза.

«Пыряем», строгаем.
Считаем
«Кукушкиных»  «пасок»  просрочки.
Стратегию матери знаем:
- Строчить  для конвоя сорочки.

Без отчества сёстры и братья?
- Мы младшим укажем на маму:
- Она моет с  Марою  раму
И в гимне, и в «БУРе», и в мате.

Во взрослую жизнь - преступленье
Соваться без знанья понятий!
Семь классов до освобожденья
В программе  учебных  занятий.

Нам  серость «казённого дома»
Сегодня  не  кажется вшивой:
- Цветные  не лучше кондомы,
Лишь  ближе тупик перспективы.

«Гуманность - гумну  не помеха!» -
Гласит воспитателя лозунг.
«Хозяин»  встречает  с огрехом
Лишь  тех, кто «по ходу, - да с возу».

Не скроем:
- Не всем ещё вбили,
Как хлопотно выжить на воле.
Но помним:
- Про нас не забыли,
Коль тошно от нас там доколе.

Хотя, - интересно общаться
Друг с другом сквозь «рабицы  сетку»,
Но  ждём «автозак»:  возвращаться
Домой:  в чудный  мир  малолетки.

Ещё раз:
- Большое  спасибо
За ручку, тетрадку и почерк.
Сожрите, прочтя это. Ибо -
- Тут  правозащитников  росчерк.

Писали  письмо до проверки.
Без прений в родном коллективе.
В основе – одобрено сверху,
Поскольку нет альтернативы…».

5.2
…Бьют – беги.
…Дают – бери.
Наши детские стихи.
Наши взрослые грехи.

Фарс сегодняшний –
Шанс беспомощных
Стать людьми:
Прямо.
Одному – рано.
Всем, – уже поздно.
Где же час звёздный?
Этот час –
В любом из нас.
Мы просто не замечали,
Мы его не отмечали,
Мы просто не доживали
Столько безвестных раз
До самых счастливых нас.

Нам сумерек цвет
Привычней, знакомей, ярче:
Отскочил на дорогу мячик,-
Игрался какой-то мальчик.
– Наехали, не иначе!
– Что с мячиком?
– Цел. Укатился в кювет.
– А мальчик?
– Да хуй с ним, – ответ.
Разве бывает так?
Да. Ещё как.

- К чёрту  Солнце за тушью знамени,  
Это пятно рыжее!
Мы не под ним выжили.
Мы стали в тени каменнее.
Наш монолит – в замке Кащея.
В каждой походке, на каждой шее.
В рукоплесканье, в Емелю вере,
В надгробье, припеве, милиционере.
В необъятности выдуманных границ
Оскалы железобетонных бойниц.
Наш камень не властен слезам:
- Не выжать их вытесанным глазам.
Наш  булыжник  вымостили  реки
Вспять, но зато навеки.
Кто, кроме нас, по собственной воле,
Пятится к светлому через подполья?

Потомок:
Зови, не зови, – придём
Шагом  нашим, – твоим, словно.
Жить нам рядом грозит.
Причём,
И любя, и казня,- кровно.

          IV

1

За стеной неумолчный город
Эту душную долгую ночь
Белым вихрем огней расколет,
Раскидав полутени прочь.
Мне ловить абсолютным слухом
Каждый вздох за моей стеной,
Доверяться и верить звукам,
Что наполнили город мой.
Шелест листьев, волны дыханье,
Смеха звон, каждой шпильки стук, –
Всё отметит моё вниманье,
Чтоб стихами явиться вдруг.
Жаль, когда разбегутся сразу
Краски ночи, страшась часов,
Дня рожденье отметит разум
В хриплом лае конвойных псов.

Утро сиреневой веткой
Небо протёрло до дыр.
Свет, потоптавшись у клетки,
Спрыгнет  в заброшенный мир.
Дрогнув, отступятся тени,
Пряча хвосты по углам.
Луч паутину на стены
Бросит решётками рам.
Выползут, как на экране
Незвукового кино,
Еле заметные грани
Самых таинственных снов.
В титрах за кадрами, – лица.
Там, под печатями век,
Тихо листает страницы
Черновиков человек.
Самое суть дорогое,
То, что утратить не смог
Ставший  до срока изгоем
В обществе  загнанных в срок.

День наступил на гашетку,
Лязгнул «кормушек» проём.
Бросилось утро из клетки
И разрыдалось дождём.
Кашель от тысячи нутрий
Стены качнёт, как волной.

Здравствуй, ещё одно утро
Над нерушимой страной!

2.1
Забыться так, чтоб и себя забыть:
Откуда, кто я, с кем, зачем, на сколько?
До капли растворившись, навестить
Забывшихся, забывших и не только.
Забраться в твердь с ногами, головой,
Во тьму, к теплу, к покою, к антрациту.
Схватить за хвост повздоривших  с землёй
За право обладать метеоритом.
Припасть к ключу из капель Млечных струй,
Вкусить транзит из вечности до века.
Из никуда – во всё, из точки, – за черту,
Вернуть снежок в величественность снегов.
И лишь потом,- исполнив, поумнев,
Познав, утратив,- совести не пряча,
Опять вернуться в то, с чего я начал:
Я  разгадал решётку на окне.

2.2
Смотрю, – и входит. Тот, но не живой.
Поёжился. Прислушался, и молча
Ко мне. И за плечо меня рукой:
– «Как сам, мол, братик?»
А улыбка, – волчий
Оскал.
Губами дрогнул снизу в бок.
И с дёсен из земли и корней комья,
Упав, родным послышались у ног.
И привкус крови ощутил невольно ртом я.
Нащупал пульс. Нырнул в мои глаза.
Набрал дыханья ритм под грудью полой.
И голосом моим же мне сказал:
– «Ты звал меня? И вот к тебе пришёл я.
Молчи, что мучит. Знаю, что с тобой.
Я также тут же тоже был задушен.
За этой вот, – кивнул, – где я, стеной
Примерно, то же самое, но глуше.
Сам не стремись туда, ещё не гашен счёт.
Пока сейчас с тобой мы снова рядом,
Скажи: – Как тот, кто требует награды,
Расплачиваясь нами, жив ещё?
Я – тлен. Я дымный фон твоих сомнений.
Я – нить к бездомным призракам. Но ты –
Мой брат. Сентиментальным приобщеньем
Слезой сожги  в эмоции  мосты.

…А получится, – ты приходи.
Плохо ль, весело, – также и тоже.
Буду ждать.
Нам сегодня, похоже,
Есть о чём помолчать.
Приходи.
Сядь за каменный стол. Для толпы
Он не годен: - не сбит и не тёсан.
Верно, снова в России берёзы, -
Лапти, веники или гробы.
Ты захлопни оградку плотней,
Чтобы нам не мешали. Я слышу –
Слишком душно и тошно за ней.
Здесь покой.
Тут и чище, и выше.
Скатерть, - всюду!
Успела накрыть
Для  гостинцев красавица - осень.
Мне налей, если вздумаешь пить.
Закури. Мне не надо, – я бросил.
Вспомни мать, если тяжко опять.
Улыбнись, – всё равно же случится!
И лицо не спеши закрывать,-
Пусть в зрачках отразятся ресницы.
И молчи.
Суета не права,
Коль тупик для общенья земного.
Нас всегда разрывали слова.
Нас зарыли, – всего-то два слова.
И не важно, что в разных пластах
Мы с тобою сегодня. Нам всё же
Есть о чём помолчать, и, похоже,
Есть единое в общих чертах.
И не надо:
Зови, не зови, –
Не вернусь я в отпетые дали:
- Мне серёжки с берёз, опадая,
Тайно шепчут все мысли твои».

2.3
…Если бы знать этот день, из которого ты
Отправляешься в путь, прочь,
Оставляя живым путь в ночь.
Выслать заранее весть, из которой бы ты,-
Кому враг, а кому, – друг,
К ним ко всем не придёшь вдруг.
И, отрываясь от стаи, которая
Дышит тебе во след,
Оттолкнёшь эту землю затем,
Чтобы всех навсегда забыть.
Прочь уводящий асфальт языков
Окровавится, розовый,
Волочась по осколкам того, кто бы жил,
Если выжил бы.
Лестью резиновых губ, на которые ты
Набросить узду не смог,
Будет вылизан в поп твой рок.
Местью осиновых рук, о которые ты
На бегу отточил стих,
Будешь поднят на крест в миг.
И, оставляя доступной пропасть тем,
Кто мчит по пятам во след,
Ты позволишь себя не забыть затем,
Чтоб и им себя не забыть.
Ночь опрокинет чернильную чашу,
В ноктюрн окуная свет
С горизонтов великой страны,
Где бы жить,
Только  выжить бы.

3.1
Отца, что должен быть бы среди нас,
Того, что воображенье приносило,
Нам с братом не хватало много раз.
Того, что был, ни разу не хватило.

…Неужто годы?
Странно, но не боле.
Нет злобы:  может, нет и языка?
Нет зависти. Иль совесть на приколе?
Нет слёз: вспять, видно, хлынула река.

А что так ломит грудь, да не местами,
Чуть вспомнишь то, как, - только лишь,
Вчера,
На днях,
Давно,
Когда-то, –
Были сами
Мы рады, если нам был кто не рад?

Я слышал, как тряслись от злобы  губы,
Из жерла стоэтажной темноты:
– «Не те они! Не так поют и любят!»
А смехом нам сводило животы!
Не те. Не то. Не так…
Откуда только
Такое неприятие на нас?
И верили, что время – не наколка.
И каждый был в сердцах умнее вас.

– «Завидуют, конечно же», – кивали.
И есть чему: здоровы, веселы.
Они голодовали, воевали,
Рубили за сухарь и шабалы.

Вот мы-то знаем,- грамотные, вроде,
Куда идём и как туда дойти.
Мы поколенье то, кого в народе
Не зря окрестят «Зодчими пути».

И разбредались запросто и просто.
И даже клятва класса «на крови»
Не в силах победить была по росту
Ни наших мышц, ни таинств головы.
Всё недосуг на миг остановиться,
Взглянуть назад, – когда уж вовсе там!

Видать, пришли.
Я вспомнил ваши лица,
С упрёком и надеждой пополам.
Я вспомнил, для чего нам на планете
Отчаянно, и злобно, и тайком
Вручали жезл в смертельной эстафете
По кругу, по бесцельному, бегом!
Куда и от кого? За что и сколько?
Риторика - для избранных нужда.
Я вспомнил всех, кто гнал бездарно  тройку
Для  нас из ниоткуда в никуда.

Но нет, хотя, наверное, должны быть,
Ни злобы в соискании вины,
Ни плача с попрошайничеством «выжить».
Ни жалости, ни глупостей иных.

Есть времени всеядные утехи:
- Круги своя очерчивает мысль:
Исхоженным путём, цепляя вехи,
Мчат зодчие чинить всё ту же высь.

Есть светлый взгляд на смутные движенья.
Есть смысл сегодня взяться за перо
И честно, без претензий к озаренью,
Признаться в мере, вложенной в добро.

3.2
Вбираю март в мертвеющие веки
С солёным снегом с тающих ресниц.
Вбиваю гвоздь в строфу о человеке.
Счищаю маски с парафинных лиц.
Читаю  мысли  не по оглавленьям.
Терзаю совесть сквозь призывы труб.
Листаю судьбы  до и от рожденья.
Восторг срываю из влюблённых губ.
Бываю  с теми  нем  и беспощаден,
А с теми – нежен, совестлив и прост.
Внимаю хору с паперти дощатой.
Ругаю скрип в ступенях на помост.
Мечтаю песни всем доверить ветрам.
Считаю вёрсты в каждую метель.
Сажаю камни на погонном метре.
Храню общенья медоносный хмель.
В огонь и воду мчусь я без оглядки,
На чей-то зов бегу, не чуя ног…

Теряю кровь:  мне в каждом шаге  пятку
Пронзает гвоздь из кирзовых сапог.

4

Его оправдали уже потом.
Потом, когда похоронили.
Судья ли, кто ли? – мне говорили,
Свои извиненья на днях приносили
На бланке:
– Матери с отцом.

…Дорогой, разбитой дождём,
Копытами и сапогами
Глазастый мальчишка с ремнём
Поверх телогрейки шагает.
Глотает его не спеша
В косматую пасть непогода
Зимы девяностого года,
Ознобом нервозным  дыша.
И  будто конец Мировой.
А он, сын полка, наконец-то
Отпущен добраться домой
Из дедства в преклонное детство.
Несёт он в глубинах души,
Вместившей на годы, на вырост,
Всю боль, без которой не жил,
Любовь, из которой он вырос.
Ему не совет ни отец,
Ни мать, ни начальник, ни воля.
Он знает размеры сердец
Не из анатомии в школе.
Ему эти гроздья воды,
Развешанные вдоль дороги,
Морщин не отмоют следы,
Утрат не заполнят отроги.
Он смотрит в грядущую даль
И видит, как в скользких кюветах
Ржавеет и корчится сталь,
Калёная кем-то и где-то.
Он морщит веснушчатый нос
И трёт седину на макушке:
- По той ли дороге понёс
Лукавый его от опушки?
А мысль, окаянная, мчит
Туда, где, лишь вытяни руки,
Церквушка на горке стоит
И дом у зелёной излуки.
Он помнит, – он бегал туда
Босой и весёлый когда-то.
Там змей, ввысь запущенный братом
В крестах золочёных летал.
Там солнце свой длинный язык
Прохладой звонниц остужало.
Там пахла земля и рожала
Подсолнухов бронзовый лик.
Там в чистых прудах, по всему,
Таилась нечистая сила.
И всё это звалось Россией,
И принадлежало ему.
Там звал его голос домой
Под вечер к родному порогу.
А он из душистого стога
Мечтал про какой-то другой.
Да видно, прождав у дверей,
Назад к своему возвращался,
Вонзаясь походкою старца
В немытые струны дождей.
За этой сплошной пеленой
Встаёт перед ним неизвестность
И с детства знакомая местность
Встречает пришельца чужой.
И чудится в шелесте струй
Русаличий зов осторожный,
И матери голос тревожный,
И плач куполов на ветру.
Но нет ни своих, ни врагов.
Лишь странные серые птицы
Смеются в пустые глазницы
Поверженных колоколов.


           V

1

У черты запретной
Я прощался с летом,
Между дел тепло его крадя.
Нёс незваный ветер
Песней недопетой
Проливную истину дождя.
От даров раздолья
Для блинов застолья
Зёрна перемелют жернова.
Я прощался с волей,
Подбирая снова
Выстраданные по ней слова.

Я прощался с летом
По  над кромкой света,
Я просил оставить мне глоток.
Но расстроил ветер
Нервы мои в плети
И с небес в тональность хлынул ток.
Заглушали струи
Переборы в струнах,
Но, мотива заданной канвой,
Без сумы и судей
Я кричал о судьбах
Без сопровожденья, под конвой.

Я лады на грифе,
Как ракушки рифов,
Пальцами, не вёслами крошил.
И не стоят мифы,
Что давно не жив я:
Я прощался с летом – значит, жил.

Я прощался с летом.
Я оставил следом,
Что не смыть ни ливням, ни слезе
Песню – не допетой,
Рифму,- безответной,
Жизнь,– на запретной полосе.

2

Я сегодня доверю огню предпоследнюю строчку.
Хватит свечи поить полумраком, достоинством  
В  пыль.
Хватит дыма на вырост и пепла на память,  
В  рассрочку,
Наповал притороченным  пленникам  манной крупы.
Я насильно ветра распахну под скрипичные нервы
Близоруких, забившихся в щели окладов, святых.
Вот он, я – посягнувший обнять с предпоследними
Первых,
В окаянии малых  познав покаянье седых.
Я сегодня сведу предпоследние счёты с судьбою
Без посредницы ветхой, до тла проглядевшей
Глаза.
Ты ответь напрямую: - её я, по - твоему, стою,
Если в жатве твоей мне по сердцу иная коса?
Раз уж иней решётки мне лакомством в пост
Уготовлен,
Я сорвусь, как с ума, с подоконника в сходы снегов,
Предпоследнюю строчку сожму в ещё тёплой
Ладони
И на жизнь, как на казнь,
Обреку эту песню без
Слов.

Недовольное, выплюнет паклю горнило метели.
Хлопнут ставни под визг стеариновых колосников.
Вверх от линии жизни потянется исповедь хмеля.
А меняла попросит у месяца горсть медяков.

3

Когда мне выдали справку,
что мне запрещают тебя  любить,
То я её сохранил для наших с тобой детей.
Когда мне прислали повестку
явиться туда, где  прикажут жить,
То я прокусил себе вены, чтоб расписаться  на ней.

Когда мне в больничном листе нацарапали,
что я и глух,  и нем,
То волей - неволей подумал, что волю рукам своим
дам.
В тот день, когда мой участковый
ко мне не пришёл  совсем,
То я обзвонил все больницы и морги:  - может, он
там?

Когда предъявили мне иски
червовые дамы трефовых  мест,
То в новые влез я долги, чтоб устроить открытый урок.
Когда мне масон прокурор выписывал
ордер на  мой арест,
То я объяснил ему то, что с рожденья имею
пожизненный срок.

Когда ты сказала,
что стал я любить тебя меньше,  чем мог бы любить,
То я не поверил тебе, но к тебе не вернулся тогда.
Когда мне  пришлют гонорар за реквием другу,
то мне не  забыть,
Какою ценою я выжил, чтоб погасить за него счета.

Если я не доживу до счастливых
времён для моих  детей,
То детям моих детей, вероятно, совсем не придётся
жить.
Если  построят когда-нибудь лагерь
Строителям всех лагерей,
То  не удивлюсь, что конвою тому же придётся быть.

Когда безработный учитель истории
сядет со мной  за стол,
То я его не прогоню, потому что, - соавтор моих
потерь.
Если смеётся попутчик,
как я спотыкался, когда он  шёл,
Пусть знает: я буду в пути, когда за ним щёлкнет
засовом дверь.

4
Обрати меня, сумрачный день,
За колючий забор.
Не отмахивайся панихидой в сорочий галоп.
По вчерашним могильникам я не прошёлся,
Как вор,
Чтобы «завтра» глотнуть для озёр,
Приколоченных в лоб.
По расстрелянным стенам карабкаться к лужам, –
Зачем?
По сожжённым ладоням гадать?
– Не сойти бы с
Ума.
Проскочить каменеющий солнечный глаз перед
Тем,
Как потом не заметить
Фонарь над табличкой «Тюрьма»?
Посвяти меня, сумрачный день,
Во свои языки,
Скорлупу черепов с колоколен смети, не тая.
Будет медная дань на сосновые падать штыки,
И хранить меня зодчего пульс в капиллярах литья.

5


                                     «Он поднялся в глазах их,
                                                И облако взяло Его из
                                                Вида их»
                                                Деян. 2:32 9

Уходя, он совсем уходил, –
Горицвет  с вековой параши.
Трижды камеру перекрестил
Не по вере своей,- по нашей.
Шумно выдохнул: – «Вроде, всё».
Повернулся. Шагнул.
Стояли
Все. Смотрели – все. Все молчали.
Все прощались:
Дебил Васёк;
Рыжий пьяница, академик;
Два насильника, два вора;
Два убийцы, сектант, мошенник;
Взяткодатель и казнокрад;
Тот пацан, что был жив и верил;
«Чёрт», «барыга»  и пидарас;
Фрайерок, -
В чёрный ящик двери
Деда втиснули резью глаз.

И пока два часа, не меньше,
Сотрясались тюрьмы замки,
Отбивал обыватель здешний
Всё, что понято, от руки:
– Кто ушёл и куда, и знал ли?
Отвечали в обратку:
– Жид.
Вышел. Вещи свои оставил.
Утром можно, видать, сложить…

В первый раз не рычал до сини
Чифирист  с первых  двух глотков.
«Стир»  как будто и нет в помине,
Нет хрустенья зубов и лбов.
Лишь  шуршали привычно пятки,
Отшлифовывая цемент.
Мент, – и тот заглянул вприсядку:
Не случись бы чего в момент!
Каждый жадно курил, зрачками
Провожая в  незримый  путь
Клуб  «ответов»  за  языками,
Груз  понятий,  «понтов»  «туфту».
Обрезали  на вдохе зубы
Шевелящийся мутный круг.
Был живее всех нас за трубы
Тихо вздёрнувшийся паук.

Но свисали с коленей руки:
- Нервы звонче багровых жил.
Каждый думал. Притихли суки,
Ждя предлога к всеядной лжи.
Но утратился смысл – точно:
- В ком-то выпал, кто сам «просёк».
Кто поверил, что дед нарочно
Бросил всех, но оставил всё.

                ********

1988 -1991, 1994.
Саратов – Россия, транзит




Подписано в печать 11.03.2012 г.
Формат 84х108/32. Бумага офсетная.
Гарнитура «Calibri». Печать офетная. Усл.печ.л. 5,0.
Зак. 015.
Отпечатано в ЗАО «Книга»
344019, г. Ростов-на-Дону, ул. Советская, 57
96
1988 -1991,1994


Добавить в альбом

Голосовать

(Голосов: 1, Рейтинг: 5)

Обсуждения и отзывы

Туры в Хорватию и Черногорию

18+
Продолжая пользоваться сайтом вы даете согласие на обработку ваших персональных данных и использование файлов cookie.
Ознакомиться с нашими соглашением об обработке персональных дпнных можно здесь, с соглашением об использовании файлов cookies здесь.
© «МегаСлово» 2007-2017
Авторские материалы, опубликованные на сайте megaslovo.ru («МегаСлово»), не могут быть использованы в других печатных, электронных и любых прочих изданиях без согласия авторов, указания источника информации и ссылок на megaslovo.ru.
Разработка сайта Берсень ™