планета Поэтян и РасскаЖителей

Фэнтези и Фантастика,Проза,Романы
«Дроиды. Гелиотроп. Часть 2. Главы с 1 по 10»
Женя Стрелец

Логин:
  
Пароль:



Дроиды. Гелиотроп. Часть 2. Главы с 1 по 10

Часть 2

02.01

Тем, что называется сфера услуг, странно, если бы Краснобай оказался обделён.

Всяческие украшательства процветали.

Наблюдая за манипуляциями полудроидов со своей внешностью, непредвзятый зритель из прошлых эпох, хмыкнул бы: данное природой они только портят! Так разве ж это новость?! Когда хочется новизны! Уникальности...

На первом месте по числу признанных баев и обычных мастеров – портные. На заказ деланная одежда.

Не отстают от них «мазилы», «мазики», так грубовато скажут даже про бай-мазилу, выдающегося художника по росписи тела. Уж очень много художников, и труд их кажется лёгким.

Перед гонками на старте оглядят лидера, которому мало показалось традиционных знаков побед, расписанного драконами и облаками: «О, гляди, мазик расстарался!.. Зазнайку – под дождь!» Ещё такой момент, что представления о гармонии у художника, мягко сказать, порой своеобразны... И не всегда попадают в согласие с заказом... Но с другой стороны, представления о времени, требуемом на исполнение, у заказчика вообще не совпадают с реальностью! Не любят полудроиды часами стоять на месте... Так и получается то, что получается.

Украшательства вроде прошивания кожи татуировками нитей, изменения цвета волос, пирсингов, причёсок – отдельным рядом идут по Краснобаю. «Бай-девы» звали их, даже юношей, «бай-дэвы», что-то среднее между девой и джином. Комплимент. Некоторые так искусны, что преображение заказчика тянуло на магию.

Эти ряды – стабильные заказчики Арома-Лато. От занудных бай-мазиков, до танцовщиц, проводящих день тут, а ночи под светом лимонных шаров, которая без платы заплетёт подружке, соседке в косы «ромашковый луг» и «струны грозы» шёлковые добавит, прежде чем вместе – на ночное Мелоди.

Шатры их открытые, бояться нечего, дракона позвать быстро. Полудроиды обожают, когда с ними возятся под пленительный аромат, новый аромат из курительницы с паром, с истекающим Впечатлением воедино! Состоятельные бай-дэвы нанимают и музыканта.

Но многие полудроиды носят глухую одежду. Не редки те, которые закрываются целиком. И, тем не менее, желают что-то особенное. Покрасоваться с кем-то наедине. На каком-то облачном рынке, где известны открытым лицом, другой маской, раскрашенным телом... Каких только мест, ситуаций и традиций не бывает!

Для заказчиков такого типа ставятся глухие, как их одежда, шатры. Но к небу открытые и пустые, чтоб просматривались с первого шага за полог: пирамидки торга нет, нет ловушки. Практически – высокий забор из плотной ткани. Чтоб веселей смотрелся, яркие ткани натягивают между расписных резных столбов. Без клиента держат открытыми на все стороны, часто на два параллельных ряда, заходи, смотри. Зеркало в рост ставят. Мастер на пороге стоит разукрашенный с ног до головы, как соседскими мастерами, – Краснобай, дружащий рынок, – так и согласно профилю своего заведения. Краски, аксессуары разложены на прозрачных лёгких полочках, всё смотри. Напитки и увлажнители в прыскалках и соломках, флаконов, где можно скрыть злую оливку, нет. Если понравилось, рассказывай, чем богат. Когда договорились, пологи закрываются.

Один из таких шатров стоял на пересечении ряда Мазил и смешанного, разных услуг, там же находилась «Голубятня» почтальонов, более чем актуальное заведение для Рынка Мастеров: что есть, что почём, в каком ряду разыскать, проводниками брали. Голубятня на противоположном углу, заметная, двухэтажная, вся в надписях и вывесках, флагах.

Шатёр-забор от подобных не отличался. Размером – в меньшую сторону, соседними чуть зажатый, высотой – чуть выше обычного. Отличался единственным входом, хотя мог бы иметь минимум три.

Но и единственный был закрыт в тот вечер, когда Отто защищал в Арбе вчера приобретённый титул и право носить «кукушкины серьги». Гром летал на медленных драконах под  искристым светом лимонных шаров Мелоди. Уклонялся от планирующих на головы медуз, слушал внезапно загрустивший, задумавшийся рынок и в пытался совместить в уме несовместимое: Мелоди и Шаманию. Совместить не получалось ни в какую. Как сон. Порванная, скомканная ткань пространства. Изредка кто-то заговаривал с ним, Гром не отвечал толком. «Ммм... Угу...» Да кивок неопределённый.

А обоим: и Грому, и Отто было бы небезынтересно, Грому ещё и небесполезно, заглянуть в тот наглухо закрытый шатёр.

Несколько поменялось их взаиморасположение.

Не на одном колене, но на низеньком стульчике перед Чумой, полулежавшим как-то странно на возвышении для клиента, сделанном ступенькой, сидел Паж. На месте бай-дэвы сидел. За спиной Пажа переливалась, на сумрак не рассчитанная, шестигранниками собранная зеркальная ширма. Монолитных больших зеркал мало, они дороги. Чума изо всех сил старался туда не смотреть, и выдёргивался, вырывался из рук Пажа. Пока тот не догадался в чём дело и не разбил ширму одним ударом ноги.

Звон разнёсся по опустевшему, заполняемому туманом рынку. Проходивший мимо голубь Южного Рынка, читавший вытканное названье шатра на ощупь, вздрогнул, как вспорхнул, – быстроногий, – и скрылся скорей к Голубятне, приняв звон на свой счёт.

Название было простое «Ноготки и коготки», не дочитал.

Бай-дэва Калин, Календула, держала его, так обыграв своё имя. Оранжевые резные солнца календул на столбах, поздний вечер превратил в тёмные пятна, сердцевины продолжали светиться, что днём умножало их живую привлекательность. Сквозь туман же они горели как зрачки в широко разнесённых глазах. С учётом того, что врыты по два – впечатление ещё то. Так на ночь они и не рассчитаны, ночью в салоны никто не ходит.

Звон и исчезновение своего отражения в шестигранниках вывели Чуму из тихого отчаянья и забросили в прежнее, острое. Согнувшись в три погибели, на нижнюю приступку сполз, там остался, крюком согнутый.

Отдал руку. Левой виски сжал.

Паж вздохнул и продолжил.

Паж красил ему ногти.

Бум, какой ловят гонщики на Трассе, флакон-шарик с густым красным лаком стоял, не переворачиваясь, как заколдованный. Кисточка была широка, и периодически Паж обтирал его пальцы испачканные лаком. Периодически, потому что наносил много-много слоёв. Синеватые, призрачные, красные под лаком ногти... Упрямое сияние светлячка пробивалось сквозь каждый последующий слой всё глуше, но пробивалось...

Паж был сосредоточен. Упустив, ловил заново руку. Продолжал.

Чума... Он, то ли жаловался, то ли упрекал, то ли бредил... Бормотал одно, думал другое: «Неужели всё кончено?.. Неужели, неужели, неужели?!»

– Паж неужели?! Но в море? Если в море?

Спрашивал, когда ясно, что море – обговоренный со всех сторон невариант.

– Но, Паж, док, док-шамаш, ты же старше меня, объясни!.. Почему?! Почему я?.. Так скоро... Что я сделал не так?! В чём я виноват?! Перед Шамаш? Зачем она?.. Неужели так скоро? Совсем скоро!.. Паж?! Ну, ответь!.. Ответь мне!

Паж отпустил руку и взял другую:

– Ничего не случилось. Ну что ты, а?.. Как девчонка... Смотри, всё нормально. Как было.

– Не нормально! Не! Нормально! Нет!.. Это на полчаса, оно не держится на мне! Ничего не держится, даже одежда! Видишь булавку?

Паж указал на булавку, державшую ворот на плече вместо верхней пуговицы. Коса блестела в темноте под лучами настоящей восковой свечи не целиком, угол лезвия, вышедшего через плотную, ломаной линией простёганную ткань.

– Ко мне, сквозь кожу приколото! Если так не сделать...

– ...что?

Паж глянул исподлобья, не отрываясь от своего занятия, прекрасно зная, что у Чумы это только глюк, навязчивый, как призраки Шамании. Не слетает одежда с него, а подсознательно, кто уже начал светится изнутри, хочет её скинуть.

– Что, что!.. Не держится! Даже волосы!

Вот это была правда, дыбом стоящие, пряди волос поредели, ёжик на голове не рос выше двух миллиметров, будто Чума для Техно Рынка стригся так.

– Ничего, лак будет держаться.

Паж вернулся к покрашенным и подсохшим ногтям. Из-под лохмотьев, из ксивничка на шнурке, достал что-то вроде салфетки, желеобразного лоскута, запахшего Великим Морем. Положил это в широкую пустую чашу для ополаскивания рук и плюнул туда. Чаша наполнилась клубящимся паром, но, словно его прижали, пар сразу осел и пошёл вытекать слоями. Наклонив, так чтоб не на Чуму текло, Паж сказал ему:

– Опусти и подержи, сколько сможешь. Кончики пальцев.

Ухмыльнулся:

– Будет немножко неприятно... Это я тебя, как шаманиец шаманийца, предупредил!

Сделав так, как ему советовали, Чума не продержался ни много, ни мало. Без вскрика, со стеклянными глазами он откинулся на ступеньку сидения и вернулся к реальности, не раньше, чем Паж отставил чашу и накрыл перевёрнутым столиком. Удовлетворённо оглядел красный глянец ногтей. «Ай да работа! Если что, в бай-дэвы пойду, на Краснобае шатёр поставлю!»

– Сильно, – без выражения прокомментировал Чума и сглотнул.

– А то ж! Эксклюзив. Для врагов, веришь, ну, при заварушке, или борзеже чьём-то крайнем, применять не случалось. А по-дружески да, время от времени...

– Док, помоги мне! В море, но не в светлячки!

– Чума, я, и правда, старше. Поверь, в море таких, как ты, я водил и не раз. Не получилось... Ни – разу. Подчёркиваю: ни – одного – раза.

Он помолчал за работой и повысил голос:

– Я сам... Я ныряльщиком стал до Шамаш, понимаете вы? До!.. Живым ещё! Сильным... Ну, невариант! Ну, не плачь ты! Ну, плачь... Руку дай.

– Почему?.. Почему я? Почему так скоро?

Чума вовсе не плакал, он не мог, ему веки казались сожранными изнутри, пеплом засыпанными, когда-то горячим, теперь остывшим, дыхание прерывалось судорожно. Он заглатывал несколько таких вдохов, после мог говорить прерывистой, лающей скороговоркой.

Паж проделал манипуляцию с чашей для его левой руки и, обмакнув кисточку, наклонился к ногам.

– Отдай, я сам.

– Мне не трудно.

– Я сам!

– Околемался что ли? Попробуй. Бывает, Чума, трясучка такая. О сроке не говорит. Ногти говорят, но весьма приблизительно...

Пока шаманиец Чума пытался справиться с руками, ногами, тремором, лаком, шаманиец Паж смотрел в склонённую, широкую спину, в затылок с рассыпанными прядями, рассказывая этому затылку вещи общеизвестные. Снова и снова вслух проговаривались они, в лунном кругу обсуждались. Потому что не просматривалась система, а, следовательно, отсутствовал и вывод. Для кого-то смертельно любопытный, кому-то жизненно важный. Чем каштаны вредят телу полудроида? И отчего в продолжительности жизни шаманийцев имеет место столь огромная, непредсказуемая разница?

Чуму подкосило, – не его ли булавкой-косой, стоит ли мрачные символы выбирать? – внезапно. На игре Против Секундной Стрелки. Как для шаманийца, эта игра для него пустяк.

Поняв, что слишком приближает свой срок, несколько лет назад волевым решением вознамерился он чаще покидать Шаманию, посещать рынки и континент, где без труда присоединился к самой крутой группировке.

Азарт средненький, но лучше, чем ничего. Оно ему как замена вредной привычки – лайт-лайт, как однажды некий ача пил кипяток, пытаясь избавиться от пристрастия! Успешно. Но не за счёт же кипятка! И вот на такой ерунде чуть не срезался. Всегда пробегал, сколько ни назначено кругов, вполглаза глядя, перепрыгивая Секундную Стрелку, как верёвочку легко, уклоняясь от неё, как от нежеланного поцелуя. Ни с того, ни с сего... – поплыло, заплясало, а он уже прыгнул в круг...

Разбойники Секундной Стрелки не заметили! Откуда им знать? Как человек, проглотивший свой первый каштан, который оптимисты зовут «посвящающим», а пессимисты – «пробным», Чума выдал такой неуправляемый, экстатический транс!.. Он владел собой не больше, чем цепочка на острие пирамидки. Его швыряло прочь от стрелки, перебрасывало через неё, распластывало по земле...

Всё закончилось бешеными аплодисментами. Такого парни не видели и сочли за диковинное представление. Пробежали все, никто не попался, однако, кон единогласно достался Чуме, за артистизм и безбашенность. А он был в шоковом состоянии.

Не вышел из него до утра и, лязгая зубами, рассказывал Пажу:

– Док, я был как тряпичная кукла! Как воздушный змей швыряемый ветром! Меня можно было голыми руками брать, а она... Она... Она как будто за ниточки дёргала! Шамаш не дала мне попасться... Она как будто берегла меня... Бережёт... Для себя... Держит... Но я не хочу, Док! Вечность по колено в мутной воде! Я не хочу!

Паж решил зайти с другой стороны:

– Помнишь Шамана? Эх, не знал я, что вы за него латника в Арбу заманивали, вот не знал... Да всё едино, не вышло бы, да и непорядок. Я о чём... Зрительно помнишь?

– Ну.

– Каков? Глыба, махина какая... А ведь он втрое против твоего каштанов наглотался. И ушёл гулять на материк такой же, как пришёл в Шаманию! Не завязать хотел, но вроде как по расписанию появляться. И уйдя, не увял среди борцов. Да, Чума, и ногти не запылали. А Докстри? Он годами наверх не поднимался! Но ослабел лишь теперь. Я не вижу закономерности, Чума. Увижу, смогу помочь. А пока лишь с ногтями... Увы.

– Я не вернусь в Шаманию.

– Вернёшься. Здесь гарантированная смерть, там – неведомая, но жизнь... Плацеб незадолго до конца сказал мне как-то: «Не тех ли Шамаш быстрей забирает, кто ей особенно приглянулся?» И знаешь, смысл не в этих словах, а как он сказал их... У него и глаза светились. А ведь у светлячков не горят только они... Ведь Плацеб-то не упивался Шаманией, он как историк пришёл. Эпоху посмотреть. Запретное, не подчищенное... Но на краю уже: «Шамаш... Шамаш... Я дурак был, Шамаш...» А больше ничего, как заклинило... Дай помогу, утро скоро!

– Как мне отблагодарить тебя, док?

– Не психуй. Не торопи события. И вот ещё что, про Шамана...

02.02

– Чего вздрагиваешь, светлячки это. Они безопасные. Шамания вообще безопасна! Да они и не видят тебя... Меня, нас... Интересно, они хоть что ещё видят? Впечатления?.. Как узнать...

Двое плыли затопленными улицами на плоскодонке. Гребец разглагольствовал, пассажир молча напряжённо смотрел по сторонам. С удвоенным интересом, удесятерённым. На всё, что первый раз как в тумане мимо прошло.

Неприветлива Шамания, на что особо смотреть? Провалы пустых окон, коробки домов.

«Светлячки?..»

Подсвеченный изнутри сплошной сетью огоньков регенерации, неоново-синей, неподвижной, без мерцанья буксующей невесть сколько тысяч лет, – никогда Гром не видал таких, – голый человек вроде бы наблюдал за лодкой из дверного проёма. Смотрел неестественно большими глазами. По пояс в мутной воде.

Лица у них исхудавшие, или глазницы расширились по причинам внутреннего изгорания, исчерпывающего смотрения, но глаза увеличены непропорционально. И если долго наблюдать за светлячком, лица обычных людей затем предстают невыразительными, с маленькими, суетливыми глазами.

Горящий сиреневатый человек делал короткие, ему лишь понятные, однообразные движения. Что-то с головы снял, об косяк ударил либо на гвоздь несуществующий повесил... Кто его знает. Одежда давно сгнила на нём либо её изначально не было.

В Шамании носят специальную, пластиковую, неприятную телу. Зато и не отсыревает, влаги не задерживает. Юбки на лямках, балахоны. Шаманийцы пытались заказывать, чтоб похоже на ткань и с фасонами, да потом плюнули на это. Некоторые пренебрегают такими нарядами, повязывают карман спереди, как сумку для «каштанов» и всё. Ну, оставляют украшения, серьги, браслеты. Оружие на перевязи оставляют хищники, привыкшие к нему.

Бессмысленное оружие. Харон, лодочник, иронизируя над Шаманией, правду сказал, помимо остевой фатальности она совершенно безопасна.

Общинное государство шаманийцев, светлячков и призраков. Земля. Облачный рынок.

Небольшая страна, пятёрка городков, примерно на одной линии выстроившихся, в положении вольно.

Затоплены когда-то, не созданы такими. Возможно, эта неровная линия была берегом реки. Наводнение захватило улицы, дома, подвалы домов с их многочисленными сокровищами, весьма специфическими, и уже не отступило. Через некоторое время сокровища начали выходить на волю... Из подвалов, из самих себя, из капсул с прошлым. Коллекция, распространяющаяся как эпидемия, с которой никто не борется, напротив. Вон, лодочник ещё одного коллекционера везёт...

– И ты станешь таким! – решил бесповоротно успокоить гостя Харон. – Но это ещё не скоро. После меня, не боись! Встречу, как сейчас, светлячковые броды покажу!

Мило. С юмором у них в Шамании порядок. Очень стильный юмор, с ног до головы в одном чёрном цвете.

Наводнение явно случилось не в бытность Шамании облачным миром, а уже в обжитом рынке. Впрочем, прежде мог быть заложен механизм наводнения с отсрочкой. Иначе как? Откуда взяться такой прорве воды в месте, где превращать невозможно? В бутылках что ли наносили?

«Превратить мог изгнанник... – подумал Гром, слушая Харона, размышлявшего вслух от скуки. – И с пирамидки рукой выпустил потоп... Теоретически способ есть, представить невозможно: потоп, стоящий на острие пирамидки торга... Рори смогла бы. В облике человека он стоял? Перед изгнанником? Водяными глазами смотрел на уничтожающий его взмах руки... А затем, повинуясь следующему, упал и растёкся... Побежал-побежал... Прозрачной, мутнеющей, мутной водой... И поднялась река».

Пажа не было с ними. Не вернулся из Великого Моря. Шаманийцы могли только гадать, придёт ли в следующий раз. Через раз. Не придёт вовсе. А день уже назначен, и Гром не отказался, отправился, как все безлодочные, с Хароном.

«Харон» это должность.

Между городов половодье истребило видовые пейзажи под корень, если они были когда-то. Заболоченная равнина, смотреть тоскливо, хуже чем на эти... – остатки людей.

Приметы крупного рынка. Дома разграбленные, разрушенные, отсыревшие хранят следы игровых приспособлений, вывесок над дверьми, указателей на столбах. На потолке вон, померкший обод экрана...

«Померкший?.. Или... Кто там?!»

Никого, он работал как зеркало. Они уже проплывали мимо, но в последнем оконном проёме Гром увидел, как колышется голографическое отражение на потолке... А светлячок лежит под мутной водой на шашечках паркета. Остов человека, сплетённый из синеватой, светящейся проволоки...

Каменные, серые, затопленные города. И призраки, призраки, призраки...

Ни слова ещё не было сказано о них, кроме:

– Переоденься.

Гром отказался, пластиковый балахон остался валяться под ногами в лодке. Демонстративно отверг, больше не заговаривали о них. А потому и о них... Бессчётных, повсеместных. Умножающихся в арифметической прогрессии. Призраки это ведь Впечатления, остающиеся в сырой одежде. Корни Впечатлений, тянущиеся короткими навязчивыми повторами.

Не спрашивал. А призраков всё больше... И главное, всё сложней отмежевать их от светлячков в своём уме. Не реагировать, как на реальность.

Казалось бы, чего проще? Одни – гирлянды ходячие, другие – Впечатления? Одинаково шатаются, с места не сходят. Те и другие светлее грязно-серой повсеместной темноты. Но не в этом дело, а в том, что исходит непреодолимая тоска от их узких, тесных движений. Режет по сердцу, так тщательны они в стереотипных пасах, необъяснимых...

Как бывает сосредоточен притворщик, действующий напоказ... «Как сговорились... Дождутся, лодка заплывёт подальше, в дальний город, на площадь и там сразу со всех сторон...»

Обыкновенная мания Шамании. Всё через это прошли. Мания преследования, разлитая в её сыром воздухе. Гром решил, что он один такой, мнительный. И гордый. Не спрашивал. А зря. Чёрный юмор лекарство не хуже белого. Хирургия среди юморов, Харон не поскупился бы ему на лечение!

– Переоденься!..

Гром помотал головой.

Шамания бурлила, сплошь в миазмах, гейзерах от «каштанов» – просоленных корней Впечатлений. От «каменной, бурливой» разновидности таковых.

Пасы призраков непостижимы, так как из «бурливых» Впечатлений ушло всё сопутствующее. Обстановка не сохранилась, звуки не сохранились, настроение, атмосфера тоже. Корни, рафинированные временем до облика человека и его жеста. Уместного всюду и нигде.

До жути убедительные призраки, реалистичные.

В пластиковой ли одежде, голым ли, не видеть их невозможно. Не вдыхать.

– Глубоко не вдыхай!

Гром кивнул.

Исключительно предпоследняя эпоха нашла в соли крайнюю стадию консервации. Она и бурлила.

Но ценились каштаны «мало-бурливые», сохранившие целое Впечатление, а не корень.

Полудроиды заворожено смотрели на полукиборгов, выискивая среди сотен и тысяч обывателей – её хищников, её упоительных головорезов. «Стрижи» их называли. Стрижи, которые и стригут, и летают. Проносятся и стригут...

Запретное. Элитарный филиал Ноу Стоп.

Коллекция, убывая, не убывала. Убывала и пополнялась людьми общинная Шамания.

Тяжело приходилось – «ловцам каштанов», ныряльщикам, если применительно это слово к глубине пару метров редко где, а так по пояс. Ну, если в подвалы, ныряльщик, да. «Каштановый нырок» звали такого человека, предмет поисков, соответственно, «стри-каштаны». Стрижиные каштаны – мало бурлящие шарики в угластой, твёрдой скорлупе.

Сложно не выловить, а дважды понять, стоит их вытаскивать или нет. Вначале прямо там, под водой, узнать есть ли человек во Впечатлении.

На язык положишь, и заглоченная вместе с каштаном, бурлящая из-за него, мутная вода ударяет в нёбо, как Грому памятная коктейльная конфета. Сильно ударяет сквозь нёбо в макушку, голова закружится, выплюнешь и снова ищи.

Не увидеть, что в каштане, но видно, если люди или нет.

Это первая проверка каштана, вроде как незнакомец окликает: «Эй!..» Затем уже следует просьба или неприятности. Убедиться обязательно надо, потому что за второй этап дороже встанет. За установление содержимого на воздухе нырок собою платит.

Вытащенный каштан на воздухе моментально покрывается не просто угластой, а колючей кристаллической скорлупой, и его не опередить. А промедли лишние две секунды и она станет вовсе непробиваемой.

Каштановый нырок колет соляшку тигелями ладоней, никакие клещи тут не помогут. Или об грудь, о тигель Огненного Круга. Так делают старые нырки, которым уже нечего терять, выполняя эту работу, за новеньких, или за провинившихся, по доброте.

Паж исключение, он Морское Чудовище и ноустопщик, ему попросту нравилось! К тому же он сроду не зазнавался и не гнушался низкой работы. Делал из фляжки глоток, с ледяной крошкой намешанной, запретной воды и нырял, смеясь. Вынырнув, со смехом в одной руке раскалывал, они так не могли.

Увидев при первом визите в Шаманию элегантный и острожный, привычный нырок Пажа, сиганувшего с лёгкой плоскодонки, – она даже не покачнулась, – Гром уже понял, как сильно на повороте Краснобая его занесло...

Как далеко продолжало уносить течением. Сквозь миазмы, испарения, гейзеры... Призраки, призраки...

Бурлила Шамания, исходила неморскими туманами, призраки вместо хищных теней, обитали в курительных, навязчивых туманах.

Лодочник примолк и вёл плоскодонку, уйдя в себя, лишь изредка поправляя курс широким веслом.

Оставшаяся от коллекционерских пристрастий, кожаная одежда Грома отсырела совсем, холодная, потёртая, рваная. Жилетка, рваные на коленях, грубые штаны, не зашивал, так удобнее. Терпел, ёжился, она мокрая прижимала к нему густонаселённые, необитаемые города.

Человек из одного сумрачного проёма затем представал во всех подряд, и на стенах, и на Хароне...

Влага от корней предъявляет Впечатление не как обычная вода: плавно и единожды, а порывами в зависимости от человека и его состояния, через неравномерные паузы. Состояние Грома было таково, что призраки водили хороводы в нём, наплывали, увеличивались, тонули... В нём, Громе. Как заведённые...

Вот женщина... Из какого века родом она? Встречает кого-то, руки навстречу протягивает в дверях. Простой, естественный жест, без какой бы то ни было агрессии. Грома он измучил хуже всех вместе взятых. Отовсюду – она протягивает руки... Вздрогнув, Гром отшатнулся, и лодка едва не черпнула бортом. Харон рассмеялся, и взглядом указал на пластиковый балахон под ногами, покрутив свободной рукой у виска: не пора добавить здравого смысла? Нет.

Каменные дома стоят плотно. В следующем проёме старик... Ещё один, в пару к женщине этой!.. Встречает кого-то в дверях, с трудом на корточки присев, тянет руку. Внучка привели или с прогулки прибежала его старая собака? Не поймёшь, обнять хочет или лакомство даёт...

«А ведь это я не могу понять, дитя я перед ним или собака... Звери оставляли Впечатления? Как страшно выглядит осиротевший жест. Как когда Бурану руку отрубили... Долго восстанавливался. Расчленённое одинаково страшно, Впечатление или тело, или отражения в осколках... Или слова, как когда Амиго отравился и бредил. Обычные слова. Он даже улыбался, но они ни к чему, ни зачем... Отрезанные...»

Гром был отрезанным. Бросать новенького на других не в правилах Пажа, он действительно не сумел вовремя вернуться.

Неудачно вынырнул до течения, потащило обратно ко дну. Слишком холодное течение, чтоб на дракона сразу. Надо плыть заново туда, где замедлится, потеплеет, мимо горячих источников повторить круг... Не успел.

Ещё призрак встречающий! Раскидывающий руки!..

«Бррр... Почему они не на месте стоят, а налетают?!»

– Ой! Виноват, чёрт!..

Едва не перевернулись.

– Переоденься, а? – не выдержал лодочник, грубо возвращённый из меланхоличных грёз. – Здесь не грабят!

«Тем более такое...» – добавил он про себя.

Гром отрицательно качнул головой. И Харон подумал, без иронии, что Паж умеет находить и выбирать.

Города не средневековые, позже. Окна велики. Иные, как витрины без стёкол.

Проплывали четвёртый город от рамы.

Похоже на торговые ряды. Козырьки сохранились, верёвки для товара свисают.

Те города были как жилые, едва улочка началась, как, глядь, аккуратная площадь с затопленными скамейками. Харон ведёт рывками, чертыхаясь на них. Не выше пяти этажей дома.

Этот четвёртый город промежуточный какой-то, театральный, развлекательно-торговый. За ним будет самый крупный, растянутый, заводской, смертельно тоскливый. Не город, а промзона. По сторонам хоть не гляди.

Вот и он, пятый. Они плыли и плыли вдоль глухой стены, вдоль забора, опять стены, забора... Мрак какой, тоска.

«Неужели проход? Ворота. Для погрузки? Зачем Восходящему так точно всё воспроизводить? Фантазии мало?»

Нет, тяга к аутентичности и недоверие к себе. Выкину, а вдруг там что-то важное было.

Для больших механизмов ангары... «Для роботов?» Разумеется, не для дроидов же!

От скуки заплыли внутрь. Та же стена... Ангар... Цеха сквозные. Рулонные двери подняты, заклинены навсегда, выломаны замки. Кто-то позаботился о свободной проницаемости всех городов Шамании. Забор... Ангар... Выматывающе долго. Вся разница, что продолжали движение под крышей, в сумраке.

«Оно никогда не кончится!»

Через следующие ворота вернулись в проулок. В конце его показались глинистые размытые поля, как долгожданное избавление.

– Они имеют названия? – зачем-то спросил Гром про города, вовсе их названиями не интересуясь.

Харон честно попытался припомнить. Течение влекло их ровно и в нужном направлении, он сел, весло положил.

– Имели... Слышал что-то такое... У тебя бывали проблемы с памятью? Будут!.. Как же их называли... Ты лучше у Пажа спроси, он светлячком только прикидывается!

Из унылых стен промышленного района, соединённых на уровне второго этажа мостами или рельсами без подложки, город уже готов был их выпустить навстречу тусклому свету затопленной равнины.

Быстро не получалось.

Именно тут течение начало швырять лодку от стены к стене. Блочные, бетонные. Плесенью тянет.

Харон ожил, правил путь. Веслом, как веслом, как шестом, разок и как якорем: заклинил его в щели, и отдышался, озираясь, не легче ли проплыть внутри последним ангаром. Но там ворот нет. Придётся через стену перелезать, лодку перетаскивать, всё отработано, а лишний труд. Шаманийцы не уважают лишних телодвижений. Вытащил весло, оттолкнулся. Плоскодонка заходила ходуном, со скрежетом прошлась по какой-то мели, и течением была разом прибита к противоположной стене. И там ангар, и там через стену перетаскивать. Харон плюнул: переупрямлю я тебя! Продольно и поперечно шатающуюся, скорлупку проулком повёл...

Ура, воля.

02.03

Поля мелководья, в гейзерах и «позёмках» испарений. Горизонт ровный на все четыре стороны. Пасмурное серое небо смотрело на пасмурную, глинистую, серую равнину Шамании, отражаясь в дельте, разбежавшихся по ней, протоков. В отдалении слились, разровняли её и себя неспокойным, болотистым разливом.

Но снаружи было, по крайней мере, тихо, бурление не резонировало в пустых стенах.

На смену ему пришло буханье всплывающих пузырей. Размером с воздушные шары. А иные с аэростаты! Глубоких-то мест нет, и омуты не глубоки, самое большее в два человеческих роста. А это чудо природы выходило из мути так постепенно, что лодочник успевал обойти, заметив известковое посветление, и путешественников всего лишь покачивало добежавшими волнами. Пузыри шли как что-то тяжёлое сквозь воду, вязкое...

– А если прыгнуть в него? – спросил Гром у лодочника.

– Ууу... Я услышу от Пажа поболе пары ласковых... Но нырять за тобой даже не подумаю.

– Там не дно?

– Где как... Пузыри поднимаются от тех же каштанов, но из болота... Чёрт знает, с какой глубины.

– И за ними никто никогда не нырял? Что за корни в них, что за Впечатления?

– Нырять ныряли... Приносить не приносили... Видимо, потребляли прямо там! Видно, стоящие каштаны! Но, знаешь что, ты попробуй их, когда свою лодочку будешь водить, договорились?

Целая связка таких шаров поднялась последовательными, захватившими их меловыми кругами... Бух. Бух... Бу-бух... Лодка заплясала. А нечего на разговоры отвлекаться.

Гром из любопытства глубже вдохнул, надеясь различить что-то в сырости болотного, с глубин вышедшего воздуха. Не успел увидеть, помутилось в голове. Шамания!.. Таких галлюцинаций у него даже в бреду от глубоководного яда не бывало...

Сильная галлюцинация... Гром внезапно явственно понял, что если прямо сейчас не прикрутить правую руку, гайки не затянуть в плече, она отвалится! И улетит. Если сделать ещё полный оборот ею назад... Какой оборот? Суставы так не двигаются. Но роллетную дверь открывая, он их уже сто тысяч сделал... И самое смешное, что он даже явственно в левой трёхпалой руке ощутил что-то вроде гаечного ключа! Вздрогнул, спешил, волнуясь не как робот, как зазевавшийся человек...

Почудится же! Призраки отступили, до чего испугался руку потерять! Отпустило в миг, как и помстилось.

Однако что он заметил, когда уже вышли на спокойную воду... Харон перехватил весло как-то странно для тяжёлой вещи, не стилус ведь это, не платок у танцовщицы: тремя пальцами левой руки. Рога указательного и мизинца свободны.

На фоне затопленных, серых полей, заслонив всё предыдущие Впечатления, с сырым ветром долетело одно. Свежее, старое, отчётливое. С помойки.

Когда-то Паж, уронил тут соляшки не кибер-эпохи.

Видение человека на трибуне. Он говорит, эмоционально говорит, и вдруг, в отличие от тех призраков, не протягивает, а резко роняет руки. И запрокидывает голову, будто дракона пытается позвать. С широко раскрывшимися, стекленеющими глазами. Красное разлетается не из, а на месте груди, и свирепая радость разлетается. Торжество того, кто стрелял, кто оставил это Впечатление, сохранившее детали и чувства. Эмоция дожила до засоления в корне. Видение опрокидывается, кричит множеством голосов, и красное заливает серое, поля, Грому глаза... Специфическое зрелище для изгнанника, не ведающего о Рынке Ноу Стоп.

– А это? – встряхнулся он, указывая вдаль.

А там маячила уже непосредственно Шамания. Скала. Вход.

Ветер подул сильней, Гром дрожал от холода, но одежда высыхала, стало легче думать и дышать. «Да, – подумал он, с удовольствием ощущая свободное движение грудной клетки, – незваных гостей шаманийцы могут не опасаться!..»

Искоса Харон взглянул на его повеселевшее лицо, хмыкнув про себя: «Упрямец!..»

Точно, могут не опасаться. Без учёта и того, что Белые-то Драконы к Шамании не подлетают.

Человек, проведший в отношении запечатлённой водой информации сравнительное исследование, обнаружил бы, но вряд ли смог объяснить такую закономерность...

Ставшее обыкновенным корнем, обыкновенное Впечатление кратко, сухо, формально, лишено эмоций. Запретное – оглушительно ярко. И засолонению подвергаются, похоже, лишь негативные эмоции, выборочно. Кто, что выбирает?..

Радость, значит, первой испаряется из открытой чашки. Как и организм полудроида усваивает вкусные, оптимистические верхние ноты в букете свежими, сразу. Они летучи. Следом раскроется букет ароматов, от совокупного богатства до ординарного послевкусия.

Ну как, встречая улыбку незнакомца, в первую очередь принимаешь к сведению лишь. Оценки после, что за человек, богат ли, беден, твоего ли круга, подружитесь ли, подерётесь... Искренна ли улыбка, оценишь потом. Таким образом, замок достраивают под флагом, который гордо полощется на башне! Достраивают между вершиной и фундаментом – дворец необусловленной радости бытия.

И обратное верно.

В откровенно запретных Впечатлениях, совсем свежих, проливающихся из туч, эмоции не так уж ярки. Дурные чувства приглушены, тесно перепутаны с цветами и формами, слышимым и зримым. Отдельно она как бы ничто, злая радость запретных Впечатлений... Запретная вода, омрачённая подспудно. Без понимания сюжета, кто знает, что это злая радость? Можно заметить, что невнятная какая-то. Малорадостная. Она будто сама себя отталкивает, сама себя пытается прекратить...

Поэтому разными ухищрениями: от перца до ножей подстёгивают остроту на Ноу Стоп.

С каштанами этого не требуется.

В Шамании приспособление и напиток едины – каштан. Вторая скорлупа его, наросшая на воздухе довольно тонка, чтоб раствориться в горле и довольна остра, чтоб раскрыть корень ярко. Быстро.

Так сложилось по-природе, выбора в этом смысле у шаманийцев нет. Засолонённое до предела, рафинированное зло, каштаны избыточно ярки... Избыточно экспрессивен и способ употребления, превосходящий самые смелые фантазии Рынка Ноу Стоп. Новоприбывшие принимают за дурную шутку. За фокус. Но это не фокус.

Колючий каштан величиной до полкулака они глотают, не запивая.

И – транс... Бубны... Как направление к выходу... Как анестезия... Как поддержка стремительным потокам огоньков регенерации, ритм.

При таком количестве внутренних повреждений дроиды регенерации задумываются: восстанавливать или пора разбирать тело?

Шамания может существовать исключительно как общность, община людей. «Лунный круг» безусловного доверия. Шаманийцы великолепно чувствуют как весь круг, так и лунные бубны, акустику. И того, ради кого в этот раз собрались. Экстатического танцора. Способен пройти «каштан навылет»? Требуется срочно возвращать?

Влага корня Впечатления из каштана выходит. Соль, проступая на коже, отнимает обратно. Вытягивает и влагу, бывшую в теле... Шаманиец по выходу из транса весь в соли, как под инеем. Не у каждого остаются силы даже самостоятельно умыться.

Зачем они такое вообще проделывают, речь впереди.

В погоне за кайфом.

Скала в равной мере напоминала природное образование и рукотворное сооружение, вдохновлённое им, но не замаскированное под него. Очень ровно разбегались по тёмному камню трещины. На первый взгляд – кладка, на второй – крупней, чем люди выбрали бы, людям такие глыбы не поднять. Трещины тонкие, не стыки раствором замазанные, а чёткая сеть, наброшенная в виде произвольной кладки. Камень – яшма, бурая с красновато-рыжими прожилками. Перед случайным взглядом высился остров, цельная скала. Не причалить. Разве чудом, но на вершину и чудом не забраться.

А на вершину и не нужно. Шамания внизу. В этом облачном рынке нарушаются условности ландшафтно-закономерного мира. Под землёй следующая земля под следующим небом Шамании.

Вечное полнолуние... Оно повсеместно. О скалу плещут волны, на них ниоткуда ложиться потусторонний слабый свет. От луны, которой не бывает на верхнем небе постоянного пасмурного дня, не бывает и на подземном, всегда полночном небе. Где лунные бубны, сияя, низко над землёй висят.

С лица скалы, обращённого к городам, течение позволяло подойти к ней вплотную и заметить канаты, свисающие с причала, оставшегося на прежнем, высоком уровне воды. Что заставляло задуматься о причине затопления городов... Какая-то плотина ограждала их от большого озера. Она рухнула одновременно наружу и в нижний мир? Озеро, разлившись, достигнув рамы, откатывалось в обратный путь, чтоб низвергнуться под скалу водопадом?

По толстым канатам с узлами можно забраться и побродить по каменным залам крепости, вырубленной в скале. Ничего интересного. Ни вещичек, ни особых свойств полей. Столы да сиденья огромные, из камня вырубленные. Причём не вокруг столов, а вдоль стен. Ни пыли, ни разрухи, а всё же: где природное, плесенью не тянет, где обитаемое тянет ею... В прошлый раз с Пажом осмотрели. Теперь Харон повёл лодку сразу вокруг.

Человек несведущий, попав сюда, обогнул бы скальный остров, держась от шума водопада подальше. После оставалось бы ему, на вёслах возвращаться к раме. Ангарами, пригородами, где течение слабей... Где светлячки провожают лодку неестественно большими, тёмными глазами... Не горят глаза, в этом смысле они естественны, как у обычных людей. Их глубокая, остановившаяся осмысленность не допускает в того, кто столкнулся со светлячком, ни страха, ни пренебрежения. Пусть он сияет весь, пускай ненормально, бессмысленно движется. Не ответит, не услышит. Но он смотрит на тебя...

Гром вспомнил, Паж потихоньку начал сводить его с шаманийцами на континенте, когда Зэт, парень одну букву оставивший себе от полного имени, попавший в Шаманию тайком, без приглашения, признался, что день потратил, исповедуясь светлячку!.. «Всю жизнь ему рассказал! Хотя сразу... Да, сразу, с первых минут, я-то и видел, что он ничего не понимает! Что он не из тех, кого ищу. А будто слышит, будто глубже понимает, чем я сам про себя...» Гром подумал тогда: «Потому ты и рассказывал, что уверился сразу: он не слышит...»

Обогнув крепость на полкруга, Харон повёл лодку прямо к пенящейся черте водопада, с водной пылью над ней. По лунным бликам повёл.

Гром знал, что не упадут... Но иллюзия посильней отрывающейся руки, которую надо срочно гаечным ключом прикрутить на место. Иллюзорная уверенность в том, что водопад низвергается в область Там. В недостижимую область Там, то есть без возврата.

Стоило лодке слегка царапнуть дном камни порога, сонный лодочник проявил шаманийскую живость, сверхчеловеческую. Этой манипуляции с причаливанием Гром не скоро научится, и в подробностях не сразу разглядит.

Канат с альпинистской кошкой взвился, ударил в расщелину скалы, и вот уже лодка сохнет, качается на нём. А Харон, как при похищении, выдернувший Грома за запястье, стоит у порога на краю, в стороне от низвергающегося массива воды. Темно, чуть погодить следует, пока глаза адаптируются к темноте.

Они сейчас отправятся вниз по ступеням водопада, справа от основного потока, широким, опасным, но даже единого человека не погубившим путём. Однако впечатляет. Как два паука-сенокосца прошли они в расщелину и оказались в темноте, заполненной шумом и журчанием.

Каскадный водопад. Перемежаемый площадками ровного течения. Ступени не угадать природные, высеченные? Скользкие. Гром каждый раз изумлялся, спустившись или взойдя благополучно.

Глаза подстроились, и он узрел небывалое. Удостоверился, что не показалось. Огоньки дроидов, не в воздухе и не в тумане. Огоньки дроидов утонувшие в воде. Красные. Смываемые водой. Рассыпанные по уступам, сгоняемые вниз и не кончающиеся. Они были крупные и они дрожали.

Водопад - своего рода фильтр: шаманиец ты или чужак? Или уже светлячок? Пройти его способен? Пока стоишь на ногах, ты человек. Если на них спустился в Шаманию, ты человек, хоть бы горел истощением безнадёжно забуксовавшей регенерации целиком насквозь.

Паж сбегал вдоль по водопаду вприпрыжку, он особенный. Харон ступал осторожно, и у Грома нашлось время рассмотреть своды пещеры, с каждым шагом отдаляющиеся в темноту.

Сосульками нацеленных сталактитов нет. Конденсат испарений образовал «иксы» кристаллов. Гигантские, как опорные балки, на них такие же иксы мельче и мельче. Не равноугольные, разной степени сплюснутости. Красновато-ржавые балки иксов непрозрачны, бурые с яркими точками алых вкраплений. Отражаются красные огоньки? Вмёрзли как в лёд?

Своды слились в матовый купол. Вроде бутылки тёмного стекла, травлёного до матовости, с пропусками лучистых иксиков, крестиков, звёзд четырёхконечных. Под сводами гуляло алое зарево. Останавливалось, когда останавливался Гром, как луна, сопровождающая путешественника. Уплотнялось в кружево, как морось сливается в лужи и ручейки. Следующий шаг Грома, вынуждавший его смотреть под ноги, обнулял процесс, заставлял кружево растаять. Кажимость, не физический процесс? Остановка повторяла цикл.

Гром уставился в своды. Зарево приобрело симметрию, остановилось. Он не знал этих слов. Этой аббревиатуры. Пройдя века, она стёрлась из человеческой памяти на заре эпохи автономных дроидов. Да, лужица овальная, перед ней и за ней одинаковые ручейки: сверху левые полувосьмёрки и правые внизу. Читается как: «sos». Во весь купол зарево.

На лоб Грому упала красная световая капля, потекла... Исчезла раньше, чем успел стереть.

Гром не знал и обозначения, возникшего позже. Узкого, специального sos. Актуального на протяжении сотни лет каннибализма.

Когда Отрезанный Город стал непредсказуемым лабиринтом укреплённых апартаментов, переходом между ними, «батутов», «лифтов», «парализующих залов», где, согласно наименованию, невозможно ни злое, ни спасительное. Этот sos писали на стенах, на клочках бумаги, страницах книг, нумерованных со смыслом и наудачу. Его писали для собратьев по несчастью, унесённых, как живой корм в кладовку. Писали для задумавших побег, решившихся, заплутавших, для поверивших напрасно врагу своего врага. Писали бескорыстно. Указатели, подсказки. То же самое «sos», но нижний конец «s» первого и начал «s» второго стрелками указывают в «О», что означает: беги! Спасай себя.

Алое зарево отступало. Прохладный лунный свет лился снизу, от подножия лестницы, принося облегчение. В самом деле: прохладный лунный свет... Бессметны определения, ухватившие суть. Бубны-луны, и «бум-бум...» их глухое, освежающее целебно.

Водопад остался слева и ушёл в землю. Гром и Харон стояли на земле Шамании. Лунные бубны над горизонтом светили в их лица. Далеко, ещё идти и идти.

«Прохладная бесприютность... – подумал Гром. – В пещерах-то я пожил. Так не бывает ни в норах, ни в огроменных пещерах. Лишь под открытым небом».

Причин к беспокойству нет, но изнутри в рёбра колотилось настойчивое желание откинуться и песней вызвать Белого Дракона. Порыв, настигающий полудроида всюду, куда Белого Дракона призвать невозможно.

Они шли на свет лунных бубнов, а те уменьшались. До размера, что можно держать в руке.

«Словно был задуман такой световой, сценический эффект, ради лучшей видимости издалека».

Версия реалистичная, но слишком приземлённая. Их сияние, распространявшееся правильными овалами, горизонтально сплюснутыми, когда бубен молчал, и рябыми, когда мембрана дрожала под ударами пальцев и открытой ладони, был подлинно мистичен. Проще поверить, что отвердел, превратившись в бубны, свет настоящей луны. Что богиня луны подарила их людям. Особенно когда ладонь вела глухие размеренные «бум-бум...», и ореол, выправляя сплюснутость, достигал идеального круга, охватывал вибрирующей тяжестью, упором отдавался в межбровье, мешал на бубен прямо смотреть.

Остовы низкорослых деревьев. Контражур подчёркивал их причудливую, посмертную грацию.

Бессознательное, подавленное желание умчать на Белом Драконе, направляло взгляд ввысь. Звёзды... Мелкие, бессчётные, как иголками проткнутые, едва различимые звёзды... Россыпь...

Потянуло прохладой и сразу... – уголком Краснобая. Конфетным рядом запахло, Оу-Вау, патоками ароматизированными, сладостями... Это во мраке они с Хароном дошли до общинных складов. Тайники в земле, в Шамании – не личное и не секретное.

Прохлада шла из-под ног. «Ледники-тайники», земля Шамаш очень холодная, копни её, на локоть в глубину уже лёд. Оформлены богато, ледники высланы тканями «по-желанию» – цвета в скрытой механике, узоры, золототканая, ручной работы парча. «Пеги-парашюты» и «позывные свистки» – снаряжение, желательное для попадания за раму этого рынка. Парашюты ещё и подходящее, чтоб над своим Белым Драконом поиздеваться...

И сладости. Роскошь?.. На самом деле – нисколько.

Повсеместен до безнадёжности в Шамании настоящий запах холодной, уснувшей земли, не ждущей ни весны, ни рассвета. Сахар тут – фактически лекарство. Настоящее лекарство для души. Даже по периметру шаманийского круга, на нижних ломанных, корявых сучьях развешены гроздья простых сахарных конфет кое-где. Сахарные капли на нитках. Те, что при срочности. Но и они пахли, как земля Шамании, холодные, как она.

Круг парней, лунный круг. У всех бубны. Собственно периметр – оставшиеся на ветвях сиять луны...

Мимо проходя, Гром коснулся пальцами, провёл... Как по боку зверя... Живого... Тугого, крепкого зверя, полного жизни, готового заурчать и зарычать.

«Или Шамания настолько холодна, что они кажутся теплы?»

Гром зашёл в круг, и каждый, – без особых церемоний, но каждый, – протянул ему руку, кто, вставая, кто нет. Собралось их на этот раз около трёх десятков человек в окончательной, так именуемой Шамании.

02.04

Что же там, в каштанах? История. Переломный момент.

Расцвет кибер-технологий, предпоследняя эпоха разбрызнута по каштанам, засолена во множестве острых осколков. Дроидская система ценностей их скопом отнесла к запретному не без оснований. Хотя всегда смущает то, что – скопом.

Резкий взлёт технического прогресса травмировал коллективистское начало в людях. Передал автономным дроидам его благую потенциальность, от дурной не защитив. Давным-давно воплощение научных изобретений зависело не от сотрудничества многих специалистов, а от дроидов и Кроноса – дроида плазмы взаимодействия.

Столетие каннибализма и финал невмешательства дроидов подошли вплотную.

Могло быть хуже. Когда в людях окончательно возобладала звериная часть, так счастливо сложились обстоятельства, что дроидские технологии доступны вполне только дроидскому же пониманию, их инструментам. Повезло.

Да и оцифровка старого мира, сохранение его посредством облачных банков Впечатлений по большому счёту интерес дроидов, как сохранение всего на свете. Они желали законсервировать прошлое. Люди – меняться. Ради того же самого, что и во все века, власти над другими людьми.

Эпоха высших дроидов извлекала осколки кибер-эпохи, а люди не отдавали. Некоторые, вроде шаманийцев.

Для полудроидов кибер-механика в лучшем случае бесполезна. Чаще вредна.

Для дроидов – обидна! Абсурдна.

При её задействовании выходит, что технические дроиды в теле служат кибер-приспособлениям, кибер-деталям. Очень часто при этом прямо или косвенно служат встроенному оружию.

Какому, например? Например, мании шаманийской – резакам стрижей, «обеспечивающих общественный порядок», «простых, не рассуждающих служак закона»... Надсмотрщиков и палачей. В терминальной фазе резаки стали ножом мясника, вместе: крыльями и клыками летучих хищников, уже совсем без идеологии. Славно они тогда порезвились. Впрочем, на скуку это племя не жаловалось ни в одну из эпох.

«Дай мне повод!..» – ухмыляется честный хулиган, и никого над ним нету. «И не впервые во враге я друга узнаю...» – были когда-то такие строчки, где разбойник с разбойником схлестнулись и сдружились...

«Мне был дан приказ...» – говорит это подлое племя.

Объясняясь, если хвост прищемили, тогда открывает рот, всегда о прошлом. О будущем оно не говорит ни до, ни после «службы»... Кто бы объяснил почему? Да врёт к тому же. Тебе? Приказ?.. Ха-ха. Форму сними... Вот уже и не тебе! Вот уже и не приказ! Но зачем же её снимать, такую удобную, такую кибер-форму?..

Побочный эффект тесной взаимозависимости людей - узкая специализация разных сословий.

Во все времена это сословие, слуг царёвых, блюстителей порядка, противопоставляло себя, и по факту было противопоставлено основной массе людей.

«Блюстители» – обычное, нормальное слово, а вот – «порядка»... Понятие растяжимое, легко выворачивающееся наизнанку. О смысле «порядка» при всём желании окончательно договориться нельзя. Исходно фальшивое положение складывается, на всех не угодишь. Да, но не обязательно и примерять эту роль, никто не неволит. А они, примерившие погоны, пушки и резаки, они-то как раз неволят. Они инструмент насилия.

Как только их не называли, как только они сами не называли себя, суть не менялась. В редких благополучных годах и странах обидное прозвище могло сосуществовать с неподдельным и заслуженным уважением. Во всех остальных пышное официальное прозвание тянуло за собой шлейф общей нутряной ненависти.

На рубеже эпох звали это сословие не уничижительно и не уважительно, а по внешнему образу, отвлечённо – «стрижи».

Очень плохой знак.

Когда проклинают – ещё взаимодействуют, ещё диалог, надежда какая-то. А когда начинают упоминать эпитетами, как про дьявола, «рогатый, нечистый», наступил полный неконтакт. Разрыв настолько велик, что угроза перешла в область магического мышления: не упоминать по возможности, прямо не называть, не накликать.

Глобализация свершилась, урбанизация тоже. Их совершила невыгодность информационного и энергетического обособления. Единый земной шар, единая нация, город «на-над» землёй – Отрезанный Город. Над ним Клык, в Клыке – стрижи. Снизу его не видно. Откуда срываются? Откуда на головы падают, чтобы состричь и исчезнуть? Где их лица? Как узнать стрижа, с кого спросить за его дела?

Нет, жизнь была вольной, весёлой и полнокровной, вот только отнять её могли в любой момент. А уж какой полнокровной она была для стрижей!

Чего не было в них, конкретно в стрижах, уже и номинально не «блюстителях порядка», традиционных лицемерных оправданий: зачем они такие необходимы на свете, как хуже было бы без них... Стрижи были тупо элитой, отбиравшейся тупо по силе, а пропускала сквозь фильтр их туповатая беспринципность, всё. Беспрекословную исполнительность, идеологию, сплочённость, верность, высокую оплату, личную безопасность... – всё заменила кибер-форма. Конкретные задания и те редкость для них. Летайте, стрижи, стригите. Кто дал вам резаки, подберёт, что надо ему. Не оглядывайтесь, стрижи, не задумывайтесь. Веселитесь, ребятки.

Прежде «блюстители порядка» охотились на прохожих и грабили лавочников, отдавая вышестоящему начальству мзду, и себя не обижая. Ничего не изменилось. Технологии довели схему до автоматизма.

Самое время упомянуть, что именно было добычей и мздой.

Существуют на свете вопросы «не имеющие ответов». Под замшелой формулировкой, если раздвинуть кладбищенские заросли и копнуть слегка, скрывается надгробная плита надежды. На ней пропущено главное слово: не имеющие «положительных» ответов. Короче, ситуации, вход в которые от века широко распахнут, а выхода нет. Признавать же этого не хочется...

Один их таких вопросов, проблема «коллективной ответственности». Какая «проблема», когда по-настоящему нет ни «коллектива», ни «ответственности»? Ан, не так всё просто.

Примыкающая проблема – «наркомания». Идеологическая, физическая, разница не особо велика. Мозг человека конструкция принципиально неудовлетворительная. Можно добавить море уточнений, но главное сказано – неудовлетворяющая. Отсутствует автоматический режим пребывания в довольствии и покое! Его нужно найти как рецепт, настроить, применить, поддерживать. Разве это справедливо? Булыжник счастливее, лежит себе и лежит!

Эти две проблемы дошли до своего апогея в предпоследнюю эпоху. До вершины дошли и устроили на ней праздничный салют нерефлексирующего канибализма!

Положительного решения такие проблемы не имеют, потому что нет вины. Не знают за собой вины люди, берущие то же, что берут все вокруг, берущие доверчиво. Доверчивость не вина. Личная храбрость и постоянный анализ происходящего – не обязанность. Как невиновен и тот, кто однажды налил, вдохнул или вколол наслаждение прямо в мозг, а затем не смог или не захотел остановиться. Ему действительно надо, ему, правда, так лучше, и в этом нет вины.

Предпоследняя, эпоха стрижей расслоила проблемы традиционно: личная наркомания сверху для сотен людей, коллективная наркомания снизу для миллионов. Она же коллективная ответственность за сложившуюся ситуацию, за пассивность.

И то, и другое доведено до абсолюта. Каков же абсолют?

Внизу обычные люди в плане жизни и смерти уже совсем ничего не решали. Без рассуждений жили, брали, что дают, и пришли к тому, к чему пришли. Теперь они пейзаж, пастбище, кормовая база.

Сверху элита «профессоров» не имела, перед кем отчитываться. Ограничений в экспериментах не имела, моральные пределы растворились, как утренний туман, с подотчётностью вместе, кстати, о морали.

Кастовое неравенство, поддержанное кибер-механикой, достойно было названия не кастового, а видового!

Элиты «профессора» больше не притворялись избираемыми народом и заботящимися о нём. Массы не имели влияния на них и понимали это.

Как стадо антилоп паслось от леопардов, ото львов неподалёку. Перекраситься в леопарды? Это да, это возможно, кому интересно, кто готов рискнуть. Зовут иногда. Вербовщик есть. О нём нескоро речь. На стадионе, на представлении, награждении победителей конкурса человек мог получить визитку, "вызов". Не приказующий, отнюдь, но и обратного пути нет.

Да нужен ли корм в эпоху автономных дроидов? Нет, конечно. Давно уже нет, как и в эпоху высших – жизнь поддерживает немного любой влаги. Так что Отрезанный Город не пастбище, плантация – чистый кокаин!

Любопытство, излишества, жажда власти. Это что ли новость? «Общество потребления» изругали, как могли, устали ругать, а оно всё цвело и плодоносило. С каждым сезоном всё более сладкими и ядовитыми плодами.

Кокаин, именно. На какое-то время сочетание огоньков дроидов с кибер-механикой позволило решить принципиально нерешаемую проблему: опьянение без зависимости, деградации и ломки.

Почему без деградации понятно, дроиды регенерации работали. Без зависимости почему? Без повышения дозы? Да повышать некуда! Они взяли верхнюю планку и оставались на ней.

Пока дроиды не ударили топором по основанию виселицы, и не обрушили всю конструкцию, раз так, то так, к чертям.

Природа «кокаина»? Тут плохие новости...

«Единственная роскошь в мире – это роскошь человеческого общения...» Пик сарказма это выражение. «Общения»... Ну, да... Широко понимаемого, традиционно сводимого в узкую тему, острую, как стижиный резак, оселком безнаказанности сводимую.

Угадать их нетрудно, новости-старости, старые, как мир. Насилие было инструментом, оно же целью. Вышедший на первый план мотивирующий, возбуждающий побочный эффект.

Стрижам, – этим кошмарам широких бульваров, этому ужасу обывателей, – доставались крупицы с барского стола! От блюд, подаваемых «профессорам».

Информация как высшая ценность – неоспоримый факт. Собирать её всю в одном формате и носить в себе, было громадной ошибкой, да кто бы сомневался. С самого начала предупреждали. Но однажды варианты закончились: информация и тело стали единым целым. Вопрос: жизнь или кошелёк, потерял смысл. Все науки сделались прикладными к трансформированию себя.

Если одним словом: стрижиная эпоха – время экспериментов на людях.

Логично к ней привели эксперименты на животных. Логично она привела к эпохе тупого, необузданного каннибализма. Эта пружина должна была сорваться. Пружина вранья, жутчайшей лицемерной раздвоенности ума и совести. Лжи, лжи, лжи.

Так долго мир боялся, что его погубят учёные-военные, а едва не уничтожили учёные-медики!

Так часто власть над государствами захватывали военные, а над миром захватили «профессора»!

Характерно, если у военных оставались какие-то принципы, неограниченная власть «профессоров» доказала, что для высокоразвитых, высокоинтеллектуальных людей совесть - чистейшая химера, не выживающая снаружи колбы страха перед возмездием.

Забавно... Люди вели войны и осуждали войны, вели и осуждали... И судили тех, кто участвовал в них. И осуждали тех, кто участвовал «не по правилам». Бред, лютый бред! Одно лишь понятие «военный преступник» чего стоит! Масло масляное, плевок, пощёчина здравому смыслу. Но однажды здравый смысл расквитался за все унижения.

Ставили памятники полководцам, сносили памятники... Изобретали бомбы, раскаивались... Вертелись в гробах, обзываемые чудовищами, нелюдями и людоедами. Несчастные заигравшиеся мальчишки, разбомбившие и расстрелявшие, ну, сотни, ну, тысячи человек, а иные лично и вовсе никого...

А в это время, «на благо науки», «ради победы над страшными болезнями» девушка в белом халате втыкала и втыкала шприц отнюдь не во врагов. В беззащитных малявок, которые болеют, как люди, мучаются и умирают как люди... Кожистые и пушистые, морские и почвенные. Черви, лягушки, медузы, мыши... До бесконечности мыши... Крысы, очаровательные меховые брёвнышки – морские свинки. Приматы, тут вовсе нет слов.

День, неделю или год девушка в белом халате будет наблюдать за их агонией и тщательно записывать в блокнотик. На благо человечества.

Если бы полудроиду рассказали, что нормальный с виду человек может... Нет, он бы не поверил!.. Может растить и кормить маленькое животное. Затем втыкать в него иглы, резать на части заражать теми болезнями, которых сам надеется избежать. После чего наблюдать, насколько скоро зверёк подохнет, и как именно будет подыхать... Ни один полудроид бы в такое бы не поверил! Самый свирепый борец правого крыла не поверил бы! И дослушивать не стал такой мерзкий бред! А в промышленные масштабы, ежедневные пытки не поверило бы Чудовище Моря.

Вот разница между вивисектором прошлого и полудроидом Рынка Техно, который, не задумываясь, превратит взмахом левой руки человека в детальку...

Когда Свасти принесли живой артефакт, посмотреть на его устройство в линзовом модуляторе, выяснилось, что из таковых подходит – бесповоротно, последовательно разбирающий. Он констатирует путём вычитания, остановки процессов. «Стружкой», «Рубанком» его и называли. Какое-то крупное насекомое, топорщившее лапы и прозрачные, витражные крылья. Хоботок закрученный. Свасти было очень любопытно! Но он отказался, сказав: «Дык?.. Чего вы хотите от меня? Увеличителя во лбу не имею. Не сувать же его туда, оно похоже на живое». И заказчик не подумал настаивать. Не повезло.

То есть, как в обустройстве мира главенствуют дроиды, так и в полудроидах дроидское начало берёт верх. Определённо без прямого вмешательства со стороны трёх рас, но есть такое дело... Будто проникло в самою ткань, в технические слои и орбиты. Гедонизм с милосердием наконец обрели друг друга, как полный век прожившие влюблённые, став навеки первой расой. «Чтобы милосердие в каждом движенье и красавица в каждом окне»... – мечталось кому-то. Кто-то угадал! Ингредиенты подобраны идеально, эксперимент удался. Где бы ни был, пусть он порадуется...

Ну, приторно, ну, не совсем правда! Не везде и не со всеми... Но с прошлым – не сравнить!

Коллективная ответственность? Конечно, люди брали лекарства. Конечно, большинство без вопросов и сомнений. Да хоть бы и с ними, да хоть бы и в упор спросили его, человек не обязан быть бесконечно храбр. Это называется искушение. Человечество свою дальновидность, сострадательность и мужество попробовало на зуб. Раскусило с лёгкостью, увы, не золото, фальшивая монета.

Генералы кормили «родину» трупами. Учёные – всех. Генералы куда как лучше. Выражение «честь офицера» выигрывает с большим отрывом у «этической приемлемости экспериментов на животных».

Куда шли, туда и пришли. Предлоги не работают в конечном итоге. Хоть миллион раз повтори: на благо людей. Не надо заурядную бессердечность, исследовательский азарт и тягу к лидерству маскировать благими намерениями. Это просто жизнь, научная карьера - добиться успеха, оказаться первым, самым уважаемым, самым основным. Азарт и нечистоплотность. Не надо врать. Тут уж одно из двух, или они – люди, или мы – звери.

Хотели бы «во благо», благим бы путём и шли. А так пришли к сословиям, разошедшимся страшно, необратимо. Пришли к истреблению животного и растительного мира.

Лицемерие... Доминирование фантазий про некое предполагаемое, отдалённое «общее благо», над обычными чувствами – страшное дело. Просмотр в записи, как тех же самых животных для развлечения пинают и давят каблуками – запрещён. Категорически! Пытать же до смерти можно, но – во благо и не забыв надеть белый халат. Иными словами, ради неприкрытого удовольствия нельзя то, что можно ради удовольствия, именуемого научным любопытством! Прикройтесь!..

Впрочем, у всякого явления есть свои пики, вознесённые над обыденностью, вышедшие за пределы добра и зла.

Так, например, учёные, ставившие эксперименты на себе лично, и дроидами отнесены к вершинам человеческого духа. С дроидской мотивацией, подвергая себя риску, действовали чаще не «профессора», а рядовые медики, посреди войн, эпидемий...

К тотальному ужасу, к уничтожению биосферы привело развитие биотехнологий. А к победе света над тьмой, необусловленности и покоя над болезнями – развитие фундаментальной физики. Ни одна мышка не пострадала! Как только физика вышла из субатомарного на дроидский уровень, тела начали разбираться, исследоваться, чиниться безо всякого вреда для них, без какого бы то ни было ощутимого воздействия. Увы, зверики не дожили. Пустынна Морская Звезда.

Перекодировать тела зверей в матрицы опускать в заснеженную степь, под Великое Море дроиды не стали, памятуя былое. Сохранили схемы, внесли зацикленную поправку, вычитающую свободную волю, – спонтанное, взаимодействие любой орбиты с любой, – зафиксировали.

Так, через мышек, оно и докатилось к свободному наслаждению стрижей-ловцов. К превосходящему стократно наслаждению «профессоров».

Вместо устаревших физических пыток – эксперименты с кибер-механикой. Вместо кокаина «профессора» наблюдали смертную агонию, растянув её до предела. Почему-зачем? Чтоб каждую стадию разглядеть, на каждой кибер-примочку новую проверить. И потому что кайф, да. Притворяться не перед кем, скрываться не от кого. Сейчас воткну другую кибер-вилку и посмотрю на эффект, насколько смерть замедлит, насколько боль заглушит, усилит...

Их отдых, их кокаин. Нужно для работы. Можно и себе из сейфа взять чуть-чуть... Для расслабления. Мне надо!

Да это ведь не живой человек лежит на растяжке... Это – умерло внизу на бульваре, под резаком стрижа, мы просто из запчастей собрали. А что плачет, воет и дёргается, так это, ну, эксперимент. Как лягушачья лапка под током, чего особенного?.. Она устала, столько веков дёргалась.

Коллективная ответственность в дроидском осмыслении...

Один высший дроид, – а их жажда служить людям обратна степени их понимания людей, этот же был по дроидским меркам сообразителен, опытен и циничен, – на очередном диспуте по поводу запретного из науки сказал перед четырьмя тронами:

– Закрыть всё.

И привёл такое сравнение... Его спецификой и именем было неактуальное понятие «Детский-Сад». Ища большей активности, дроид поменял специфику и перешёл в семейство Сад, сохранив часть имени.

– Люди образованные в отношении людей, отдавших себя наиболее разумному чистому веселью, находились в том положении, что Трон в Саду. Представьте, что все дроиды семейства сошли с ума и принялись разрушать Впечатления деревьев, цветов... А владыка, – дроид поклонился владыке Сад, – и его ближний круг вместо того, чтобы прекратить безобразие, помогают им и развлекают сумасшедших игрой на дудочках. Не значит ли это, что они ещё безумней? Человечество истребляло природу тем быстрей, чем умней становилось. А «профессора» пытали лабораторных зверей, исследуя уничтожаемое, уничтожая исследуемое.

– Какой азимут следует из повторённых тобой, общеизвестных вещей? – владыка Сад улыбнулся и нахмурился одновременно.

– То, что Впечатление любого «профессора» должно быть отнесено к запретному по одному этому признаку. Что снаружи, то и внутри. Их целью не было сохранение. Их целью не было уменьшение страданий. Их средства и методы соответствовали друг другу. В запретное. Мой азимут таков.

С технической точки зрения ради чего возникла каста стрижей. Искусственно возникла.

В эпоху высших дроидов после смерти человека они забирают лишь то, что дали сами – Огненный Круг. Распадение умирающего на огоньки дроидов, это и мельчайших дроидов действительное полное распадение.

Прежде было не так.

Дроиды препятствовали экспериментам на людях. Но - на живых людях! Учёным нужны были не трупы и не живые. Кибер-механика решила этот парадокс.

Земля бульваров, кибер-земля, собирала элементы распадающихся тел. Собирала – незапрещённое, и передавала «профессорам» за «вертушки».

Едва закрутится смерчик распада, его уже собирает кибер-поле, как последнюю стадию законсервированной агонии. Когда стриж взмывает за «вертушки» взмывает, схема зарезанного им человека, так называемая «инфра-ультра» запись, недолговечная, с резаков считывается. Она восстанавливает жертву в той самой фазе – зарезанным, но не умершим! Дальше – дело техники, дальше профессора растягивали агонию на дни и недели, пока не выпотрошат до конца.

Жар влаги, добытой ача, палящий жар дженераль, от которого так сложно отказаться, не имеют ничего общего с тупым однообразным и непреклонным садизмом тех «профессоров»!

Формальная часть исследований состояла в том, чтоб обойти ранее созданных помощников – автономных дроидов! Обойти чинимые ими препятствия.

Дроиды считали, что кодировать и сохранять они должны «человека исходного» без болезней, без деградации старения, но и без кибер-примочек. Технические дроиды воспроизводят строение тел полностью, до клеточного уровня и глубже, включая системы, которые возможно, не задействуются, или задействуются редко.

Развернулось подспудное, непрекращающееся противоборство дроидских технологий с кибер-технологиями. Со свободной волей людей.

Дроиды думали, как бы сделать, чтоб они себя в стрижей не превращали? Чтоб аллергия, что ли была? Но дроиды не могли запустить в людей аллергию, синтезировать болезнь для кибер-тел! Они пошли другим, умиротворяющим путём, развивая противодействующих дроидов, дроидов регенерации, технических. Тут-то оно в пропасть и покатилось... До самого дна, когда можно стало пожирать и усваивать чужие тела уже безо всякой кибер-поддержки, грубой и медлительной!

Автономные дроиды не могли такого вообразить! Они ещё до стрижей хотели прекратить грабёж, чтоб живой из живого не мог изъять его личностное. «Кровь пить», грубо говоря, Впечатления отнимать. Получилось. Но не учли, что это им, дроидом, важно, живым и невредимым оставлять объект. Люди же мародёры, а мародёры добивают.

Затем у дроидов был ступор продолжительностью ту самую сотню лет. Ничтожную, по дроидским меркам, впечатляющую по последствиям.

Отрезанный Город завис над стремительно пустеющей землёй.

Жилой город. Учреждения и коммуны парят на ступеньку выше. Проход наверх по ступеням. Выше – никак. Только стрижи и «профессора» взмывают через вертушки. Там научные школы с их стягами, крепости враждующие, и Стриж-Город с Клыком главной башни. Он «профессорских» школ выше, над ним лишь облачное небо.

Белые Драконы уже вернулись, попросили службы, но ещё не обрели её, в процессе согласования.

Облачные хранилища накапливали Впечатления, но не использовались в качестве упорядоченных библиотек. Они были читальными залами туманов, опускающихся на город, орошающими людей снами, реки тумана текли ночью... Дожди не содержали информации, проливаясь спонтанно.

02.05

Жизнь нижнего, Отрезанного Города протекала в целом мирно и беззаботно.

Профессии развлекательные. Мастеровые приобрели черты компиляторов. Сохранились люди искусства. Равные их совокупному количеству по театрам, площадям, площадкам кучковались разнообразные актёры! Руководитель одной из шестёрки крупных школ был известным, незаурядным актёром... Вербовщик «вербовщиков» стрижей...

Поскольку автономные дроиды уже во всю заведовали жизнеобеспечением, необразованность и легкомыслие народа были его основные черты. Хотя, причём тут дроиды и эпоха.

Взрыв Морской Звезды близился. Рокотал вулкан под широкими городскими бульварами. «Фить-фьюить!..» над ними. «Фьюить!..» Неизбежно, как погода, град, камнепад.

Сразу над Отрезанным Городом ступени от театра к театру, от коммуны к коммуне кончаются. Там кусок неба с вертушками, над ним уровень «визиток» и «вызовов», «вертушек». Туда «фьюить!..» один за одним стрижи.

Как бы чашу неглубокую представлял собой Отрезанный Город. Жилые районы на дне, общественные выше по краям. Над краями зависли Бастионы конкурирующих научных школ. Их соперничество проявлялось и физически, в системе вертушек, накрывавших чашу города, как плоской крышкой. Над центром чаши реял Стриж-Город.

Для стрижей вертушки – зона турбулентности, всяких аномалий. Как вертолётные лопасти, огромные, полупрозрачные со специфическим упоительным рокотом они резали небо. Вертушки – зона постоянного тестирования: внимателен ли стриж, трезв ли, бодр ли? Не пора ли его самого по шее обвести указательным пальцем в последнем круге почёта? Погоны их, резаки, там же постоянно тестировались каждой из школ независимо, для носителей скрытно.

Конкурирующие научные школы, Бастионы являлись центрами притяжения Отрезанного Города. Шесть крупных.

Школы хотели чего? Славы, популярности, имиджа удобного для частных пожертвований. Не деньгами, какие деньги, свободная мена артефактами установилась давно. Пожертвований несмертельных, от живых подопытных людей, чтоб не боялись, знали, что зайдут и выйдут. Дроиды препятствовать не станут, как личному выбору, как безопасному делу.

Во многих смыслах служили «профессорам» устраиваемые бессчётные конкурсы. Благотворительные пожертвования, бесплатные раздачи кибер-штучек. Посмотрите, как весело и нестрашно, а не хотите ли...

О, сколько тогда было конкурсов! От удручающе тупых, на скорость разгадывания кроссворда, думать не надо, лишь буквы подставлять, до спортивных, совсем как раньше, бег, прыжки всякие... Конкурсы на тематические монографии, на симпатичные мордочки, на рисунки с закрытыми глазами.

Школы не дурили народ, а честно всеми способами развлекали, как правителям и положено, не забывая собирать дань. Власть, да власть...

Всё при всё поделено. Заведения, притворявшиеся независимыми, равно как и считавшие себя таковыми, находилось под патронатом какой-то из школ.

Искусство актуальное популярно. Записанное, виртуальное, фильмы, игры виртуальные – в меньшем почёте. Стадионы и театры переживали расцвет.

Особенно стадионы. Расширившиеся, усложнившиеся, занимавшие целые районы Отрезанного Города. На них проверялось школами в открытую и оружие, и кибер-приставки, и регенерация в связи с ними, и факторы, препятствующие регенерации.

Прошли те времена, когда конкуренция между школами состояла в обмене публикациями, диспутах и прочем. Наступили времена, когда она выражалось в публичных зрелищных шоу, снабжении их участников специфическими вещами, кибер-допингом, новый-старый спорт.

Потому что... – на экспериментальных, виртуальных моделях дроиды не подтверждали регенерации у кибер-модифицированного и у кибер-атакованного больше, чем на сорок девять процентов! А на стадионе, куда деваться, подтверждали! Советы школ по этой причине безмерно поощряли разного рода гладиаторские бои.

Большинство заведений не притворялось независимыми. Они представляли собой, будь то громадный стадион, театр, акробатическая труппа или крохотный магазинчик бижутерии, выставочную площадку достижений конкретной школы. Некоторые размещали стенды-вирту, за покупкой перенаправляющие непосредственно в комплекс зданий школы, автоматически выдавая «визитку»... На удивительные стенды ходили по большей части лишь поглазеть, дураков нет! Что визитка на вход работает, а на выход другая нужна, знали даже те, кто совсем ничего не знал и политикой не интересовался.

Но общая степень неведения народа была такова, что о связи стрижей со школами лишь подозревали!

Принципиальных различий в подходах научных школ, как и направлениях не наблюдалось. Подробно рассказывать о гонке вооружений, смысла нет.

Внушение? Нет. С помощью кибер-приспособлений летать и резать отлично получалось, а вот внушать приходилось по старинке. На дроидов школы и не замахивались. Те блюли свой кодекс, жили своей жизнью, смотрели за климатом и основными параметрами, собирали, что им сказано, в пределах актуальных потребностей, в сильно консервативных пределах. Запрос-ответ. От человека конкретный запрос. От дроидов – готовый ответ. А концепция реализации, опорные точки прохождения – не ваше человеческое дело.

Очень смешно получилось с целым рядом запросов от «профессоров» к дроидам на сборку механизмов, регулирующих побуждения, желания. Автономные собрали для глав и советов школ тысячи «гипнозиков»... Абсолютно нерабочих, периодически бьющих током! Шутки дроидов, шуточки! Вредить нельзя, шутить можно.

Дроиды «поисковики-проблем» затягивали поиск неисправности до бесконечности. «Подождите ещё пять минут, благодарим за терпение».

Когда же форма «гипнозика» уставшим и обозлённым лаборантом отдавалась на волю сборщиков... Руководитель, пришед заглянуть, не знал смеяться или плакать!..

Шутить – можно. И намекнуть не грех, попрозрачней, если тонких намёков не понимают.

Борьба шла и в невидимых даже стрижам, непрекращающихся уличных столкновениях за площадь кибер-покрытия бульваров. До сантиметра на каждой улице знал и глава совета, и профессор, и лаборант, где их территория, где нейтральная и где чужая. Ведь это поля, напряжения полей, кодирование информационных сигналов.

Случались нападения на Бастионы школ. Захват лазутчиков. Атаки провокаторов. По фальшивым «вызовам», по фальсифицированным пропускам, созданным на перехваченной частоте. По универсальным, попадающим в разные коды «визиткам».

Всё это мимо широких масс. Тайная жизнь, скрытая. И отбора в школы нет. Он случаен, кто-то кого-то в инкубаторе сделал, да при себе и оставил, кто-то кому-то любовник, кто-то выжившая жертва, прислуга, сгодившаяся в стрижи, выслужившаяся до старости.

«Фить-фьюить!.. Фьюить!..» – проносится стриж над толпой.

Вспоминает каштан, не смотрит на бурлящую воду Харон, наизусть знает, где подбросит лодку, но незачем брать весло, а где надо плавный ход чуть в сторону направить...

«Фить-фью!..»

Пикирует он мысленно, привычно, взмывает, никого не выбрав и не забрав. Не задев никого, разве дуновением ветра. Сейчас выберет пижона из толпы и с ним поиграет... Возможно, на пороге дома обвёдёт резаком горло, возможно, оставит на завтра, чтоб было кого высматривать. Нет, покажет другому стрижу! И – до завтра, чтоб было кого выслеживать обоим, мчаться наперегонки к открытому горлу! Да, так!.. Стрижиные радости.

Человек, с которым играет стриж, может и не догадываться, что лёгкие «фить-фьюить» вьются возле него ради него, а не случайно. Порой при фронтальной атаке стриж показывает жертве лицо на мгновение перед ударом, замедляясь и нанося его не на предельной, а на минимально возможной скорости. Это высший пилотаж.

Сладко вспоминать полёты в мечтах, однако, сам экстаз – за кадром. Это – не воспроизвести, и за шаг до этого лучше остановиться. Иначе останется пустая неутолённая дрожь в груди, а когда ещё его черёд в лунном круге. Лодка скачет, пассажир вцепился в борта.

На плечах Харона лежат незримо «погоны стрижа». Тяжесть, внезапное исчезновение которой, придавливает и размазывает по безопорности бытия, а наличие возносит.

Потягиваясь, привставая, за угловым домом пора в сторону зарулить, Харон раскидывает руки. От незримых погон расправляется с плеча до указательного пальца каждой руки серп единого крыла. К голове с двух сторон подходит острый край воротником стойкой, заточенной до уголков.

На указательном пальце либо на уголке воротника заканчивается чья-то жизнь. Если на вороте, успей немножко отклонить голову, совершить стремительное завихрение, круг почёта, своей шеей вокруг шеи жертвы. Ах, как это сладко, приятно, кто не пробовал, тому невозможно объяснить! Как освежает предударное ускорение. Как приятно сопротивленье удара, несильного, безошибочного, скользящего. Как смешиваются во «фьюить!..» вскрик резака на вираже, жертвы и самой плоти, обведённой острым крылом... Как короток этот незабываемый звук... И ещё, и ещё... И сколько угодно! Не приедается... Как пробиться из небытия в жизнь. В чужую жизнь. На несколько мгновений она твоя. Пока ещё существует.

Когда «старстри», старший стриж, кладёт на новичка «стри-погоны», паническая мысль: тяжёлые! А затем... Тяжелы ноги, преступающие по Отрезанному Городу, тяжелы слова доклада, что надо держать в уме, тяжела ночь, когда спишь, а не летаешь. И только погоны, только полёт снимают эту тяжесть, стриж уже давно не принадлежит себе.

Не принадлежали себе и шаманийцы. И тех и других это устраивало вполне. И те и другие не знали, кому же и чему в таком случае они принадлежат. Кто их создатель, какова природа погон и зависимости? Интересовались же этим единицы. Паж, например. Его старый друг, Докстри.

Чем разбираться с дроидами о пределах допустимого, удобней оказалось вывести стрижей. Новую породу людей, с которыми не надо договариваться. Неконтролируемое, но и не нуждающееся в контроле, узко специфичное сословие. Симбионтов с «профессорами». Иначе говоря, падальщики – «профессора» вывели хищников - стрижей.

Когда старстри учит молодого стрижа атаке, никакого прогресса он не видит.

Давным-давно элита самурайская, феодальная тренировалась на простолюдинах? История циклична.

Учит своим примером. Очертив губительным кругом случайного прохожего, старстри указывает на следующего пешехода вдали: «Повтори. Сделай, как я сделал». Пытаясь, догоняя на скорости великолепной, на вираже, при столкновении стриж не может её сохранить. Он ранит, промахивается, сбивает с ног, отрезает голову полностью, а так не должно быть. Нужно, чтоб едва по коже, чтоб смерчиком утилизирующей-не-регенерации тело ушло в почву...

Старстри повторяет только одно: «Расслабься и – фьюить!.. Обведи. Не напрягайся в ударе, ты весь удар, ты – нож, ты более чем занесён... Расслабься».

Все новички делятся на тех, кто однажды безо всякой видимой причины воплощает этот совет в дело. Стрижей. И на тех, кто однажды наотрез отказывается повторять попытки. Их участь предрешена.

Младшие стрижи, избегая лобовой атаки, предпочитали начинать рез с пальца. Ударять им, а заканчивать тугим оборотом у шеи. Среднего возраста и опыта стрижи поступали так же. Пристрастие. Сильное...

А вот пожившие, полетавшие шли не за толпой, а против её течения, летели в лобовую, замедлялись пред ударом. За секунды до столкновения жертва могла не только слышать «фьюиии!..» но и увидеть... Как при встрече на шею бросаются. Силой удара человека подбрасывало. Жертва катилась от плеча по резаку, пока указательный палец поймает и не отпустит указательным жестом: в землю. Тебе пора. Смерчик, огоньками дроидов подсвеченный, сузится и канет.

Стрижа уже нет. Он мчит дальше.

Как комета, стриж влечёт за собой хвост инфракрасно-ультрозвуковой толкучки, затихающего жизненного фона. Мурашками он бежит по рукам, усиливая, укрепляя, опьяняя. Не усваивается. На десятую разве часть. Для стрижа инфра-ультра бессмысленно, нечитаемо. Предназначено информацию хранить.

Когда время придёт направляться в Отрезанный Город, вертикально взлететь, резаки отдадут на «вертушках» код жертвы, записанный в инфра-ультра.

На вертушках посмеются только, если он перебрал. За неслышным ему смехом скажут: «Жадина, хищник какой!» Тогда впервые прозвучит это, сквозь века прошедшее – «хищник». Посмеявшись, возможно сшибутся, за оставленное им, бросятся за хвостом кометы. Для развлечения. Ради сбора беспорядочной, остаточной информации в инфра-ультра-поле.

Стриж даже не заметит! А вот где бои! Размяться хотят время от времени и "профессора" предпоследней эпохи. Не на кафедрах отстаивают свои «научные», в высшей степени практические знания! Их «погонам» нечета простые стрижиные крылья. Их хищничество с наивным стрижиным хищничеством несравнимо.

Политическая согласованность между школами состояла в ненайме стрижей отдельно для каждой. Общее племя, не ведающее, что творит. Захваченное делится на вертушках. Иначе хаос получался. Внутри конкретной школы они вопросы начинают задавать. А зачем? Идут выше, в лаборанты, или в отступники. А те, кто выше и сами «стрижат», стригут толпу под погонами на других скоростях, инструментами другими, по надобности. Что, им ещё и стрижей чужой школы высматривать, обороняться?

Ещё момент договорённости. Внутри домов и заведений, даже если это уличный театр, кафе под зонтиками, стрижам запрещено нападать. Удачная находка. Она позволила сформировать отношение к их атакам, как к стихийным бедствиям. Как раньше относились люди к автокатастрофам.

Если кто вдруг интересовался, куда приятель пропал, отвечали с тем же «фьюить!..», и со щелчком пальцев, указывающим вверх, к Отрезанному Городу. Вместо долгих объяснений.

Про осечки?.. Не исключено.

Даже старстри мог в толпе напороться на младшего лаборанта, вышедшего ноги размять... Кажется, без никаких погон... В летних, цветастых бермудах, солнце сильно палит, под зонтом физио-климатического дроида... Или, к примеру, на «профессора», обвешенного сумочками коробейника... Поздравления такому стрижу! И мир его праху.

Между вращающихся, рокочущих лопастей «вертушек» стрижи взмывали до обителей Стриж-Города, оборудованных специально под их касту. Где жили и слуги. И тот, кого Паж не видел, кто вызывал пажа...

Никакие слуги никогда не покидали мест своей работы. Все наполовину киборги. Плата или ошейник это для них, установить шаманийцам не удавалось. То есть физически – ошейник, но возможно он дорог им не меньше, чем стрижам погоны.

Оставленные слугами Впечатления редки и бесцветны, в противовес обилию Впечатлений с ними. Слуги занимались одеждой, погонами, постелью, лежанками берегам внутреннего озера Стриж-Города... Бассейна на козырьке Клыка, выдающегося подобно клюву. Занимались и метением полов, обдуванием бесступенных переходов между этажами, настройками стёкол от солнца и на закате для него...

Чтоб слуга занимался лично стрижом, эти Впечатления редкость. Жаль. Всё выпили или всё дроиды поотнимали? Если отняли, то за что? Чертовски жаль... Когда нырок выуживал такой каштан, его полное право оставить себе. Подарить другому шаманийцу – знак большой симпатии и уважения. Пажу дарили постоянно.

«Профессора» считали, что стрижи – пейзаж, сформированный ими, вкупе с народными массами, плантация самособирающегося урожая. Стрижи считали: кто выше, тот и сверху! Что «профессора» – их обслуга другого уровня, техническое обслуживание резаков.

Логически размышляя, Паж думал, их заносчивость хищных птичек лишена оснований. Но она по определению не касается стрижиного инженера, их создателя. Кто же он, каков создатель стрижей? Его нет во Впечатлениях. Почему? Возможно, он не отличим на вид от обыкновенного стрижа. Но его Впечатления, его взгляд, лежащий на двери, которая дрогнет и отворится бесшумно, отличается от всего, что можно вообразить, сочетанием крайнего напряжения с полным покоем.

Шаманийцы знали, если при беглом, секундном просмотре выуженного каштана специфическая дверь, это Пажу, это для него. Мелькала, случалось. Паж и надеялся, и не надеялся. Каждый раз виденье вместе с экстатическим танцем прекращалось на ней, открывающейся медленно и бесшумно... Не его, хотя таинственную личность дока стрижиного страстно желал бы увидеть, он ждал входящего себя.

Паж взял это имя ради единственно, ясно читающейся мысли загадочного существа! Мысли-ожидания, мысли-призыва: «Паж!!!» Ради того недоумения, с которым вновь и вновь слышал его мысль, его зов в каштанах. Ведь так не бывает среди людей, чтоб всепоглощающее ожидание-призыв покоился на глыбе невозмутимости! Это существо ждало и звало его, нуждалось в нём, абсолютно не нуждаясь! Противоречие загипнотизировало Пажа. Увидеть зовущего или увидеть пришедшего! Хоть на миг! Понять, как такое возможно. Наверняка где-то там ключ и к природе зависимости от кибер-механики и разрушительной силы Впечатлений, содержащих её.

Паж не верил, что деградация в светлячков происходит из-за соляных иголок каштанов. Иглы сущие пустяки для дроидов регенерации. «И татуировки, прошитые нитями, делали бы из людей светлячков!» Интуитивно Паж был убеждён, что сама природа Впечатлений производит какое-то нарушение, не поддающееся регенерации. Считал его побочным явлением, обнаружимой и устранимой ошибкой, из-за которой лунный круг теряет шаманийцев. Из-за его, Пажа неспособности соображать живее!

Выглядели стрижи под погонами - как разновидность неавтономных дроидов, диковато и однотипно.

Стоя на ногах, отбросив автоматическим жестом крылья секачи за спину, а затем сведя в погоны, они оставались агрессивно-угловаты. Люди тяготели к андрогинности, и научная элита тоже, а эти – к маскулинному типу. Вытянутый треугольник: узкие бёдра, широкие плечи. Подбородок прижат, память о полёте, плечи жёстки. Пустые, замученные лица. Немигающие глаза, отмеченные постоянным, нездоровым блеском.

Стрижи походили на их собственный режущий свист, который ещё жизнь, и на финальное «фьюить...», которое уже нет. Эти кручёные финты они повторяли и вхолостую, движение разгоняло энергию по телу, которая иначе норовила собраться в погонах.

На расправленных секачах, на средней крейсерской скорости незримые, при замедлении они были как серпы чёрных лун, летящих вперёд рогами, полоса металлического блеска по лезвию. Их видно и слышно не всегда, когда срываются с места, когда тормозят.

Толпа, толпа... Поток. Лица, походки... Пружинные и развязные, бегущие и пританцовывающие...

И всякий на этом бульваре, ныряющем за горизонт, твой. Всякий, каждый. Любой.

Стрижи наблюдательны, они любят свою работу! Не приедается, не сливаются для стрижей пешеходы в серую массу, а вылеты в серые будни! Нет ограничений, нет предела. Да и надсмотрщиков по сути нет. Это, кого хочешь, сведёт сума. Люди такого типа изначально высоким интеллектом не могут похвастаться. Ещё и кибер-механика на плечах.

Между собой налёт сзади циничные стрижи называли «собачкой», ну... – по-собачьи. А лобовой – «поцелуем фифы», это, когда губы накрасив и бантиком сложив, барышни поцелуй изображают.

Любоваться закатом, это в людях навсегда. Стрижи, не летавшие ночами, не интересовавшиеся облачными хранилищами, презирающие театры и безразличные к искусству вообще, проводили в созерцании закатов все вечера без исключения.

Шаманийцы видели чуть ли не в каждом каштане, искусственное озеро, из высотки Клыка выдающееся на запад, ряды шезлонгов и стрижей на них. Расслабившихся и таких, кто не снял ни формы, ни погон, будто готов ко взлёту. Одни разговаривали, другие молчали, вбирали угасающие закатные цвета неподвижными глазами.

Что-то ненормальное мстилось в этом, зловещее. Разгадать тайну мероприятия шаманийцы пока не смогли. Впечатления, состоящие из закатов, выбрасывались ими за полной непривлекательностью. Паж смотрел, вдруг что прояснится.

Ночью стрижи не летали, но случались эксцессы.

Дуэли стрижей. Ночные. Один погибал на месте, второй возвращался. Можно подумать, так и надо, ничего не произошло. Ни предыстории ссоры, ни торжества победы. Тем не менее, дуэли случались регулярно. Словно что-то исчерпывалось в них, как будто надоедало жить.

02.06

Про мотивацию шаманийцев.

«Профессорские» мерзости они не смотрели! Встречается в каштанах редко, не котируется ничуть. Тоска, гадость. Шамнийцы – полудроиды! У них есть и человеческая, и дроидская честь.

«Фьюить!..» смотрели. Любили, да. Оно и есть – Шамания, стрижиные пролёты, виражи. Пристрастие к «фьюить!..» Тут без вопросов.

Старые шаманийцы приобрели пристрастие к самому процессу губительно экстаза, и это не удивительно.

Ремарка.

Но ведь не сама по себе, не от природы возникла она, адская, упоительная смесь неистового полёта, неограниченной власти и отнимающего удара, когда инфра-ультра, по жилам разбегаясь, течёт! В научных школах и лабораториях для стрижей придумали её. Так сочинили, чтоб не остановиться, не задуматься, обратно на составные части не разобрать. А чего тут разбирать? Ингредиенты давно известны. И очень плотно связаны... Охотничья страсть, погоня, предчувствие, мясо с кровью на зубах. Получилось.

В облаках полно связных Впечатлений охотничьих погонь, охотничьих собак, рыбалки, никогда не содержащих завершающего момента. Там нет дохлых животных, нет их смерти. В ароматных Впечатлениях кухонь тоже нет! Почему? Их не дроиды вырезали. Это следствие многократного рафинирования цельных Впечатлений при сборке облачных эскизов. Восходящие берут, что нравится, остальное выкидывают. Не сговариваясь, они тысячи и миллионы раз отбрасывали гибель и муки зверей. В результате, когда Великое Море собирает всё, как было, хвосты подобных Впечатлений перестали не то, что к ним присоединяться, а вообще собираться из кратчайших, малоинформативных Свободных Впечатлений, подобных восклицаниям.

Впечатления же содержащие человеческую внутривидовую агрессию – совсем другая история...

Ещё имелся в каштанах притягательный для шаманийцев момент... Моменты скидывания крыльев, кибер-резака.

Огромная слабость, приходящая на смену нечеловеческой силе. В разные стороны тянет, как сладкая ломота. Так борцы и шаманийцы тоже тянули друг друга за руки, за ноги, расслабляя, раскачивая, возвращая к жизни. Момент избавления от кибер-пришибленности, когда возвращаются все тонкие, заслонённые мысли и ощущения, но вдруг оказывается, что голова до прозрачности пуста. А откуда в ней чему и взяться... Эти Впечатления тоже исключительно приятны, запретного в них ноль.

Правда, Пажу встретилось одно...

Пунцовая полоска заката под Стриж-Городом, над готическими пиками Отрезанного Города, надо всеми шестью бастионами школ... Стяги узкие, ветром растянутые... Стриж смотрит, смотрит на них с умопомрачительной высоты... То на них, то на крылья. Серп, занявший всю комнату, немалую, полупустую... То на них, то на крылья... Ставит резак вертикально, рогами вверх... И падает на него, как положено, шеей.

«Брр!.. – отряхнулся Паж. - Какое отчётливое, подробное Впечатление. Даром, что корень. Вау... – вдруг понял он, – это Впечатление слуги!.. Они не враги, значит. Остановить не смог, но слуге увиденное, определённо, не понравилось». Завсегдатаю Ноу Стоп оно тоже не понравилось.

Страсть к «фить-фьюить!..» общее для шаманийцев, дальше.

Поклонники истории по Впечатлениям каштанов восстанавливали «запретное столетие» и кибер-годы до него, попавшие в запретное почти целиком. Белое пятно на карте, любопытно.

Вариант той же мотивации – привычка жить во Впечатлениях, объединённых по месту и времени. Как это называлось, «внутри коллекции жить». Порой в экстатическом танце они приходили на уличные спектакли одной и той же труппы!

Мелоди Рынок – это обыденность, это банально, он был и будет всегда. А там – рулетка... Может быть, завтра влетишь на ту площадь, а может быть никогда, и каштана с нею не выловят... Стриж просто ждал, ему неинтересно... А шаманийцу, смотрящему глазами стрижа, очень интересно, увлекательно. В нерафинированном, пересоленном корне, чувства стрижа сухи, пусты. Однако шаманиец смотрел уличное представление его глазами, но своим сердцем.

Музыка тех лет шаманийцам не нравилась. На музыку не похожа, да и производят её не люди, не дроиды, машины какие-то, дрянь. Как на зло тягомотно долгая. Полудроиды очень чувствуют неживое. И живое!

С этой, частной, вроде бы, узкой темой, связана одна из характернейших черт последней эпохи. Немногочисленность и несовершенство звуковых записывающих устройств и полное отсутствие устройств, передающих изображение или звук на расстояние дальше нескольких метров.

Первое попало в оружие. С учётом дроидских технологий, оно оружие и есть. Была пытка повторяющимися звуками, «музыкальная шкатулка», новые возможности с ней не сравнить. Полудроид с барабанчиками, с дудкой в руке такого никогда не сделает. А машину подкинуть? А громкость и частота звуков, доступные механике?

Второе попало в запретное как средства связи, вшитые в тела, как всё кибер-наследие. Очочки Халлиля с малым радиусом действия – не то же, что видеокамера в глазу.

К более примитивным вариантам возвращались немногие технари, собирающие исторические вирту. Но и у них мало что получалось, общее поле Юлы противодействует сигналу. Желаешь увековечить? Поделиться? Руками запиши, нарисуй и сыграй, а мы подхватим или спляшем!

Последний момент – община как таковая. Шаманийцы были в высшей степени братством.

Часть суровых, непоправимых фокусов, которые выкидывала с полудроидами эта земля, эта страна, этот ненавистный дроидам облачный рынок, компенсировалась силой их взаимовыручки, сплачивая сильней тяги к самим фокусам. Крепко-накрепко. В преданности, внимательности при ритуале, в соблюдении тайны. Не система наказаний держала тайну, внутренний порыв.

Два типа людей притягивает общинность.

Первый: люди-тюлени, люди-морские котики.

Основная публика бесчисленных игровых, танцевальных, сладких цокки лежбищ. Тесно сбившихся, непреклонных индивидуалистов. Таких похожих, таких мягких снаружи, и так чётко держащих внутреннюю дистанцию. Даже с близкими друзьями, даже с любимыми они немножко сами по себе.

Отто коротенькой сценки мимов не посмотрит, чтоб не повиснуть на ком, не уткнуть нос в плечо, шепчась, комментируя. Нет, ему не всё равно на ком, и в то же время абсолютно всё равно! И Пачули такой. Таких большинство. Как он был счастлив, заполучив Арбу в своё ведение! Он как бы – хозяин лежбища, лафа!.. Мир, дружба, и не надо никуда ходить.

Тип котиками противоположный... Сложней подобрать название. Возможно, люди-горы?

Черту между ними нельзя провести карандашом моральных оценок.

Тюлени обязательно легкомысленны? Нет, не больше, чем полудроиды в целом. Всеядны, поверхностны? Не обязательно. Зависимы от избранных областей? Но они без проблем сменят их на другие. Всё мимо.

Есть физическая черта отличия, люди-котики слабей, причём особо в плане выносливости. По отдельности слабей. Им нужно стадо, чтоб долго бежать, заниматься последовательно чем-то одним. На Краснобае они станут успешны и счастливы, выбрав занятие себе из популярных ремёсел, где тебя и научат, и поддержат, и оценят. Разрабатывать в одиночку никому не известную, загадочную тему, это не про них.

Люди-тюлени зависимы от коллектива в нутре своём. Будто общим полем Юлы поддерживается в них прилив сил. Оживление, остроумие настигают их на лежбище. Токи первой расы свободней проходят?

Дроиды любят таких людей, троны к ним благоволят. Нарушения запрета на контакты в отношении толпы народа дроиду, как ни странно, засчитывая куда менее сурово. Намного выше цена за уход в такие дроби, как личные контакты, тем более возобновляемые. На Мелоди, человеком обернувшись, плясать всю ночь, дешевле встанет, чем два пятиминутных свидания с одним и тем же человеком наедине.

Люди-горы. К ним можно придти, с ними можно остаться. Гора не убегает и не отталкивает. Но если хочешь пошире обзор, получше его узнать, придётся идти в гору! Тех, кто обитает у подножия, горы защищают от ветра, но не открываются им. Людям-тюленям, ласковым телятам.

«Отто, не годишься ты! Для Ноу-ты постороний! Ты – глоток незапретного, случайно, без злого умысла, но и без пользы вылитый в общий котёл. Не подходишь. А вот Гром наоборот...»

Когда на пороге первого экстаза его будет швырять и корёжить, пока все бубны лишь шум, он выдержит всё сам. Не ища поддержки в инфракрасном тепле тюленьего лежбища, опоры вовне не ища. Погружаясь всё глубже и глубже, он дойдёт как ныряльщик до глубочайшей впадины вокруг Синих Скал, до места, где уже фиолетово в прямом смысле слова, где тихо, где боль уже не может кричать... Где скоро, не меняя направления, игнорируя лютый холод, увидишь колыхание морского брюха и снегопад, срывающийся с него на белую-белую степь без края...

Там шаманиец услышит бубны и поймёт, что они имеют к нему отношение. Лично к нему, прямо к нему. Не как Краснобай к одному из баев, а как манок дроида. В шаманском танце нет вопроса, доверять или не доверять, там выбора нет. Всё видно прямо и ясно.

Тогда и лунный круг увидит его, увидит, как сопровождать его пока что судорожные рывки, как замедлять их. Где отпустить, где ускорить ритм. Где позвать, а где за ним последовать. Как освещать ему дорогу.

Гром подходит, потому что и не помышлял рассчитывать на них. Ещё, потому что крупный и крепкий.

Бурю, камнепад, с корнем вырванные деревья, колючий каштан, непрерывно увеличивающийся, проходящий по глотке, чтоб ниже превратиться в сущий ад, Гром переживёт внутри себя и выживет, медленно поднимаясь от бессознательности на звук глухих и гулких, зовущий бубнов, как на свет.

Но прежде он обернётся и увидит за буреломом агонии озеро глубокой тишины, которого не видел прежде. Бездонное озеро. С Луной. Они зовут это – Шамаш. Внутреннее знание.

Никто прежде Пажа Грому ничего подобного не показывал. Оно и называется «док-шамаш», чувство признательности за дар, всякое выражение признательности превосходящий. За тихий лик Шамаш внутри тебя.

Плен, падения в море, ожоги ядовитых теней, борцовские победы и поражения, унизительный плен, спасение, в которое не верил... Много всякого разного было в жизни Грома, но не бывало такого, чтоб полагаться на чужих людей.

«Бум-бум...» Глухо-глухо... «Бум-бу-бум...» Как реку переходя вброд, ступаешь с камня на камень, как из руки в руку на гоночной эстафете передают огонь, так он, на звук бубнов наступая, с одного на другой переходя, держась за них, выходил из экстатической бессознательности и вышел другим человеком. Знающим то, чего прежде не знал. Твёрже твёрдого и неким открытием выпотрошенный: мир, возможно, не стоит доверия, но оказывается, не стоит и недоверия, лишняя суета. Вода держит тебя, короче. Такое постижение влюблённости сродни. Стреле навылет. Аргументов ни за, ни против. Чистый свершившийся факт. Пока этот засранец с луком не прицелился, защищаться не от чего, а потом, – оп!.. – уже поздно защищаться. Гром пришёл одним человеком, а вышел другим, шаманийцем.

Может быть, не привычка к запредельной боли, не начинка каштанов, не это «фьюить!..», а открытость к бубнам общины, к миру вообще, даёт им, даст и ему шаманийскую сверхъестественную пластику танца взамен судорог и пены на губах. Шаманиец в экстазе не видит себя со стороны, не видит, где, как, перед кем танцует. Но танцуя, он отдаёт. Изливается, прозрачный.

Высокий штиль! Паж рассмеялся бы. Он знал, насколько поступает цинично и расчётливо. Выражаясь низким слогом, Шамания купила с потрохами очередного борца неистовым наслаждением «фьюить!..». В Арбе, когда Паж отпаивал новичка, то слегка беспокоился, но больше гордился Громом и своей проницательностью. Да, он умеет находить и выбирать.

Соблазн переборол и память обычной, нормальной дружбы. Бурану всегда преданному, всегда критичному Гром не расскажет о тайной земле, куда не летают Белые Драконы.

Купила задорого, где ещё можно войти в круг и не заботиться больше ни о чём? В остальном, рука, положенная на плечо – предел их нежностей.

Как-то раз, Отто в расстроенных чувствах занесло на Мелоди днём, где ненавязчиво, обрываясь и повторяясь, играла музыка репетиций, дудочки, барабанчики, и сам собой образовался уголок Архи-Сада. Дрейфующий на Белых Драконах островок. Отто примкнул к нему, развеялся и отвлёкся скорей, чем рассчитывал.

Он проиграл в Арбе. Как-то глупо незнакомцу, первую партию. Дальнейшие чужак передал, приятелю, Чуме, их тоже проиграл...

«Марбл-асс? Равных нету! Переквалифицируюсь на игру в поддавки!»

Финальный заход проиграл Пачули, и надо ж такому случиться, по дороге наткнулся на латника! Под Шафранным Парасолем их теперь пасутся стада, но на рынках в принципе можно год, и десять, и сто лет прожить, в глаза не видав. Холодком повеяло, как от ледяной угрозы, Гранд Падре недалёк, такой и встанет напротив Отто на безобманном поле. Когда проиграешься, ерунда задевает, и всякое чудится...

Ядром притяжения в компании изгнанников был тёплый дроид! Дрёма. Восторг! А Отто катал Уррс, тоже симпатизировавший из второй расы тёплым одиночкам, так что, ко всеобщему удовольствию, прямо посреди беседы закрутили они драконий танец, клубок из кувырков, и дроид не падал, и Уррс не позволял Отто упасть. Изгнанники сопровождали дуэт хлопками и смехом, кружа горизонтально, кувыркаясь лишь иногда.

Живо выяснилось, что на Мелоди днём они не случайно. Коллекционерский, исторический интерес.

Высокий, длинноногий юноша, Амарант, интересовался эмблемами стран, заодно и гимнами. Ждали осведомлённого музыканта. С Дрёмой рядом летал юноша слегка пришибленный на вид, от резких барабанов втягивавший голову в плечи, но явно пользующийся уважением. Дикарь дроиду – немножко переводчик, когда беседа упиралась в несогласованность терминов, они что-то быстро лепетали на дроидском эсперанто. Знакомые вроде слова, но странным набором и с цифрами вперемешку. Затем Дикарь в обе стороны переводил. Раз ему даже аплодировали!

Расположились на земле, чертили многоугольники, кто-то рисовал от скуки. Речь зашла о символах последней эпохи. Отто сел к Дрёме поближе, потому что рядом с тёплым дроидом – хорошо! И тёплый дроид был не против ни его, как его, ни как хищника в компании, а с давних времён поговаривали, что с хищниками изгнанники не дружатся. Отто был счастлив. На таком дроиде он ещё не вис, с таким вельможей из второй расы не обнимался!

Лукавыми, слегка раскосыми глазами Дрёма время от времени щурился в небо... Грозы ждал? Вроде того... Заигрался, загулялся, вызова на турнирную площадь ждал. Его всё не было. Рассеянно чертил: раковину гребешок – символ изгнанничества, цветущая ветка яблони – символ Собственного Мира. Щёлкал пальцами, распылял сливовый свет, ирисовый, цвет семейства Сад, заполняя рисунки. Должны быть розовыми, но красный отсутствует в дроидах.

Амарант вдруг спросил не дроида, а сказочника из своей компании, становившегося известным, – талант плюс покровительство Биг-Буро дорогого стоит, – спросил у Амиго:

– А есть без разбору, для нас полудроидов символ какой или значок?

Амиго пожал плечами. Дикарь что-то перевёл дроиду, и тот откликнулся:

– Да, у нас, ясно есть. Для людей.

Люди оживились, кто и заскучал. Две девушки, начавшие повторять танцевальные па, Соль и Рори подскочили ближе:

– Какой?! Дроид на своём скажи, как рисуется, если в объёмах! Дикарь переведёт, мы стилусом в вирту по отдельным измерениям запишем! Зарисуем, то есть!

Дрёма их ухватил, объял и оставил под руками, как под крыльями шоколадно-коричневого, бархатного одеяния. «Ряд круглых пуговок бесконечный...» Отто пробежал взглядом и закружилась голова.

– Вирту не требуется! – мурлыкал и смеялся дроид над ними, маленькими при нём, как воробушки. Начертаю!.. Вооот...

И его рука на земле, на песчаной пыли, к ней не прикасаясь, изобразила... Горизонтальный оскал маски латника!

«Да что сегодня за день?!»

По спине Отто холодными, острыми лапками пробежал озноб. Кому как не тёплому дроиду это заметить! На квадратные глаза и девушки обратили внимание, а Дрёма смутился:

– Я так плохо рисую? – рассмеялся тёплый ветер. – Или этот значок обозначает среди вас что-то сильно другое?

– Обозначает, – осветил Отто и понял, что шёпотом.

– Что?

Спросили вместе: дроид и Дикарь практически не покидавший Архи-Сада, не представлявший латников вечной войны.

– Н-ничего... Я не так выразился... Это рисуют на масках воины облачных земель.

– Улыбку? – удивился Дрёма, удивив Отто куда сильней.

– Это – улыбка?! Дааа, дроид... Ты плохо рисуешь! Ставить шатёр на Рынке Мастеров тебе рановато!

Амарант перебил их:

– Давайте о графике после. Дрёма, объясни, почему – улыбка?

Ответ дроида был ещё примечательней его рисунка:

– Игровая агрессия. Потому что улыбка – азимут игровой агрессии.

Дальше Ауроруа кивала, слушая, погружённая в себя. А Соль будто стилус хватала, видно, как хочется ей сразу записать, не забыть!

Дроид изложил безо всяких красот очевидные, в общем-то, вещи...

– Что в какой среде живёт, ею усиливается. Ею и прекращается. Встречные азимуты. Особь другую особь может поглотить и так продолжиться, а может быть съёденной и продолжиться так. Особи общего азимута, вид, люди, они договорились как бы, что уже поглощены, видом. Вместе они. А как это маркируется? Предваряет взаимодействие что? Как и прежде – оскал. Но укуса не следует. Улыбка. Игровая агрессия. Это вы, люди...

– Подожди, – поднял руку Амиго, – извини, если спрашиваю глупость, но я вдруг обратил внимание... Амарант сказал, «для нас – полудроидов», а ты ответил «для вас – людей». Нет разницы? Ведь ты про ранние века. Про все века. А для нас полудроидов есть значок сокращения в письменном языке ваших дроидских вирту?

Дрёма пожал широкими, круглыми плечами, распространив тепло:

– Совсем технические моменты вас интересуют... Есть для всякого значок. Для каждой расы свой. Для каждого трона второй расы свой. Для каждого одиночки Туманных Морей тоже свой...

– Какой у тебя?! – хором воскликнули девушки.

– ...милый дроид!

– ...если не секрет!

– Секрет! – потрепал вельможа Дрёма обе девичьи головы разом. - По секрету рассказываю, вам, лишь вам!

Произнёс какое-то длинное число и дорисовал в оскале зубов зажатую розу.

– Что это значит? – спросил Амарант, разочарованно заподозривший не правдивый ответ, а обыкновенное для Дрёмы с девушками кокетство.

– А значит это, о, коллекционер истории, что Турнирная Площадь ждёт меня и зовёт! Всякий из нас мечтал бы стать тронным дроидом для всех без исключения Восходящих! Опорой всех Собственных Миров! Роза ветров, видите, зажата зубами.

Отто потряс головой:

– Запутал. Выходит, это твоя эмблема. Не людей обозначает. Твоя «улыбка», в ней роза ветров твоя...

Дрёма соглашался, кивал!.. Кивал и смеялся... Дроид, что с него взять!

Тут и танцы пошли.

02.07

Светлячкам не отказывали.

Когда таковому случалось преодолеть уступы водопада и достичь лунного круга, он без очереди заходил в этот круг. Состоящий из призрачно-синей «кровеносной системы», суховатого лица и глаз, кому-то из шаманийцев ещё знакомых, кому-то памятных, он имел привилегированное положение.

Община шаманийцев – братство сплочённое нуждой, но не злой волей, не общим врагом. Безумием сплочённое. Тёмным безумием, саморазрушительным, но страстным и добровольным. Неконтактное, потустороннее существо, погубившее себя днями или столетиями раньше, часть этого братства настолько, насколько способность имеет воззвать к нему. Воззвав, получит то, что хочет. Лунный круг. Нитку сахара. Иногда светлячок приходил за сахаром и уходил в бусах из белых капель во много нитей. Сам брал, ни слова не говоря. Вверх по водопаду его бережно сопровождали.

Светлячок – для кого-то бывший друг, для себя – надгробие, и для всех напоминание – вот это ждёт и тебя. И его. И его тоже... Так что, не пасуй и не суетись. Не привязывайся и не враждуй. Смысла нет, есть гедонизм и скатывание, гедонизм и сползание в пропасть.

Предмет специфического чёрного юмора Шамании, при личных контактах светлячки – объект не наиграно внимательного обхождения.

Для Грома это должен был быть второй по счёту лунный круг... То есть, самый пугающий. Уже ясно, что ждёт тебя, но как справляться, совершенно непонятно.

При появлении в кругу призрачной, мертвенно-синей фигуры его суровое лицо с волевым подбородком дёрнулось, как от кислого песка, бросаемого в приторные коктейли. И рад, и разочарован, путешествие в преисподнюю откладывается.

Однозначный упрёк в глазах Харона, скорость, с которой разомкнулся сектор лунного круга, пропуская гостя, наглядно показали Грому, как он неправ. Вскоре он и сам, изнутри поймёт это. Экстатический танец светлячка пробирает до костей, сильней каштана, зрелище это незабвенно. Чем, почему? Пытался, но не смог уловить. Ритмичный, незамысловатый танец... Сложны экстатические танцы шаманийцев в расцвете сил, на пике интереса. Без сознания, всем телом и жестами пытаются прокричать, выразить, что видят. Экстаз сплетения кибер-механики с живым телом.

Судороги же новоприбывших и покачивающиеся под «бум-бум... бу-бум...» свечи-светлячки вычурной экспрессии лишены. Одни ещё пугаются и не идут до конца, с оглядкой идут, за ритм круга держась. Вторым уже нечего бояться.

Прост, незатейлив их танец... Но ни Рынок Мелоди, ни шатёр Бутон-биг-Надира, с купленной на всю ночь танцовщицей, раз в году спускающейся, чтоб принести на континент сладкую мяту танцев-падений высокого неба, выдержанную в полыни одиночества, не знают подобного... Дроидская сфера с её чудесами такого зрелища, как разгорающийся светлячок в кругу лунных бубнов, не знает.

За лунами, не нашедшими рук, слабый ветер гуляет по незримой сухой траве... Бубны не деревьях кажутся далёкими и огромными, как настоящие светила. А в кругу – обычного размера. Иллюзия, поменяй один бубен на другой, и то, что держал в руке, станет луной, а луна – гулким инструментом.

Светлячок взял луну из рук какого-то парня и закружился, ладонью выстукивая основной ритм, без мелодии, без замедления и ускорения. Живые, обычные шаманийцы так не могут. В трансе равновесие сохранять можно, па всякие выделывать сверхъестественные, но в руках ничего не удержать. Там кричишь руками, и зовёшь, и шепчешь. А уж выдержать ровный ритм...

Мимоходом светлячок бросил каштан в рот, Грома – в дрожь.

Закрыв глаза, светлячок воздел бубен над головой и до прекращения транса не опустил рук. Маятником, гибкий, словно бескостный он раскачивался, поворачиваясь слегка, внезапно взлетая. Каждый раз – неожиданно. Бубен – прежде. Невозможно увидеть, как подкидывал, каким неуловимым жестом, мистика... Тягучий взлёт светлячка, как падение вверх смолистой капли. Он ловил в апогее луну, раз за разом пытавшуюся сбежать на полночное небо.

Танец не содержал и грамма чувственности, но оторваться невозможно. Не увлекал, он забрал лица зрителей и сделал единым - своим лицом.

Подобному нет аналога. Так или иначе, но похотливая козочка буйного пляса-капри проникла во все танцы живых, отпечатала в них острое раздвоенное копытце. А светлячок ловил сбегающую луну, до живых ему нет дела. С неоново-синей ладони жемчужный, лунный диск катился, белым светом отчёркивая синеватый свет лица. До шеи катился, как по резаку стрижа. Обратно взлетал...

Ближе к финалу танцор на кончиках пальцев луну оставил медленно поворачиваться над головой...

Крылом в сторону – свободная рука...

Так летел... Медленно кружились в противоположные стороны, луна над светлячком, светлячок под луной... Летели...

В неприкосновенности бубен продолжал: бум-бум-бум...

«Такого не бывает...» – думал Гром, не дыша.

Он не слышал сопровождения, не слышал их общего рисунка, осознал сейчас. Забыл про свой бубен под ладонью. Гром бессознательно тем самым в точности следовал советам Пажа: всё рукой, всё кожей.

Неожиданно без усилий Гром увидел, откуда ударяет «бум-бум» в вознесённую над танцором луну. От них, от лунного круга. Их согласная волна, призрачно синяя, поднимаясь по светлячку, достигала густо-фиолетового цвета морских глубин, тогда раздавался «бум».

Ночь тянулась, нескончаемая полночь Шамании. Тянулась, вращалась, летела. Светлячок был Шамания, он был прекращение времени.

И снова необычное: этот цвет, взбегающий по рукам, стремится стать красным. Как огоньки, смываемые водопадом, как зарево на сводах пещеры... Гром задумался и отошёл немножко от полной вовлечённости.

В широкую грудь через ладонь, сквозь мембрану бубна и особенный воздух лунного круга стучались удары другого сердца, не его. Стучались, как в незнакомую дверь ночь стучит кто-то, спасения ища, от преследователей на шаг оторвавшись. Тихо, настойчиво. Слова ложились в ритм... «От кого, от чего убегает луна? Убегает из яви?.. Бежит ото сна?.. Мы бежим, а луна убегает от нас... Я сплю». Он вздрогнул и очнулся. Увидел близко лицо Харона, склонённое к нему.

Шёпот:

- Это нормально. Но подыши глубже и непременно возьми сахара, когда прекратится...

«Прекратится что?..»

Светлячок уже вышел из круга и транса, сидел вдали, под чёрными остовами деревьев, а у Грома в груди продолжалось «бум-бум...» Едва подзатихло, как собаке с ладони, не Харон, кто-то другой, положил сахарный шарик Грому в губы. В жизни он не получал такого удовольствия от простого сахара!

– В кругу не спи, – сказал ему этот кто-то сурово.

Бубен в руке горел ярко, как луна, Грому не видно кто.

«Оп-па... Что со мной?..»

Этот кто-то, оказывается, останавливал его руку, ударявшую, будто чужая... Не отнял бубен, а добивался того, чтоб Гром заметил, что делает, и прекратил сам. Заметил. Перестал. Удивлённый, смущённый.

Некто добавил тогда:

– Ни при каких условиях. Как можешь, борись с дремотой. Сам пропадёшь и невесть скольких утянешь за собой.

Гром тихо извинился.

– Не к тому, – ответил суровый голос, – а на будущее.

– Понято.

Кроме сахарных нитей, всякого разного понапрятано в земляных тайниках Шамании.

Разновидности всяких вод, от жёстких оливок, ядовитых шипов, до Чистой Воды забвения. Мозг выносящие, синтетические ароматы с Техно Рынка... Мерцалки с подобным же действием. Всё, что относится к лазарету экстренной помощи, что способно резко пробудить или глубоко усыпить, успокоить.

Имелась и кибер-механика, соответственно тематике эпохи каштанов. Вынеси из Шамании, дроиды сразу отберут. Хотя она не оружейного толка. Кибер-вилки раздельно насаживающие на зубцы ум и тело, останавливающие все процессы, как регенерации, так и распада. Тайм аут, если что, передышка. Лютая вообще-то вещь, по ощущениям хуже каштана, зазря не станешь пробовать. Паж, ноустопщик, баловался.

Имелись книги и вирту по истории. Вороха отдельных страниц, вырванных альбомных вкладок. Кое-что по схемам кибер-механики, запретное вдвойне. Приносить приносили, читать не читали. Они тут ради «фьюить!..» Условия не подходящие, темно. Если книжку под бубен вплотную положить, то видно.

Неприхотливый Паж читал, фонариком скользя. Он постоянно читал. И ни черта не понимал! Объективно: из трёх его жизненных увлечений ни одно не способствовало остроте ума. Ноу Стоп отупляет, Великое Море остужает и упрощает ум, и сама Шамания вытесняет интеллектуальное простым чувственным.

Но читал – постоянно, вникнуть пытался. Все прочие занятия Пажа по времени процентов двадцать займут, если сложить и транс, и сопровождение в трансе. Девяносто пять - склонившись, фонариком бегая туда-сюда, одинокая фигурка в навеки подлунной степи. Понять хотел. Так ли эдак, подступиться к тайне.

«Кому ты паж... Отто, правда, кому я паж, кому?..»

Но главное в тайниках – сладости. Шамании и всему происходящему сугубо противоположные, уместные как нигде.

Старые Шаманийцы, вплотную дотанцевавшие под стрижиное «фьюить!..» к состоянию светлячка, как и Паж, порой задавались вопросом о природе сопровождения в трансе.

Многожды проверено, что пока твоё тело не горит насквозь газово-синим пламенем буксующей регенерации, без товарищей зайти в транс можно с трудом, выйти невозможно. Меж тем, выводить никто никого нарочно не учил, оно само получалось, как звать, как тянуть на себя, как повторять: мы слышим тебя, мы видим тебя, мы тут. Причём, не тебя, бьющегося о землю с пеной на губах, не тебя, крутящего замысловатые кульбиты, и даже не тебя, падающего крылом стрижа на чью-то шею, а тебя – путника между двух этих состояний. Тебя, затерявшегося где-то в промежутке между Впечатлением и реальностью, будто за лунным кругом в степной ночи. Бубны повторяют: мы здесь, мы видим тебя. Летай, мы выведем тебя, когда надо.

Шаманийцы гадали, откуда что берётся. Не из гулких лун, нет! Экспериментируя, они пробовали сопровождать хлопками. Получилось! Бубны прекрасная, но декорация, не более чем! Откуда же проникновенность? От понимания чужого состояния? Невозможно. Да, они распрекрасно давным-давно знают, что там в каштанах. Что это меняет?.. Общая зависимость от ультра-наслаждения сделала братство единым организмом, дала высшие способности? Полно, любые зависимости ослабляют и отупляют, это их единственное гарантированное качество. Братство лунного круга, простиравшееся за пределы Шамании, не кибер-связь, а обычная человеческая добродетель. Парень другу поможет, как шаманийцу, будучи знаком и узнан, а не под маской угадан каким-то сверхъестественным чутьём. В роли тесной, теснейшей связи выступало что-то скрытое, вероятно, сама атмосфера Шамании.

Гром начал задумываться с первого дня.

Сам по себе, Паж не взывал к его серьёзности, к ней требовательно призовут каштаны в глотке! Новопризванный шаманиец, когда старожилы решают дать ему совет, целиком превращается в слух!

Гром вспомнил, как Паж на континенте, у Чумы в шатре показывал фокусы, держа ёжик каштана на кончике языка. Иглы умножались от тёплой влаги дыхания, утончались до того, что получился пушистый комок. Тогда Паж плеснул в ладонь Грому морской воды и положил этот шарик. Реально – пушистый, не колючий. Но пошёл обратный процесс, шипы укрупнялись, количество их убывало, но мягкий и невесомый как пух каштан лежал в руке. Исчезла мягкость, резко: Гром дрогнул, когда Паж сделал вид, что собирается ударить. Но он даже не прикоснулся! Однако шипы обрели несомненную жалящую материальность.

– Запомни, – сказал Паж.

Шаманиец в маске подхватил из любезности к их косноязычному, устававшему от слов Пажу:

– Ни то, ни то. Обе видимости иллюзорны...

Паж закивал признательно: вот-вот, изложи, подробно. С удовольствием послушаю.

А Гром удивился: зачем парень в маске? В чём причина? На щеках полумаски, где румянец рисуют, дразнились два чёртика. Рогатые мордочки: грустная помигивала, весёлая показывала язык. Странная же маска! Чёрная, мраморная, с разводами.

– Иллюзорны обе крайности, что следует из этого? Что и начинки в каштане по сути нет. Проглотить его не трудно. Как упасть с обрыва – спиной вперёд. Но учти, острота не исчезнет. Гром, изгнанник, шаманиец... В том состоит каштановый характер, что остроту он будет только наращивать. Во рту, в глотке, в тебе – остроту он будет наращивать. Проведи взглядом мысленно по цепочке трансформаций: вода – капля, корень Впечатления – густой глоток, соляшка Горьких Холмов – шарик, а каштан – колючий шарик. Но этого мало ему! Каштан хочет стать сплошными шипами. Хочет исключительно, ты слышишь меня, остроту исключительно наращивать. Каштановая вода хочет в соль. Совсем, окончательно в соль. Ту влагу, что есть в тебе: в горле, в груди, она тянет за собой. В каштан, в шипы. Ты, каштан и Впечатление, вы затачиваетесь друг об дружку. В лунном танце не приходится ждать облегчения от хода времени. Здесь время не лечит!

Паж кивал, развалившись на ковре. «Хорошо раскладывает... По полочкам».

– Прости, как твоё имя? – перебил Гром.

Маска не скрыла удивления этому совершенно естественному вопросу.

– Так Вран же, – представил его Паж. – Ворон пути. У нас должности на продолжительное достаются время... В лодке с кем-то, значит, Харон. В маске, значит Вран. Почтальон, посыльный. Голубь, если по-континентальному.

– А... – сказал Гром и не стал уточнять, зачем маска, голуби-то их не носят нарочно, от людей с закрытыми лицами чаще шарахаются. – Вран, вот ты говоришь про обострение, что идёт в одну сторону, как время...

– Да, подходящее сравнение.

– Но где же выход?

– Каштан можно обогнать. Да и время, кстати, тоже...

– Время нельзя, – быстро возразил Паж, заставив губы под маской усмехнуться.

У Врана были узкие кораллово-розовые губы точного и целомудренного рисунка. Впрямь, как свежие, узкие лепестки. Не клюв, совсем не враньи губы. Подковка ироничной улыбки изогнулась вниз:

– А ты?.. Сам ты, Паж?

– Я обогнал некоторых из вас, – неохотно признал он, – но не время. И вообще, мы не о том.

– Да... Так вот, как бы ты ни бежал, Гром, от иголок каштана, ты бежишь на них. Чем дольше, тем сильней ты терзаешь себя... Будем объективны, не очень тебе поможет это предупреждение, вовсе не поможет. Но на шаг или два... Может быть, всё-таки путь сократит. И так... Где ты остановился – там спасение. Позволь каштану обогнать тебя. Позволь шипам пройти насквозь и выйти с другой стороны. Понимаешь? Так они уже не смогут колоться. А ты окажешься там, где самый сок, самый корень Впечатления...

На этих словах его голос мечтательно ушёл куда-то...

И вернулся обидным:

– А передумаешь, так за щекой не прячь! Бывали и такие... Мы не будем смеяться! И счёт не предъявим, испугался, выплюни честно!

Гром хмыкнул и, отвернувшись, покивал в оконце шатра, мимо утомившихся наставников. Лишку болтовни.

Вран добавил напоследок:

– Танцем ты зовёшь. Призываешь. Сначала отбиваешься, да, но это пройдёт. Мы шаманийцы, шаманы. Призываешь дух стрижа, или кого-то ещё, дух Впечатления. А затем мы зовём тебя, чтоб ты к нам вернулся.

02.08

Вран и Паж нисколько не преувеличивали. Обидное предложение выплюнуть каштан, вовремя спасовав, тоже не издёвка.

Первый каштан Грома, это был ад. Беспримесный, беспросветный.

Зрелище не для Мелоди, от светлячкового танца – противоположный конец шкалы. Как бился затылком и лбом об землю, как за спиной пытался вырвать себе руки, как пальцы в замке ломал, костяшки грыз сквозь хрип и рычание. Лицо в прахе степном, в траве, слезах и грязи, рот в пене, губы изгрызены, ярко горят огоньками дроидов. Крики на выдохе всё слабей, хрипы на вдохе всё громче...

Да, Отто не подходит никак. Эта широкая грудь из последних сил втягивает воздух, ток влаги разбегается по телу от скомканного вдоха, омывая Огненный Круг только-только, чтоб не допустить перегрева.

Анализируя первый каштан, Гром не мог с Враном не согласиться... Поворотный момент наступил при такой агонии, что, куда не бросайся, везде на иглы, было уже всё равно, куда бросаться. Тогда и упал им навстречу. С головой захлестнуло, иглы не поочерёдно, а звездой взорвались, прошили изнутри. Глоток каштана ударил в нёбо, как на Краснобае, на сей раз, отдав полный вкус, а не одну только дикую горечь, пробил макушку и окатил, посвящая Грома в шаманийцы... И всё... И Шамания исчезла, предпоследняя эпоха стала реальностью.

«Фьюить!..»

От шеи до указательного пальца – крыло резака, мощь кибер-механики...

«Фюить!..» повторился громко и полнокровно, от точки касания до скользнувшего по шее завихрения... Инфра-ультра, тончайшие нити в равной пропорции закрученные... Они стекли за воротник, за железную стойку с режущими уголками, с эмблемами карательного отряда.

Бульвар Отрезанного Города, полнокровный, многолюдный открылся ему внизу. Свист ветра, свист крыльев.

«Бум... Бум... Бу-бум...» Позвали издалека. И Гром пошёл на зов.

Начал складываться резонанс. Происходил «бум...» – происходил и шаг. Они как тропу прокладывали. И как в снегах, Гром мысленно благодарил того, кто шёл перед ним, прокладывая синеватый рез, преодолевая сопротивление целины, упорными, трудными шагами.

Лицо Пажа выражало не больше, чем на Ноу, то есть совсем ничего. А между тем, он первый без колебаний взял бы на себя лютую стадию, оставив новичку лишь идущее следом наслаждение. Слишком часто в проклятом прошлом Паж видел эту самую картину, заканчивающуюся трагически. Но решение принято, лицо его безразлично, ладонь, ударявшая по гулкой луне, уверенна.

Пока не попадал... Но вот... Вот уже... Ближе... Услышь! Слушай!.. И Гром пошёл на него. На зов: «бум... бу-бум...», дыхание начало успокаиваться, рывки приобрели размеренность, попадавшую в звук бубна хоть раз из десяти.

Гром упрямый, не покоряясь вначале, он замучил себя до предела, потому и выход был долог.

Для опытных ведущего бубна нет, есть круг, как свет далёкого костра, указание направления. Для новичка круг должен притихнуть, один бубен к нему вести, говоря: «Ступай... Сюда, теперь сюда, на мой голос... В направлении их голосов».

Вёл его Паж.

Каждый «бум-бумс...» развязывал что-то, убирал с рук, ног, груди, суставов. Узлы развязывались, затянутые вначале сверхъестественной болью, затем нечеловеческим в прямом смысле слова, кайфом от кибер-механики, что артефактом не сохранена, а Впечатлением ещё как сохранилась.

Побочный эффект: перед затуманенным взглядом, двоясь и пропадая, Паж предстал дежавю – человеком знакомым тысячу лет, так сильна образовавшаяся связь. Человеком, которого понимаешь без слов.

Таковым Паж являлся для половины братства точно. Чем и обусловлено его особое положение, а не силой демона моря. Удивительно, но знакомство с главным для него человеком Шамании ещё впереди.

Пажа, повторения кошмара, «фьюить!..» Гром не дождался. Появление светлячка означало, что он в пролёте. В сутки раз собирается лунный круг, сутки – пропуск, да и то лишку часто. Это для сопровождения, для каштана – нормально раз в семь дней, на свежую голову.

Сиди, гляди, ладонь положив на лунную мембрану. Это ему немедля и сообщили, а ещё, что Гром получает шанс увидеть редкое и понять больше, чем мог бы на этом этапе запрашивать.

Да-да, зрелище невероятное, но накрыло после.

Светлячки в танце исчерпываются резко, полностью. Сахар поддержка.

Развесив лунные бубны на деревьях, круг людей собрался рядом с фигуркой, светящейся не «венами», а сплошняком и слабо. Светлячок держал, к нёбу прижав языком, каплю сахара, щурился и молчал. Так же молча, поднялся, пошёл к выходу. Они сопровождали его. Для Грома, частого посетителя вольно-бойцовских, разбойничьих рядов Южного, такое сопровождение молчаливой толпой не ассоциируется ни с чем хорошим. Однако вот что случилось...

На полпути к водопаду ореол догорающего тела стал ровным, поле чего - белым, как налили молоко, и... Этот непроизвольный жест любой узнаёт инстинктивно, как инстинктивно и  совершает его: светлячок будто Белого Дракона позвал. Прищур раскрылся, и весь он раскрылся вверх, к спасению, повисшие руки, как готовые к взмаху крылья...

Шамания, подземелье... Какие драконы?

Зато тут были они, лунный круг, которые тоже Шамания, её часть, её люди. Они объединили тигели ладоней единым, как волна движением, захватив светлячка в цепи, сделав её звеном. Они чутьём знают, когда подхватить. Живых – в танце, а светлячка – где угодно. Его легче, он очевидный. К сожалению и «тяжёлый». Один шаманиец, встретив в затопленном здании такого светлячка, увидев, как цвет регенерации бледнеет в молоко, не сможет помочь. Нужно два человека для двух тигелей его рук, но надёжнее – цепь, чем длинней, тем лучше.

Памятно старое происшествие.

Двое пытались вытащить друга опередившего их в деградации, он был исходно слабей. Навещали его, смотрели на бессмысленный ритуал взмахов, словно кого-то встречал в дверях... Кого они все встречают?.. Тогда шаманийцы ещё надеялись, что стадия светлячка принципиально обратима, что способ есть. Увидев зловещие признаки, они образовали цепь из трёх звеньев с ним посередине, надеясь вытащить. Погибли все трое. Харон, мимо проплывавший, лунному кругу рассказал.

Это Паж, объясняя, скажет – «тигели», морское слово. «Через тигели ладоней община берёт светлячка на руки, чтобы ему перескочить мигнувшее сияние».

Центр ладони сухопутные люди не сознают как тигель, помимо господствующих на первой расой. Но шаманийцы считали руки, кисти рук несколько особенными. Как бы запачканными лунной пылью, считали, что гуденье мембран остаётся в них и делает особенными. И так можно сказать.

Толпа стала цепью за мгновение. И пошла к водопаду как непрерывная волна, где набегая, где отставая, но не размыкая рук.

Гром шёл посторонним, так показалось ему. На самом деле, он сделал лишь шаг прежде, чем оказаться крайним слева в цепи. Рука, поймавшая его, была ещё шире и крепче его руки, а человек одного с ним роста.

Профиль, сделанный грубым резцом, тремя зигзагами: надбровные дуги, нос и подбородок. Профиль кивнул ему: смотри, учись. Суровый голос, охрипший, как выяснится, навсегда, до потери интонаций, сказал:

– Понимаешь, шаманиец, он – это тоже мы. Для реки устье – смерть. А без устья? Болото? Есть ли у вас, континентальный ведь ты, верно, рассказчики? Слышал ты сказки о смерти, которая бросает людей навещать? Правда, страшные сказки? И одинаково заканчиваются.

Гром помнил такую от Амиго.

– Вдохни сейчас. Свежо? Он не может вдохнуть без нас. А мы без него не можем попробовать эту свежесть. Сейчас мы грудь, а он воздух. Мы и он – Шамания. Светлячки, шаманиец, кто знает, не за смертью спускаются ли сюда? А мы? Не к продленью ли отчаяния их выводим? Но как иначе, как?..

Гром слушал его под шум воды, с удовольствием понимая, что не требуется ответа.

Левая сторона цепи отставала, Гром видел, как светлячок наполняется из бледного обратно синеватым, призрачным тоном не срабатывающей регенерации, возвращаясь в свою остаточную, загадочную жизнь. «Нет, не обратно к отчаянью. Я уверен, что нет!..» Гром чувствовал его сомнамбулическую улыбку на своих губах. Он просто-напросто знал, что светлячок улыбается.

На водопаде лунное братство, поднимаясь, выхлопывало простой ритм. Получалась волна. Гром слышал особый ритм Шамании. Не сопровождения, не для лунного круга. Возникающий в моменты праздности, как местная песня без слов, гимн что ли...

Гром выхлопывал ритм под шаги светлячка, чувствовал на губах его бессмысленную, ни к чему не относящуюся, надмировую улыбку, встречал ею начало какого-то, - лучше не загадывать, какого, – но абсолютно нового пути.

Хлопал, и руки казались в лунном тальке.

Уносимые водопадом, красные, размытые огоньки отражались на сводах, рисовали «sos, sos, sos...». Иногда обе «s» загибались в центральное «о» и кричали: «Беги! Спасай себя!»

«Я остаюсь...» – сказал Гром-шаманиец Грому-изгнаннику на верхних ступенях водопада. Сказал обширной, подземной, во мраке оставшейся степи. «Я здесь навсегда. И будь, что будет».

Где бурлила река на ярком дневном свету, светлячок ушёл по ней вброд.

Парни разбирали подвешенные лодки.

Спутник Грома, человек с резким профилем обернулся к нему на свету... Оп, что ни шаг на этой земле, то неожиданность. Впалые щёки, круто вырезанные ноздри. Если присмотреться, – и это у полудроида! – видна сеть морщин, как сиреневые разводы наметившейся регенерации... Без пяти минут светлячок! А держался, будто тронный дроид. Среди старейших борцов бывают такие, флегматики, кряжисто стоящие на ногах, как ухватив ими землю.

Реакцию его мгновенную, сразу подавленную, шаманиец считал, конечно, хмыкнул.

На Харона глядя, у Грома спросил:

– Что, безлодочный брат, с проводником загробным на выход поплывёшь? Или затопленную Шаманию с иного ракурса предложу тебе посмотреть?

Снаружи Грома никто не ждал, и ничто не ждало. Как там жить, зачем туда возвращаться? Напомни ему сейчас про пляски на Мелоди, не поверил бы.

Он выбрал этот, пересохший от каштанов голос. Эти сиреневатые морщины и новую жизнь.

Харон пожал плечами и раскланялся, отплывая.

– Докстри, – представился шаманиец.

Они плавали вместе. Они читали вместе. Молчали, говорили.

Докстри много говорил. Без вдохновения, как по обязанности, и в то же время, как одинокий человек, привыкший сам с собой разговаривать. Брюзжал, ностальгировал, открывал Шаманию новичку.

– Шаманиец родился, когда попробовал. Если сразу не умер, то направился к смерти... Зря Паж суетится... Он всё думает, нельзя ли как-то исправить... Нельзя. Проба запускает порчу регенерации. А затем... Всякий ведь знает, что начал умирать, каждый из нас знает. Не имеет сомнений... Один Паж суетится зачем-то. Чего суетится, когда всё понятно?.. А поняв, каждый, кто как может... В меру своих, как говорится, сил и возможностей... Кто – «фить-фить...» – навстречу Шамаш летит. В объятья Шамаш. А бывало, что и прочь от неё летят, перепугавшись... Только почему-то имя её берут! Гром, я шесть человек знал, пытавшихся не возвращаться, всех их на рынках, на континенте звали Шаманами! Смешно, нет?! Я не такой. Я навстречу летел. Я... «Фить!..» Безоглядно упивался, каждым каштаном, не оглядывался вообще, вперёд, назад, что там было, что будет... Но в один прекрасный момент, видишь ли, все одинаково перегорают... И те, что бежали прочь, и те, что хотели захлебнуться в каштане, не выныривать из него... И тогда начинают бежать быстрей. Из последних сил. И добегают быстрей! А я остановился... Я как-то совсем перегорел. Ну, и оно замедлилось... И регенерация, и её упадок... Сижу вот, смотрю, наблюдаю распад... Как смерть приближается... Подходит... На тебя вот взглянул, а она ещё два шажочка подошла. На неё – глядь! Она – стоп! И стоит... Хитрющая! После первого глотка... Первого горла окрученного... После первого «фить», всё, назад пути нет. Теперь я чаще вспоминаю «фить», чем беру следующий каштан. Не из страха, нет. Не чтоб отодвинуть светлячовую пору, а мне стало почти вровень. Почти всё равно, как «фить, фить»... И ей, кажется, всё равно, не торопит... Но и не отступает... Замечтался, она, бац, ещё ближе стоит... Не могут люди, Гром, прямо на жизнь, прямо на смерть смотреть, а то б не умирали...»

– И не жили, – добавил Гром.

– Ну, это как взглянуть!.. – тихо смеясь, Докстри не согласился и не возразил. – С какой стороны взглянуть.

– А где тут другая сторона?

– А если нет её, о чем спорить?

Хитрющий! Не поэтому ли она и медлит.

Его дразнили – «док», того, кто придумал резаки, эту кибер-механику, считай, всё племя стрижей... Долгие годы в школе его дразнили так и за спиной и в лицо. Ибо был никакой не «док», был никчёмен. На побегушках у всех. А потом он придумал стри-кибер, кибер-ножницы, которые превращают человека в летающий серп, и над ним больше не смеялись.

Стрижиный док. Док-стри... Докстри.

02.09

Время событийное, жизненное, а не то, которое в шестерёнках часов, сумасшедшее какое-то чередование представляет собой: взлёты, болота, скользкие горки... Вообще, телекинез: как я тут очутился? Тянулось-тянулось путешествие, круча над головой росла, бац, ты у подножия. А с планами, со всякими, дела обстоят ещё веселей, лучше и не загадывать. Поперёк долины узкая полоса... Ручеёк? Кустарник? Совсем не кустарник вблизи оказывается! Не то, чтобы и ручеёк... Разрезана долина. Шипит, шумит поток, видны лишь брызги и пена на дне пропасти. Поворачивай, другие горы тебя ждут. Закат прячут, манят: иди к нам.

Время – как ландшафт Жука, суровый, живописный и чокнутый...

Происходить всё важное начинает – вдруг, с не угадываемого тобою момента. Однако в отношении тебя – подгаданного идеально, так, чтоб не был готов! Смехотворно не готов, до отпавшей челюсти, до недоверчивого: «Шуточки?..» Ага – Фортуны.

Несерьёзен, несобран кто-то, кто заведует течением времени, занят увлекательным хобби, а не рутиной «тик-так». Ленится распределить события поравномерней. Ждёт, пока почта накопится, и вываливает всю, вытряхивает: разбирайся! Отвечать же на некоторые письма – крайние сроки подошли...

К Отто подошли, вовсе не ждавшему писем, смирившемуся с тем, что величественные пики – непокорённый мираж.

Отто проводил день за днём в Арбе и на безобманном поле Гранд Падре, прислушиваясь к нему, к рукам, подушечкам пальцев, к стеклу шариков. Как игрок серьёзнел и возрастал с каждым днём. В ряду восковых печатей он успел перекрыть даже тех, кого Паж собирался подкупить, расчищая путь своему человеку. Когда все печати игрока перекрыты, его вызов могут принимать или не принимать, как обязательный соперник - он выбыл. В этом году противник клинча рисковал не собой, а вовсе каким-то флаконом, ему неизвестным, так что желающих, кто б сомневался, прибавилось по сравнению с прежними годами... И резко убыло – стараниями Отто.

Паж имел одновременно твёрдую уверенность в том, что на последних, отборочных партиях чумные птенцы заставят отступить марбл-асса Отто... Выбьют его с Гранд Падре, как из гнезда канарейку... Одновременно имея и уверенность в том, что если судьба захочет пошутить, то птенчиками Отто она не промахнётся.

Отто становился помехой. Отто давно стал непреходящим, дурацким, незнакомым каким-то беспокойством... За него, дурака! Вроде и намекал: отойди ты! В сторонке постой!.. Ну и что, что твой флакон? Был твой, стал – общий! От всего континента. Вроде как, не слышит.

Паж решился бодаться с упрямым телёнком, торговаться за отступные. Несложно же это оказалось! Настолько, что встаёт вопрос: а по-дружески нельзя было попросить? Н-нет... Нет.

Дело не в том, сколько раз Паж отказывал ему. А в том, до какой степени запредельно странным представляется просить игрока: «Пропусти-ка ты поединок всей своей жизни!» С какого перепугу, спрашивается? Левая пятка твоя так захотела?

В чем Паж отказывал ему? Да во всём. Постоянно.

Узок мир демона моря при всей кажущейся широте. Со дна - до стрижиных «фьюить», через постоянный Ноу Стоп. Континентальные рынки пробегал с фляжкой в руке: переговорить, свести, развести людей. Лёд заказчикам отдать, экзотику глубоководную, если повезло, и обратно в Шаманию, фонариком по книге скользить, бесплодно, настойчиво. «Кому ты паж?» Кому?

Давно установившийся распорядок. Заказчиков много, все – серьёзные люди, богачи, борцы или полудемоны сами. Придонный, вяжущий лёд разных ядовитых градаций котировался  у любителей. Будучи штукой редкой и дорогой, он позволял добытчику не отказывать себе в нужном и понравившемся.

Отто звал, выспрашивал, набивался то туда, то сюда, Паж отнекивался. На Мелоди – ну, его, спеть вайолет – не умею. Ага-ага... В Шаманию – закрыли тему, и будь добр, при посторонних не произноси. На морские знакомства напрашивался – зачем тебе?

На Цокки-Цокки Отто его тоже зазывал. В неформальной увидеть обстановке полудемона, буку, молчуна. Опять отнекивался. И вдруг согласился. За отказ от игры против клинчей. Раскинув мозгами так...

«По-дружески телёнку сказать: «Отступи ты с поля Гранд-Падре?..»

Паж прокрутил ожидаемый диалог в уме:

– Чума? По какой причине он, а не я должен встать против латника на краю безобманного поля?

– Потому что они – клинчи, а ты нет! И ты – не шаманиец!

– Так делай! Что бы оно ни значило, сделай меня шаманийцем!

Тупик, приехали.

«Без вариантов... О чём там Отто упоминал, когда ещё Шамания не втемяшилась ему? О рынках цокки, например. Вчера, не далее как... Подходит, пусть... Завтра, когда будет хвастаться, кого на Цокки-Цокки обыграл, и на какое желание играли, тогда вплотную и обговорим, без виляний. Ну, типа, ему, чего он там хочет, мне – Гранд Падре».

Желания на рынках цокки вполне однотипные... Это не значит, что похвастаться нечем, наоборот!.. И марблс там катают, их не катали разве что по морскому дну! Но цокки - не игровые рынки.

Выбор Пажом предмета уступки, как самого недорого, походя сделанный выбор, оказался едва не легкомысленней поползновений самого Отто на визит к Гранд Падре. Отто по крайней мере достоверно знал область, в которую вторгается, марбл-ассом будучи, не расслаблялся, тренируясь каждый день. Решение Пажа говорило о том, лишь, как далёк был от... Как давно не...

Забыл про стрелы огненные ныряльщик холодного Великого Моря.

Обобщающее название «цокки» рынков происходит от манеры чокаться, выплёскивая и ловя, смешивая воду, от сог-цок, являясь именем собственным для наиболее обжитого и популярного Цокки-Цокки.

Синоним «сог-цок», произнесённого с солящим вверх, разбрызгивающим жестом щепоткой – синоним цокки.

Произносится название отрывисто, высоким, поднимающимся тоном, с ударением на все четыре слога. С улыбкой и с прищелкиванием языком! Цоканье языком само по себе говорящий жест. Однократно не в счёт, а дважды или больше - намёк, приглашение. Воспоминание: «Помнишь, как мы с тобой...» Вопрос: кто он тебе? Кто она тебе, ей, ему? Тот голубок продаёт себя? Горлица, смотри, что у меня есть, как насчёт?..

Цокки-Цокки – рынок наслаждений, уединений, лежбищ, плясок, игр, песен, торга и неторга, непрекращающегося Соломенного Дня. Воды в сосудах туда не приносили. Самый мирный из всех – рынок знакомств и наслаждений. И знакомств без наслаждений. И наслаждений без знакомств.

Рынки цокки хороши своей безопасностью, усовершенствованные с той целью, чтоб сделать невозможными похищения. Защищённость, а не желание уединиться – причина их существования. Повсюду рукотворная крыша, потолки натянутые. Обычно это рынки-дома. Области Сад если наличествуют, то в виде крытых двориков.

Как для земных торговых шатров, для рынков цокки характерны пологи на раме.

Это всё отлично, но психологически маловато. Обрезанный купол шатра и открытое небо вторичны, угрозой воспринимается пирамидка. Надо, чтоб пирамидку не поднять. В лидеры вышили те рынки цокки, устройство которых позволило залить их водой. Сначала её подкрашивали, ароматизировали эфирными маслами. Затем опытным путём обнаружили, что слой масла и слой воды, в смысле препятствования торговой подставке, не отличаются. Масло выигрывает по сумме условий, оно не должно как вода лежать озером или болотом, плёнки достаточно. А если озером и болотом, валяться в масле куда приятней, чем шлёпать по воде! Так эти рынки сделались сухими, но промасленными, где-то неощутимо, где-то до уровня мелководья.

Масла сближали столь разные сферы, как цокки и борцовскую, последнюю «дискредитируя» что ли... Предметом шуток сделав. Фазаны кичились, что масла не входят в их стиль, виры игнорировали насмешки, а на правом крыле – шути, если жизнь тебе не дорога.

Кто лишку темпераментный забыл найти крючок для одежды, обратно промасленный полетит верхом, виляя подальше от трассы и крупных облачных рынков. Или демонстративно не сторонясь! Встречая приветственные усмешки, раскланиваясь: жизнь удалась, чего и вам желаю!

Несколько слов о физиологии полудроидов.

Они чувствительны, податливы и выносливы много сверх людей прошлых эпох.

Не утратив специфику испокон веков доставляющих наслаждение мест тела, дроидская часть существа распространила его сплошь, без ограничений. Когда тугой клубок желания уже не имеет, куда сжиматься и как опутывать переплетённые тела, он вырывается насквозь через каждую пору тела.

Определяющий момент их цокки-радостей – полнейшая необусловленность желаний чем бы то ни было: возрастом, социальными предрассудками, временными циклами. Что сделало удовольствия разнообразней и – поверхностней. Сила наслаждения для полудроида зависит от силы воображения. От того, кто с кем. В гораздо меньшей степени от того, что именно они вытворяют. Торжество субъективности.

На рынки цокки заходят и ради тривиальных связей «сог-цок», и ради простых знакомств без оного, случайных ласк, что на эротику-то тянут едва, ради атмосферы цокки, подглядываний. Никому не мешает, напротив общее варево возможно лишь в таком котле.

Понятие фетиша в эпоху высших дроидов невозможно в принципе. Фетиш, старым языком – отклонение, более человеческим – специфика, а если близко к истине – сопровождающий момент. Для полудроидов нет вторичного, сопровождающего. Всё норма, всё служит наслаждению.

Пристрастие к рынкам цокки – рядовое коллекционерское пристрастие. Кто-то начинает и бросает коллекции, кто-то собирает и продаёт, кто-то всю жизнь одну собирает, чужим вовсе не показывая. Так можно посещать цокки лишь с другом и ради него. Ради определённого типа ласк, игр.

Коллекционерское цокки, пока не надоест. К любви и образованию пар, связанных в первой расе, имеет косвенное отношение, если вообще имеет. Если один из партнёров не дроид.

Обретший пару полудроид меняет не формальный, а фактический статус, преображается. Удовольствие, сопровождавшее его прежние цокки связи, ласки, поцелуи, как бы ушло из них, как аромат, отставив лишь послевкусие. Полудроид кожей распознаёт те действия, что разъединяют с любимым и избегает их так же естественно, как работают рефлексы самосохранения. Любовные треугольники невозможны в эпоху высших дроидов. Зато колючие многоугольники цокки – в преизбытке! Хотя эгоизм, собственничество не в почёте. Кто кого ревновать не станет, это влюблённая пара.

Для одиноких цокки рынки – вроде исследования новых, безграничных земель, жадное и увлекательное. А для тех кто, случись такое несчастье, утратил возлюбленного – пустой звук. Перенесшие утрату не ищут утешения на Цокки-Цокки, как изгнанники не поводят время за разглядыванием чужих рам и прихожих Собственных Миров, так они утешения не найдут.

На букву «ц» начинаются преимущественно мальчиковые рынки – «цокки». На «с», «сокки» – смешанные, хотя «сокки» - партнёрша. Девичьих нет. Почему? Да парни пролезут куда угодно! Кто же их станет гнать, когда они такие душки?! Парням на сокки – лафа... Настоящая же причина – просто из-за численности.

Девушек, пребывающих вне Собственных Миров ощутимо меньше. Где-то, среди торговцев, втрое меньше. Где-то в игровых рядах – в пять, в десять раз. Среди борцов в сотни.

По природе девушки Восходящие слишком уравновешенны и рассудительны, чтобы собрать неудобный облачный эскиз, непригодный для жизни. Слишком боязливы, чтоб покидать его, ради чего-то, кроме прогулок под ливнями. С дракона ступить на континент чистой хозяйке – подвиг, а тем более за раму незнакомого рынка.

Проявившие иной характер девушки, проявляют его лишку для выживания. Авантюристок губят и азартность, и физическая слабость, и неоправданная доверчивость, сокращая итоговое число. Так что танцовщица, зашедшая на Цокки-Цокки – почётный гость! Не шутка.

Что танцовщица, певица, чара будет радостно и уважительно принята на мальчишечьем и очень многолюдном Цокки-Цокки – не шутка дурного тона, чёрного цвета.

Что до плотских радостей, важнейшая черта полудроидского естества, – насилию ни в каком смысле нет места! Ни в какой форме и мере. Насилие пахнет иначе, дышит иначе. На дроидском эсперанто сказать: разные вектора.

Правое крыло, ряды целые и облачные рынки живут и дышат только им: борцы и клинчи, убеждённые охотники, те, кому нравится превращать, а результат превращения безразличен. Но эти сферы не пересекаются. Полудроид, борец, клинч, охотник, в цокки и любви не использует своё тело как оружие. Дроиды победили. Походя, исподволь, не подозревая о том.

Забавно, они так настойчиво стремятся изъять запретное... Окончательно, бесповоротно, и не получается! А куда более важная вещь сложилась сама собой.

Покупка же танца, песни или «сог-цок» для полудроидов обычная практика. Но разнообразие побеждает и тут, есть те, кто охотно продаются и покупают, и те, кто категорически не приемлет. Личное дело.

Исходно разные, повинуясь какому-то внутреннему закону, облачные рынки цокки сблизились в стиле.

Полумрак тёплых, золотисто-коричневых, сливово-коричных, багряных тонов... Светильники на подвесах. Мятниками раскачиваются, описывают широкие круги, вращаются, разбрасывая лучи и скользящие блики.

Примета цокки рынков – всякие качающиеся интерьерные штучки. От мебели: качелей, кресел-качалок, неудобных, в общем-то, для цокки, гамаков, до статуэток. Болванчики кивающие, украшения, функциональные для любви и нет... Всякое такое заполняет комнаты, картинки, вирту по теме. Местные украшения: кольца с камнем на подвижном штырьке, серьги-цепочки... Серьги каплями – отличительный знак бая цокки рынков. Отдельно подаренное что-то из таких вещей – намёк.

Сходная музыка звучит на цокки рынках. Какая музыка...

Струнные непопулярны в эпоху высших дроидов. На цокки же – сверхпопулярны! Причём – забытые, смычковые.

Их дополняли большие барабаны, повсеместная страсть. Огромные барабаны, с глухим, мягким «бумм...» Музыканты добивались ухода какой бы то ни было звонкости, и возрастания глубины звука. Их даже руками не касались, лишь меховыми, вспененными колотушками. Потрясающе, и всё-таки барабаны – сопровождение, а сок: «контрабасы», «виолончели»? Что-то на их основе сотворённое, громады фигуристые, лаковые, с глубоким, сочным тембром, пряным, пьяным и густым.

Мелодии приняты на рынках цокки с минимальным развитием темы, что не удивительно, средней скорости, и что уж совсем не удивительно - ритмичные.

Притушив, но, не утратив эротическую составляющую, буйные, быстрые пляски с Цокки-Цокки обрели второе дыхание на Мелоди. Да – капри! Козьи пляски оттуда пошли.

В иных областях рынки цокки не влиятельны, законодателями мод не стать им, по понятным причинам! Местом плетения интриг тоже, просто потому, что цокки-друг или подруга тем фактом вычёркиваются из списка людей, против которых легко и весело интриговать. Тем более сражаться. К примеру, на правом крыле цокки-друзья никогда не схлестнутся.

Насмешливо относящиеся к сильным страстям, продолжительным увлечениям, полудроиды так характеризуют человека, отдающего чему-либо много времени и труда: «Хочет в музыканты на цокки!» Настолько это положение завидно и желанно! И сложно.

Играть на контрабасе физически неестественно для полудроида: сидишь за ящиком, обнимешь его... Смычок – страннейшая вещь. Но – результат.

Инструменты делают всего несколько мастеров на Краснобае. Превращением левой руки по Впечатлению легче дворец создать целиком, от фундамента до шпиля и гераней в горшках, чем контрабас желанного звука! Обладающий им – богач, владеющий игрой – счастливчик! Кто откажется совместить приятное с приятным? И слава его, и все тридцать три удовольствия.

Музыканты «цокки-басы», «бумм-цокки» даже внешне отличаются. У них такая бархатная во взгляде, усталая, покровительственная лучистость... Взгляд как бы говорит, что не дроиды, а они, «басы» – жильцы горних сфер. Они даруют блаженство смычком и отложив смычок.

Есть легенда о двух братьях, связанная с контрабасом.

Будто они были изгнанники и друзья со дня утраты, настолько близкие, неразлучные в бедах и надеждах, что вернее назвать их братьями, а не побратимами. Но друг другу братья не были цокки.

Однажды изгнанники залетели на Цокки-Цокки. Их пленило веселье рынка, доброта. Открытый на вход, закрытый ото зла, большой общий дом... Пленило то, что должно было привлечь изгнанников, но особенно – голос басовых струн...

У одного музыканта учились, служили на рынках и между ними голубями, пытались нырять за ракушками, жемчугом и торговать. Получалось хило.

Изгнанники очень бедны. Выучившись, всем сердцем полюбив музыку наслаждений, не имея иного пристанища кроме Цокки-Цокки, братья поняли, что контрабаса им в жизни не заказать, не выменять.

Тогда они разыграли, кому стать инструментом, кому играть на нём. И воплотили решённое.

Так возник инструмент проникновенного, покоряющего звука...

С тех пор второй из братьев не прикоснулся ни к одному из посетителей рынка, желавших его, задаривших, соблазнявших. Он стал богат, и он – только играл. Имя его сохранилось как прозвище – Бас, стало комплиментом превосходной степени, составной частью музыкантских прозвищ, а имя брата не сохранилось.

Человек хоть единожды слышавший басовые струны, скажет, что легенда прозрачна донельзя, странно, если б она не появилась!

Низкие струнные стоны вливаются, в уши, как оливка в губы. Даже если человек на цокки – случайный визитёр, почта, и не планировал ничего такого, через три шага в полумраке запланирует и воплотит как миленький!.. Это точно, струны вытягивали изнутри всё подзабытое, спавшее поднимали... Запредельно живым, в полной боеготовности!

На что и рассчитывал Отто!

Надеялся в лице молчуна с Ноу Стоп увидеть ещё раз, повторявшийся многократно, триумф непобедимого Цокки-Цокки: преображение самых разных людей! Надеялся что, нигде не раскрывающийся, Паж под «бум... буммм... бу-бу-буммм...», под пьяные, лихо и негромко наяривающее струны, раскроется, наконец! Про Шаманию расскажет... Про майны свои... Споёт, пока отдыхают бумм-цокки...

Ой, как всё удалось ему! Ох, как не удалось!

    

02.10

Отто надеялся на атмосферу рынка. Знал силу её.

Басовые струны поманят вперед, за спиной упадёт тяжёлый полог, благоуханный и промасленный, как всё вокруг, упрямство Пажа останется за ним, и молчун раскроется на Цокки-Цокки с другой стороны. В принципе, раскроется. Отто звал, намекал, подначивал. Паж хмыкал и только, даже темы не переводил. А тут – бац! – и согласился... В обмен на отказ от визита к Гранд Падре – визит на Цокки-Цокки.

Отто немедленно начал искать подвох. Не нашёл.

Паж достался ему целиком, под красными зарницами метрономом качавшегося светильника, с бледной кожей демона моря, сине-зелёным отливом в чёрных волосах, крепкий и жилистый. Поперёк груди, выше солнечного сплетения белым кораллом след от ожога. Не замкнут под левой лопаткой. Едва не погиб тогда. Отто на фоне его – смуглей, чем топлёное молоко.

Как цокки, они оказались равными и достойными партнёрами. Пажа чутким сделал океан, Отто – птенцы марблс. А неутомимость чудовища, помноженная на юношеский темперамент, произвели впечатляющий результат!

И ведь о предстоящем не уславливались, визит, а дальше – как пойдёт...

Отто надеялся его разговорить, в крайнем случае, с разговорчивыми и опытными друзьями перезнакомить. И после выпытывать у них, его тайные тайны и секретные секреты... Паж надеялся зайти и выйти. Соломок заведения потаскать, вокруг поглазеть, отмолчаться и выйти... Ага... Хоть он и не помнил, и значения не придал, когда-то за котлом Ноу Стоп, брусочек в спину сопящих, телячьих губ отпечатался безвозвратно. Не ожог, не смахнуть.

Кончилось их приключение на Цокки-Цокки, верней, началось и закончилось спустя сутки, в утлом, отгороженном закутке. «Лодка черпнувшая» такие называются.

С драконов на раму сошли...

Окунулись в шоколадный полумрак за пологом рынка...

С кем-то здоровались...

Что-то вдыхали...

Соломки лакрицей запаянные...

Струны то ближе, то дальше...

В лабиринте ширм забрели в какой-то тупик...

– Лодочка... – констатировал Отто чужим, глуховатым голосом...

Пол заглублённый, масло плеснуло под ногами...

В закутке никого...

Красный светильник метроном качается с еле слышным стуком...

Упали в масло, далёким анисом отдающее, и не выходили уже. Ни на стук марблс, ни на ускорение струн и барабанов, призывавших плясать и бороться, звавшим наслаждения объединить, ни на чью-то тихую, высоким голосом выводимую песню...

Оба не ожидали.

Обоих ждал сюрприз.

Разные сюрпризы, объединённые самоочевидностью. Но цокки, когда неподдельный, не купленный, как брызги сог-цок, высоко над двумя чашками взлетает, из реальности конкретно выносит...

– Ааа!.. – сказал неразговорчивый, безэмоциональный Паж, едва пришли в себя и огляделись. – Чёртик анисовый, неугомонный, что ты наделал?!

Отто соломку допитую, отбросил, из прострации вышел... И на спину повалился, колени обхватив, хохоча, пока слёзы не потекли!

– Я не нарочно, – выговорил он, – прости! Я отдам тебе жилетку!..

Лохмотья Пажа не представлялось возможным надеть на живого, сохранившего хоть каплю достоинства человека. Их в масле-то найти, не собрать! Лоскутки, ленточки... Пояс остался, нашарил его. Продел, завернулся, застегнул... Отто слегка пижонист, юбка получилась с дырками по бокам, но так ничего, очень даже...

Вышли скромней некуда, по стеночкам, вдоль ширм. Где поворачивать забыли, и Отто забыл.

Лабиринт сменялся залами-лежбищами, где их приветствовали, показывая большой палец, приглашали заходить ещё. В другой раз общество вниманием не обделять требовали. Шебутные, беспокойные полудроиды и в Цокки-Цокки редко увлекались настолько, редко бывали так поглощены пусть приятным, но – делом!

Рама, свежий воздух облачных миров... Басовые струны остались за пологом, в анисовом полумраке...

Паж провожал Отто до его Собственного Мира, так как Отто сказал, что с дракона непременно свалится, и не проснётся, и дроид не поймает его, промасленного такого. Сказал и немедленно продемонстрировал! В шутку. Впрочем, его облачный мир кружил недалеко.

А сюрприз... Отто на прохладном свежем воздухе осознал прозрачную вещь: всё не началось, всё закончилось.

Сблизился он, с кем желал сблизиться... Ну и? Осталось лишь слово держать. Не выпытал тайны, на шаг к ней не продвинулся, не вытребовал на будущее визита ли, повествования о Шамании... Не разговаривали они! Гранд Падре в минус, итог. Огорчаться по-настоящему он пока что не мог, на расстройство сил не осталось. Мысли поверху масляной плёнкой текли, которая завтра не сдержит волн ревнивого, беспокойного моря. Завтра...

Долетели, Отто через раму перевалился, пробормотал:

– Как-нибудь повторим?..

Мельком, боясь «нет» в глазах своего цокки увидеть. И пропал за сквозной беседкой-прихожей...

Дом на пригорке. Ну, его. Рухнул носом в высокую траву. Не первый раз тут падал и ночевал, так что нос попал в забытую, девчачью игрушку, плюшевого медвежонка с галстуком-бабочкой. Торжественный, как дворецкий, медвежонок выслушал распоряжение:

– Меня нет дома.

Отто придуривался, верхом ему не усидеть, а Пажу, демону моря на самом деле все силы для того же понадобились. Что и оказалось сюрпризом.

Нет, он знал... Прекрасно понимал, каков он, ныряльщик, как устроен. Но чтобы – до полного исчерпания...

«Аут... Або, Аволь... Меня нету...»

Кому пожаловаться, кому похвастаться, кому рассказать? Ни медвежонка поблизости, ни телёнка... Дракон если слышал, то не обернулся.

Что делать, куда направиться-то?.. В Собственный Мир он никак не собирался, этот визит положение только ухудшит. В море в таком состоянии нельзя. Значит, на континент.

Дракон его быстр, к плавным разворотам не расположен. Ветер лицо Пажа, на спине чешуйчатой, белой ничком лежащего, порывами обдувал. И Паж целовал ветер.

«Теля... Губы мягкие, анисовые, как Аволь лакричные... Нет её лучше, но Аут найти нельзя, вот беда... Найти нельзя и зайти нельзя в Аут Аволь... В них можно, и – аут... Да, на этот раз, марбл-асс, сахарный чёртик, гнездо мы с тобой собрали... Ничья... Птенцы все в гнезде: и синички, и кукушата в лакричной Аволь... Прикатились, в мягкие губы Аволь приплыли, за двое ворот... За лунные белые, за лунные жёлтые... Спасибо, дурашка... Спасибо...»

Есть марбл-серии, когда цель «вдвоём собрать гнездо», то есть любую комбинацию строго вничью. Не сговариваясь. Их на двух полях играют: пара против пары, молча. Чтоб обеспечить честность, разыгрывают кто с кем, бумажки тащат. Этот вариант считается сложным и не популярен. Согласованность нужна, внимание большее, чем к противнику.

Над Краснобаем Белый Дракон снизился по привычке, указания не дождавшись, ближе ко входу на Марбл-стрит.

«Куда дальше? Марблс - Чума - шатёр чумных птенчиков... Годится. Сгоняет по-дружбе за ледяным глотком. Лишь бы у себя оказался».

Паж зашёл, щурясь со света, споткнулся о край рычажного, наклонного игрового стола... Стол, конечно, накренился... Дорогущие, заботливо Чумой разложенные, комплекты марблс покатились, поскакали...

– Ой, оу...

Хозяин шатра, склоняя колено, присел:

– Док-шамаш?..

– Оу, привет... – Паж опустился на угол стола, пытаясь поймать катящиеся марблс, и хуже рассыпал. – Ты будешь смеяться...

Над чем?.. С каждым днём пустело его лицо. Чума лишь квадратными от удивления глазами приметил капающее с угла жилетки масло. Меньше бы удивился, дроида в Шамании увидав.

– Эээ... Сгоняй до Халиля мне за кубиком? Он знает. И тряпку какую-нибудь на плечи... Полог прикрой, лады?

К вечеру Паж уже бродил рядами Южного Рынка, на вид такой, как всегда.

А не на вид? Как он устроен, ныряльщик, демон моря? Да весьма просто.

Он не оттаивал до конца, до нормы. Зачем? Редко случался перерыв в два-три дня, чтобы Паж не уходил в Великое Море на самую глубину. На берегу его ценят как поставщика, да и сам привык за щекой катать ледышку... Глубины для него больше, чем жадность и развлечение, среда обитания. Каждый раз, вынырнув, костерок разводить? Амиго звать, кого-то специального держать на подхвате? Ерунда, скука какая. Лишняя суета.

В тот нескладный день, когда Амиго вытащил Пажа, преследователь гнал ныряльщика с самого дна, не дал соблюсти траекторию минимального прогрева: мимо горячих источников, мимо ледяного ада Морских Собак. Преследователь хорош, спору нет: мощная тень, безголовая, из сплошных щупалец, монстр - не разорвётся при резкой смене глубины, не развалиться на скоростях, быстрое течение лишь обкорнает его. Хорошо, что подобные нечасты в Великом Море.

Тогда Амиго и огонь впрямь требовались Пажу.

Вынырнув, так хочется горяченького, хочется, как ача... Амиго ещё повезло, что Паж – это Паж. И дважды повезло, что с дракона не сверзился. Окажись он в щупальцах такой тени, секунда и уже щупальца – в нём, не успел бы в волнах побултыхаться. После чего ныряльщик с безголовым монстром его останки бы запросто поделили, через минуту – ошмётки одни, как при столкновении с косяком крошек-ро...

Паж солгал Отто на Ноу, на прямой вопрос солгал, имея в виду, что... Пажа угощали, он пил. Находя кое-что особенное в глубинах, этим пользовался... С тенями дрался за их добычу, это редко. У актиний отнимал. Но сам для себя не ловил, это - нет, это подразумевал, отвечая.

Выныривал Паж обычным человеком с прохладной, бледной кожей, внутри оставалось Великое Море.

Отсроченная, каждый раз отодвигаемая весна: пригрело – заморозки, потекло – наст. Он изнутри состоял не из гибких упругих потоков усвоения-испарения, а из этих потоков, текущих сквозь ледяную крупу, пласты ледышек... На самочувствии сказывалось ощутимо. Всё тормозилось, что в Великом Море не нужно: сложное мышление, речь, чувства... Всё без чего можно выжить там. И даже удобнее выживать.

Из теней Паж имел лишь мутную плёнку, защищающую глаза. Это не его муть, и не с Ноу, рынок запретного даёт обычную, сонную полуприкрытость взгляду.

Небольшая тень, но Паж её ценил, ибо трудно сделать тень настолько пассивной. Удалось. Способствовала поддержанию её нейтральных качеств та же глубоководная непрогретость, остававшаяся в нём.

Отто всё к чертям порушил! «Тёплый, мягкий, нежный телёнок. Цокки... Горячий, как молнии, бьющие в котёл Ноу Стоп... Отто виноват!»

Никто не виновен. Весна сама не может, чтоб – однажды и вдруг – целиком и полностью не свершиться. Тогда уже – вдруг и окончательно – бежит всеми ручьями со всех склонов. И ей не удержаться, и её не удержать.

Даже муть с глаз прикипела к векам изнутри, открыла радужки. Не утопай рынок наслаждений в полумраке, Отто заметил бы, что смотрит Пажу в настоящие глаза, светло-карие, как вторые сахарные врата Аволь... Мифические врата Аволь, которые, невесть почему, так легко представляет себе любой демон моря. Внешние врата, скорлупу сахарной Або Аут Аволь называют лакричными вратами, анисовыми, как весь Цокки-Цокки, как веки, которые целовал.

Подвести черту под самочувствием ныряльщика мог бы подобный ему. Хорошее, сложное ощущение, однако... Жизненный уклад сколь можно быстрей возвращается к исходному, либо меняется напрочь. Одно из двух.

Какое меняется? Приоритеты Пажа устаканились давным-давно, рынки цокки в них отсутствовали как явление. Так что подозрения Отто небезосновательны в частности и пессимизм обоснован в целом.

Ему приснился страшный сон.

Фиолетовая бездна морская, куда отродясь не нырял. Было пару раз предложено как развлечение: «Слушаться будешь, смогу гарантировать почти безопасность... Почти. А про Шаманию забудь». Не прельщало.

Сон сохранил воспоминания прошлого дня, пахло благовониями рыночными, лакрицей.

Во сне Отто влекло неимоверно сильным, глубоководным течением. Ужас состоял в том, что он, ныряльщик, обнаружен, целиком зрим. Начало ужаса.

Раскинув руки, выставив перед собой, летел над бездонным фиолетовым провалом. Заслонялся от света впереди, от пологих горных хребтов. Горы – как вытянутые в линию крылья, не кончающиеся ни вправо, ни влево... Над ними профиль орла... Нет, быка... Нет, орла... Над горами. Профиль медленно разворачивался... Смотрит... Сейчас взглянет в упор...

Белые отроги надвигались, сияли сквозь фиолетовую, глубоководную тьму и надвигались. Сквозь них пробивалось тихое солнце в ореоле...

Такое огромное образование, существо запредельных, невыразимых размеров, от которого не спрятаться, которое слишком велико, чтобы что-то... Чтобы... Что?.. Всё.

Отто умирал от страха. Его видят, и сейчас его увидят... Он замечен, и через миг...

Наяву силы кошмаров не объяснить.

Развязка насупила, когда понял резко и чётко, что это – не его руки, и это – не его ужас. Но вместо того, чтоб испытать облегчение, он почувствовал удар в сердце, как копьём в щиток в игровых рядах. Безвредный. Но притом означающий – ты выбыл, дружок. Но если он, это не он, то кто? Кто – выбыл?

Пажу ничего не снилось.

С утра, встряхнувшись, выпив и набрав простой воды, Отто залетел в Шафранный Парасоль, игнорируя клинчей, на него реагирующих как автоматические прожектора. Даром, что из разных кланов, кивали друг другу: вот он, арома-марбл-ойл.

Воду оставил своим. Пошутковал с Лаймом, забрал у него обещанную лимонную полынь, нюхнул... Нюхнули оба... – горькая!

– Чооорт!.. – покаялся Лайм - Клянусь, я не нарочно! Ну, просто не судьба. Другой раз.

В другой, так в другой. Если правила Арома-Лато соблюдать, а на них никто не настаивал, для Отто комбинация на апельсиновом масле – пара пустяков, может состряпать за минуту, до начала следующего лото. Захватил набор шариков, опрыскался мускусом и умчался.

Пажа на уличном марблс разыскав, Отто хлопнул по плечу, мускусный насквозь! От волос до пяток. Как мускусная свеча от теней, по легенде, ими не любимая. Запах лакрицы старался перебить после такого сна, истребить подчистую!

Не получилось... Лакрицей и сладостью пахли его губы, брусочек мягких губ. Паж вдохнул, целуя, эту лакрицу и мягкость прежде, чем услышал в своей, гудящей, пустующей голове: «Притормози-ка, демон, а? Дай телёнку его жизнь прожить, среди шариков стеклянных, среди нормальных людей».

Демон моря, Паж от мускуса фыркнул, кашлянул. Не на пустом месте легенды возникают. Положим, мускусная свеча тень и не высушит, но отпугнёт. Морским Чудовищам этот характерный тяжёлый запах, неприятен.

– Повторим? – начал Отто с той же фразы, которой закончил вчерашний день.

– Непременно... – Паж кивнул, бросая тройку птенцов вдоль дорожки.

Два сразу улетели к бортам. Чума смотрел, скрестив руки, с неподвижным лицом. Док-шамаш скверно играет, не новость.

– Когда?

– Как-нибудь...

– Хочешь закончить партию? Или у вас серия заходов оговорена?

– Эээ... Отто, когда-нибудь это значит...

Он не закончил партию. Ушли, и Паж получил всю бурю, неизбежную, накопившуюся за время неравного, неравновесного знакомства. И Грома Отто помянул первый раз вслух! Не удержался, хотя рядом с этим парнем Пажа раз только видел.

– Он лучше меня, да?! Цокки-лонги?!

Выражение, обозначающее такой удар чашечками сог-цок, когда вода высоко выплёскивается, длинный сог-цок. На жаргоне рынков цокки выражение комплиментарное чьим-то физическим данным, размерам...

– У вас там, в Шамании свои цокки, да?!

Вот что Пажу и в голову не приходило! Лунный круг не держится на парах. Круг есть круг, ему вредят любые углы.

Он шёл и мотал головой. Потом летели, и мотал головой. Потом обратно к Краснобаю спустились... Когда Отто выдохся, Паж попробовал объяснить...

Как мог, он объяснил он сухопутному, небесному существу, как это - наполовину принадлежать Великому Морю.

Но дело в том, что люди крепко ассоциируются с ролью, в которой пребывали на момент знакомства или единожды произвели фурор. Откровенные и логичные объяснения Пажа звучали чертовски неубедительно.

«Этот парень крепкий как железо может – раз в год?!» Ну, убедительно? Да ещё на разницу меж ними ссылаясь. «Какую разницу-то? Что я не ныряю? Так я не хочу нырять, и что? Ещё бы сказал, из-за того, что марблс криво катает, а я прямо!.. И что теперь? Через полных два сезона?!»

На том сошлись, «когда Гранд Падре, вот тогда»...

Насупленный Отто в сторону Рулетки умотал, а Паж кое-что вспомнил...

Уж вспомнил, так вспомнил. И вовремя-то как!

А именно: с чего ему вообще взбрело именно за Цокки-Цокки с телёнком поторговаться...

2015


Добавить в альбом

Голосовать

(Нет голосов)

Обсуждения и отзывы

Туры в Хорватию и Черногорию

18+
Продолжая пользоваться сайтом вы даете согласие на обработку ваших персональных данных и использование файлов cookie.
Ознакомиться с нашими соглашением об обработке персональных дпнных можно здесь, с соглашением об использовании файлов cookies здесь.
© «МегаСлово» 2007-2017
Авторские материалы, опубликованные на сайте megaslovo.ru («МегаСлово»), не могут быть использованы в других печатных, электронных и любых прочих изданиях без согласия авторов, указания источника информации и ссылок на megaslovo.ru.
Разработка сайта Берсень ™