планета Поэтян и РасскаЖителей

Фэнтези и Фантастика,Проза,Романы
«Дроиды. Гелиотроп. Часть 2. Главы с 11 по 20»
Женя Стрелец

Логин:
  
Пароль:



Дроиды. Гелиотроп. Часть 2. Главы с 11 по 20

02.11

Не далее как позавчера...

Паж с Буро смотрели бой-кобры в шатре Густава. Правила давно изменены. Теперь это был просто элитный открытый клуб, если можно так сказать «просто» в адрес заведения высшей пробы. Шикарные местоположение, изысканная обстановка участников и публику притягивали соответствующих. Сохранилась плата за вход, впрочем, ничтожная на фоне ставок.

Действовали правила «подкапюшонных» боёв. На мысль о рынке наслаждений нетрудно им навести...

"Подкапюшонных", означает – спрятанных, не для всех, кто снаружи заглянет, а для тех, кто специально знал, куда шёл. Единственный вариант не уединённого и не внутрирыночного, напоказ совершаемого сог-цок в плотском значении слова. Вот где традиционное и для борцов и для любовников масло было дважды уместно!

Боевую, часть, так сказать аперитив, в продолжительности уступала основному блюду. Однако подкапюшонные – поединки, не что-то иное, заканчивающиеся болевым либо удушающим контролем.

Доля доставшаяся борцам зависела от реальной победы. В случае если проигравший соглашался устроить цокки на публику, он получал часть ставок. Схватка могла закончиться на брудершафт, или ничьей, борьба на пирамидке реально утомляет. За ничью никто и не получает ставок, а за цокки на брудершафт – поровну.

Пирамидку ставил третий, назначенный Густавом, человек и снимал при подозрении на становившийся взаимно опасным удушающий захват.

По-прежнему разносили соломки от заведения, зеркало увеличительной линзы дрейфовало на зеркальном, бутылочно-зелёном потолке, раздавалась ненавязчивая музыка, приглушённая теперь, когда не проклятия заглушала, а протяжные стоны, короткие вскрики, чтоб не заглушать совсем... Пурпурный Лал в корне подставки покачивался слегка, напоминая об иных временах, особо Биг-Фазану.

Чёрт знает зачем, ноги регулярно приносили его сюда. Не участвовал, да и не наблюдал особо. За лалом, за маятником мыслей своих наблюдал.

Звездой шатра была девушка! Звали Ярью, в честь удавки – ярь-медянки отододи. Если другое имя имела, никто его не знал. Она притягивала зрителей не красотой форм, гибкая малышка, и не темпераментом, обещавшим многое... А тем, что до сих пор никому не досталась! Её способность коротким броском сомкнуть захват на чужой глотке поражала! Прежде могла и пошутить, выскальзывая, и оглушить хорошей оплеухой! Ждал народ, ждал... кому достанется?.. Половина не меньше всей публики ходила ради неё, в ожидании торжественного момента. Подозревали, хозяйская это, Густава приманка, доход от шатра умножить... Почему нет?.. Кто-то против?

Ярь была блондинка, альбинос с голубыми глазами. Знакомств не заводила. Откуда появлялась, куда улетала? Ради своего прозвища или оттого что природой данное не нравилось ей, в маслах злоупотребляла медным и тёмно-смуглым пигментами. Это не шло ей, не к лицу.

Как-то раз публика поднесла Яри в дар масло «серебро в молоке». Со сливочным, далёким ароматом... Такие дары бывают с подвохом. В масла подмешивают оливку, что-то дурманящее, расслабляющее. Приняла Ярь-кобра его за чистую монету или за вызов, они так и не поняли, походя, приняла. И в тот раз была белая, обнажённая, голубоглазая кошечка сногсшибательна!

В силу морской природы его, тяжело и медленно истребляемых, проблем, Бутон-биг-Надир радостям цокки практически не платил дани, довольствуясь эротически насыщенными гранями бытия, не переступая их искалеченной, всё ещё тяжёлой стопой. Но – иногда...

Обуздывающему голод и холод присущих теней телу, ежесекундно, то есть, обуздывающему, цокки – испытание, ожог... В радость, конечно, но дорого оплаченная радость. В том числе материально. Глядя на себя, он понимал, сколько это стоит, вкупе с молчанием.

Под «капюшон кобры», его зазвали обговорить покупку борца, на месте оценив. Обговорили, оценили, Буро не ушёл, завис. Решил, что раз уж так, то хочет все тридцать три удовольствия. Не услуги цокки нужны ему, а зрелище и то, что позволит расслабиться, морское что-то... Он отправил голубицу разыскать Пажа, обнаружила ею в гостях у Секундной Стрелки, в обществе Злотого, Чумы и несколько бледного Каури. Паж обещал, что заглянет? Вот и заглянул... «Не боись, не укушу». С Каури они мирились. Помирившись же, всей компанией и отправились «под капюшон».

Лёгкий флёр лакрицы – фирменный запах Цокки-Цокки, просочился с небесного рынка до пункта их следования. Запах на Морской Звезде нераспространённый, для полудроидов ассоциирующийся лишь с цокки. Из-за легендарной Аволь, ещё и с Чудовищами Моря. Кое-кто из разбойников Секундной Стрелки согласился бы: по отвратности – одно к одному!

От начала респектабельного ряда сомнений не оставалось, что за шатёр в его конце... Ну и ор!.. Чего они так вопят?! Как от порыва ветра дрогнули соседние тенты, плотные, расписные...

– За-ме-ча-тель-но... – процедил Злотый.

До скрежета зубовного ненавидел смешение цокки с борьбой, его жизнью, его призванием.

– Давайте, орите сильней... Наконец-то выпинают вас отсюда, хорошо бы и вовсе с Южного.

Выругавшись, свернул на правое крыло.

Снова от Капюшона Кобры тряхнуло весь ряд, криком животным, не утихающим. Низким, звериным, происходящим на одной частоте, из утробы, из древних пластов требухи исходящим. Звериный рёв, финальный. Узким глазом Каури на Чуму стрельнул: чего думаешь? Подразумевая: неужели Ярь всё ж таки оступилась, а мы пропустили такой момент? Чума качнул растрёпанными прядями: не... Сорвало бы шатёр и унесло от их глоток лужёных.

А Буро там, под капюшоном подумал, прикрыв миндалины тёмных, многое повидавших глаз, что тихим-тихим стояло заведение Густава, пока душили и умирали в нём... Никому не мешало. Ветер переменился, и сразу нашлись сразу те, кому помешало... Злотого он понимал, и даже был с ним согласен, презирая смешение жанров. Буро воду Впечатлений предпочитал не коллекционную, не цельную, а рафинированную по темам. Но несоизмеримость развлечений, несправедливость в данном случае задевала его. Шумное соседство, и правда, переставало местным нравиться...

«Под Капюшоном» незнакомый мальчик с крутыми кольцами кудрей отпивался, торопливо надкусывая соломки, вытягивая воду и после каждого глотка смеясь, от усталости и утихающего возбуждения.

Чума рухнул где-то у края, в дальнем ряду и стал ждать следующей цокки-кобры. Каури, почтительно приветствовал Биг-Буро и с Пажом тактично оставил, затесался в круг тянущих соломки. Орали впрямь как ненормальные, к мальчику стоит присмотреться... С плохими намерениями. Если он популярен, то он богат, найдётся чего грабануть... На плотские радости Каури чхать. Ему нравится разбой в небе, не честные гонки и не честная борьба. Погоня, драка, грабёж.

«Под Капюшоном Кобры», и пришло Пажу в голову за тот же самый Цокки-Цокки с Отто поторговаться. Тысячу раз зван, и Буро, под влиянием места, неожиданно попросил ради его туда же ради своего интереса слетать.

Без скупердяйства Паж преподнёс постоянному заказчику до краёв полный кубик свежайшего, вчерашнего придонного льда и поимел от Биг-Буро признательность. Забавно получилось, что и Буро, и он – абсолютно случайные гости в подобного рода заведениях. Ледышки тягая, Буро чувствовал себя как-то уверенней...

За человеческий облик, который во всей полноте мог, сохранив, беречь Биг-Буро этого поставщика сильно уважал, отнёс его к числу людей, осведомлённых выше среднего, но контроля не требующих.

Паж молчун, Буро дипломат, не откровенничая, друг о друге они знали достаточно. Под Капюшоном Кобры слегка разговорились.

Буро похвалил его за редкостную морскую выдержку, Паж комплимент сходу отверг:

– Что ты, Буро, уважаемый, я не ловко выныриваю. День за днём никто бы не смог выныривать полностью к теплу. Я не прогреваюсь. Как-то незачем... А сделать круг от горячих источников к ледяным, это просто привычка...

В знак доверия Буро обратился к нему с просьбой. Решил почему-то, что Паж тут не чужой, а значит и на облачных рынках цокки. Решил, что, как чудовище чудовище, Паж поймёт его... Буро попросил купить для него цокки там, куда прилететь не способен. На раз или как получится. Подходящего человека, чтоб без недоговорок: спокойно, откровенно, дорого...

– Сокки или цокки? – уточнил Паж.

– Да всё равно. Умненькую если, спокойную, можно и сокки... Девушки, тут проблема, они впечатлительные. Ну, ты ж понимаешь, каков я. Пугать никого не хочу. Но танцовщица, к примеру если, то вообще класс.

– А что голуби?

Биг-Буро усмехнулся:

– Воркуют много... Туточки на Южном и гнездятся... Что им потом, клюв затыкать или шею сворачивать?

– Буро, глупость спросил.

– Почему? Нормальный вопрос... Голуби конечно да, они такие, их много, им всё равно... Но мне бы такого, кому не всё равно... Пусть и на раз, но... Не такую дешёвку, ты понял, а кто любит это дело. Кто тамошний, а не тупо здесь продаётся. Купить-то на Южном, что хочешь можно...

Паж пообещал. И забыл. Напрочь!..

На конкретный день не договаривались, но касательно Буро доступная исполнению просьба означает – завтра. На днях – с извинениями...

Кровеносная система крупных земных рынков, когда-то Центрального, теперь Южного – голубиная сеть, была кастой совершенно необходимой и низкой, неуважаемой.

«Проводник» по рядам, выше голубя, это специальный человек. Им, без рекомендации нанятым, может оказаться охотник, разумеется, на лбу не написано, но если нет, то доверие оправдано. Одновременно компас и телохранитель, проводник рискует своей репутацией. А голуби не рискуют, какая у них репутация? Раз проведёт, второй заведёт к торговцу, уговор с голубем имеющему, а в третий раз, перемигнётся с закрытым пологом и хищнику продаст на полпути. Потому им чаще доверяли письма и устные поручения, чем себя.

Глобальная причина, если так подумать, зиждется на ослаблении в почтальонах такой глобальной полудроидской черты, как гордость. Гордыня, гонор, чванство, показушность... Сколь ни уничижительны наименования, а заставляют хранить лицо, спину прямо держать. Когда же становится нетвёрд, не вертикален, погнут несущий штифт, периферия разрегулируется неизбежно. Не философски, а чисто практически.

Человеку из сословий, где все контакты вертятся вокруг: не уронить достоинства, не задеть случайно, подколоть нарочно и так далее, трудно и странно с голубями дружить. Ещё сообразить надо, а как реагировать и какой тон взять с человеком, заведомо поставившим себя в приниженное положение. Как говорить со служкой? Чем решать такие сложные интонационные вопросы, легче отстраниться. Общаться по делу, общепринятыми схемами. Потому вокруг голубей, голубятен слоилось множество ритуалов, церемоний. Потому, зачастую далеко не бедные, голуби обособлены незримой стеной.

Зато ориентировались они великолепно. В рядах, в именах, приметах, прозвищах, отношениях, артефактах, ценах. В услугах, которые можно на Южном Рынке получить, предоставить определённые из которых могли они сами. Охотно, по-быстрому, без энтузиазма, недорого. Дешёвка.

Для тех, кто попал в голуби за долги, не служба, а низость кастового положения была актуальным наказанием. От крупных «голубятен» дистанцировались, как могли, предпочитая откровенно находиться возле шатра кредитора, на корточках сидеть. Если кредитор добрый, позволял в шатре под видом гостя оставаться. Такие пренебрегали охранительной символикой, весьма полезные голубям пёстрые повязки, браслеты, серьги шарики сердоликовые, не носили.

В смысле коллекционерского пристрастия, цокки для полудроидов - страсть не отличающаяся от любой другой. Естественная, длящаяся, сколько ей отмерено, угасающая по разным причинам, по разным возобновляющаяся. Цокки это просто цокки, капля в море их гедонизма. Предмет шуток. Чаще повод, чем цель знакомства. Источник прозвищ, как и Техно, и Рынок Мастеров, и борьба... Как гонки, искусство, коллекционирование.

Для голубей же, искусных и покладистых, цокки, вроде как не увлечённое коллекционирование. Зная цены, моды, они собирают порой незаурядные тематические коллекции Впечатлений и артефактов. Но лишь затем, чтоб при случае выгодно продать. Это оправданно. Отчасти. Ведь купленная целиком, это не совсем коллекция, не твоя коллекция. И купленный на разовое или регулярное цокки – не твой цокки.

Представленная общим планом, жизнь полудроидов вне Собственных Миров довольно слабо проникнута плотским вожделением. Зато с ног до головы – густым эротизмом. Культ физической красоты, в нём блёстки и ароматы: азарта-азарта-азарта! Непрекращающейся игры.

Самый крупный, Цокки-Цокки – рынок от перенаселённости не страдающий. Почему? В нём не хватает игры! От посетителей ломится, когда марблс поединки назначены! Аншлаг, когда на желание играют! Понятно, на какое: то же самое, что в каждый из дней! Словом, ребячливость доминирует во всех областях. И тут голубь может демонстрировать, всё что требуется. Он без слов сообразит: ждут от него победы и доминирования или проигрыша и подчинения. Изобразит, но останется голубем.

Ещё значимый штрих.

Устройство тел, базирующееся на дроидских огоньках и влаге, в сравнении с исходными белковыми телами, гораздо полней открыто сопереживанию.

Когда полудроид говорит: «Я счастлив оттого, что ты счастлив! Мне приятно, когда тебе приятно!» Он имеет в виду не моральное удовлетворение, актуальное чувство. Опять-таки, причём тут продажная горлица.

«Напрочь забыл!..» День минул, второй заканчивался. «Оченно плохо, что я оченно забыл... Совсем это невежливо... Отнюдь это неразумно... И как же я так забыл?»

Значит, на Цокки-Цокки возвращаться? Реально никого Паж там не знал. А Отто каждая собака знает, то есть... Получалось вообще здорово: твёрдо отказав ему во встречах на полгода, обосновав, обстоятельства изложив, старый я, тяжело мне, Паж в тот же вечер развернётся и полетит обратно?! Даже на самого Отто не наткнувшись, нет малейшей надежды в тайне сохранить!.. Доказывай потом! Настолько зло и беспричинно обидеть телёнка Паж не мог...

Он постоял в смеркающемся ряду, покрутился, шаг в сторону игровых... Шаг в сторону борцовских...

В пыль, в позёмку раннего тумана уставился...

Хмыкнул...

Усмехнулся...

Ещё шире, совсем широко...

И быстрым шагом отправился в центр Южного Рынка.

Если горячий, насквозь живой Отто искренне хотел продолжения, то и он, подзамёрзший, оправивившийся до среднего морского состояния тоже, не меньше его. Но не мог. Не мог позволить себе. «А море? А лёд, нужный, порой необходимый в Шамании? А яды, безоружным ходить, что ли? Заказчики на рынках?» Без вязкой ледышки за щекой не представлял себя, долгий день казался бесконечным.

«А цокки? А губы, бёдра?.. А как же человеческая, своего требующая, природа?» Тупик на первый взгляд. На второй, очевидно, что партнёр холоднее его не повредит Пажу, но даст скинуть напряжение.

Всё кувырнулось и продолжилось вверх тормашками: Отто не вернулся на Цокки-Цокки. Может, разок занесёт до самого Гранд Падре. На безобманном поле будет проводить день за днём, чтоб отвлечься, чтоб не показалось странным клинчам и друзьям по марблс его внезапное исчезновение... Поднимется на знаковую ступень от марбл-асса к бай-марблс-отто, титулу, возникшему как его имя. От «некуда-себя-девать» Отто возрастёт до настоящего мастера.

А Паж...

В ночи вежливыми, негромкими хлопками Паж нарушил тишину близ шатра Биг-Буро.

Хозяин вышел, огляделся...

– Проблемы, Паж? Что-то нужно от меня?

– Прости Буро, что запамятовал...

От него гадски разило муском. Буро поморщился...

– Извиниться прямо-таки ночью пришёл? Я суров не настолько и срока тебе не назначал. Да, проходи, чего мы тут, в тумане... Что за тряпка на тебе, от чего так разит?

Паж засмеялся, скинул. Но, не желая оставить валяться, чиркнул искрой. Накидка вспыхнула и сразу прогорела.

– Приятель мой из Аромы...

Зашли внутрь.

– Из Арома-Лато? И как эта утончённая группа терпит его... Так с чем ты пришёл?

– Ну... Был я на Цокки, на день выбило...

– Да я уж вижу... Кого-то присмотрел? Без мускуса, надеюсь?

Паж улыбнулся и развёл руками:

– Уже да! К сожалению не танцовщица! Зацени, подойдёт ли?

– Ооо... - сказал Буро. – Оу, дурак же я, дурак. Нашёл, кого о сводничестве просить, ты не тамошний... Мускусный приятель тамошний, да?..

– Анисовый сахарный!

– Оу, лакричный?.. Ты нашёл Аволь?! Ха-ха... Дурак я. Приятно удивлён...

Буро склонил голову, положил руку ему на плечо:

– Потерпи меня, Паж. И ты получишь больше, чем рассчитываешь. Жадным меня ещё никто не называл.

– Буро, что ты говоришь, ради дроидского света?.. Два монстра мы, ты и я, за честь мне, за удачу. Странно даже, что мы прежде...

– Твоя правда... А как насчёт тёпленького выпить?

Дженераль, внезапно оказавшийся в котле Ноу Стоп, Паж припомнил на раз. Однозначная провокация, успешная. Теперь ясно чья...

– Буро, ты знаешь, я знаю про ача... Я – нем. У меня нет языка.

– Ты лучше, чем нем, ты умён. И так?

– С удовольствием пригублю рожок... Жаль, что фляжка с Ноу в ответ не порадует тебя...

–Пей вашу дрянь, я не буду, что с того. От Олива сведения, обо мне, никому не нужном, никому не интересном Бедовичке?

Паж рассмеялся:

– От него!

– Длинный же язык чей-то зелёный!.. Укоротить всё никак не соберусь. А добудь-ка мне, Паж, да не затруднит тебя, ножницы специальные, из Ледяного Ада Морских Собак... От злой, зубастой тридакны скелет: верхнюю и нижнюю челюсти!

– Свирепо! Сурово!.. Позволь, Бутон-биг-Надир, мне заступиться за Олива! От имени всего Рынка Ноу Стоп!.. С подношением затрудняюсь, Надир, такое дело... Я не охочусь. И тёпленьким отблагодарить не смогу... Льдом смогу, как всегда.

– Троп предстань перед тобой, я угощаю, хватит торговаться!

Они подходили друг другу, глубоководные твари с разной судьбой, объединённые печатью Великого Моря. Выдающееся уродство Буро не могло смутить Пажа. Туманы ночей не выдадут их встреч. Взаимный холод не задевает...

Паж мог сколько угодно вспоминать анисовые, тёплые губы... Мог свободно поговорить о ласковом телёнке. С кем же, как не с Буро? А он хотел поговорить! Хотел посвятить в курс дел, касательно клинчей, Арбы, вроде бы разрешившегося конфликта с Секундной Стрелкой... Но разбойники ведь они, а Пачули – друг Отто. Хотел о покровительстве для телёнка договориться. Присматривал бы Надир по жизни за ним, и на будущее, если вдруг чего...

Буро понимающе и скептично качал рогатой головой. Всё обещал, ничего не одобряя. Жизненный опыт говорил Биг-Буро: имущественный, сословный, возрастной мезальянс нехорош.

Философствовали, о Шамании говорили.

Как помочь, скажем, Чуме? Или хотя бы, что ему ответить? Паж, многим док, лунный круг постоянно в его мыслях.

– Как представляется тебе, цокки Надир, экстремальные обстоятельства скорей губят отчаянно храброго, одержимого шаманийца, или расчётливого, с прохладцей относящегося к ней?

Надиру не представлялось ни так, ни этак:

– Ох, Паж... Ну, глянем, пораскинь мозгами... Когда ты тормозишь, неуверенность демонстрируешь, якобы делаешь шаг вспять... Ты власти не имеешь сделать его вспять! Нет хода назад по времени. Так куда же? Если в сторону, у времени нет и боков, как толщины нет у тени ро... Шаг в сторону – шаг в другую ситуацию. Остаётся – вверх или вниз. Так Паж? Что мы имеем? Струсив, делаешь шаг вверх. Придавая значимости, ты возводишь на высоту. Ты взращиваешь проблему. Чем дольше, тем выше падать. Если не шугаться, импульс затихнет сам собой... Но ты не позволяешь ему.

– А если не колебаться, а форсировать? И так бывает.

– Подумай по аналогии.

– Шаг вниз.

– Конечно! Это как несогласованность с течением, надежда большую скорость найти на большей глубине. Теряешь, что имел. Если у него есть главенствующий фарватер, следи лишь за тем, чтоб тебя несло не на обочины, а в быстрину. Кто торопит события не получит того, что получил бы плывя по течению, следуя и наблюдая.

– Искусство в том, чтобы оставить всякую технику, все ухищрения...

– Вот!..

– ...и, в конечном счёте, даже не желать...

– Ничего? – встрепенулся Буро.

– Ну, разве, вот этого? – Паж потянул, развязывая, шёлковый кушак.

02.12

Докстри подкупил Грома, на первый же вопрос ответив изгнаннической поговоркой: «Верить можно только плохим новостям». Кто-кто, а изгнанники об этом осведомлены. Разводы на сухом лице, как синей акварелью проведённые и замытые...

Гром спросил, а возможен ли откат со стадии светлячка:

– Когда-то от хищника Великого Моря я слышал, что регенерация при ядовитой ране может совсем остановиться. Но на время. Потом вдруг запуститься, снова пойти. С каштанами также обстоят дела?

Резкий профиль Докстри усмехнулся и ответил:

– Верить можно только плохим новостям.

Они много времени проводили вместе. Да практически всё.

Докстри был как негромкое постоянное радио. Не требующее ответа, не ожидающее реакции. По волнам голоса, по затопленным проулкам... День за днём: от скуки к удивлению, через несогласие к пониманию, минуя спор... Пока Докстри разглагольствовал, Гром успевал с неявной стороны увидеть вопрос и согласиться.

Гром тоже вспоминал всякое вслух, и всё – по контрасту.

Хороводы ночами между искристых, лимонных шаров, под световыми, планирующими на головы медузами... Козьи пляски дневные, ночные – под бликами «вулканов» крутящихся, задуманные, чтоб выхватывать разноцветными лучами лица и танцевальные па.

За пределами Шамании, при всём многообразии его занятий, Гром всегда что-то активно делал, коллекционировал, соревновался, тренировался. Доказывал что-то себе и другим. Времени и ситуации не нашлось – поразговаривать. Предположить не мог, что именно это и нужно ему.

В Архи-Саду, на левом крыле Южного Рынка Грому всё время приходилось изображаться лучше, чем он есть. Или казалось, что приходится. Казалось, что он не соответствует чему-то, кому-то... Сам же рынок и его борцовские, в правом крыле расположившиеся ряды, принуждали к большему, хоть бы напускному цинизму.

Шамания не требовала притворства, но она и не допускала его... В силу характера, Гром редко спрашивал, никогда не просил советов, а незнакомая земля, на девяносто девять процентов населённая призраками и останками прежних живых обитателей давила сумраком, все загадки представлялись угрозами. Чем дольше Гром молчал, тем фальшивей становилось теперь уже, тут уже – бездействие о молчание. Снова он не соответствовал чему-то, непонятно чему.

«Бла-бла» Докстри, успокаивая, регулярно дёргали за какие-то струны в громовых сомнениях. Косвенно дёргали, несильно. И это представлялось подозрительным! «Целится наугад равномерно размазанной болтовнёй? Помочь хочет или задурить?..»

Ужас и эйфория первых каштанов прошли, начался естественный откат неуверенности, сомнений.

Начиная с игроков против Секундной Стрелки, Гром достаточно наслышан про группы, требующие регулярных жертвоприношений. Как чужими, так своими людьми, а случается – не прошедшими проверку... Критерии? Входит ли в традицию Шамании – осведомление о них. Или тут всё происходит молча?

«Не окажется ли вдруг, что резаки в каштанах – будний кайф, а есть ещё и праздничный? Что если кибер-резаки воссозданы, что они используются по назначению?» Чем меньше оснований для подозрений, тем пышней цветут.

Да, шаманийцы неразговорчивы, Докстри напротив, и будто по надобности. Но пока это всё, что можно предъявить открывшейся Грому земле.

Атмосфера пробуждала подозрительность сама по себе. Неприветливую, насквозь тревожную Шаманию расценить, как приют, мог только изгнанник, притом большой оригинал. Не сравнить с кочевой жизнью небесного бродяжки, с оглядки требующим, но горячо живым Южным Рынком. С Рулетки, Краснобаем и так далее...

Гром продолжал в чужих лодках кочевать по затопленным городам... Но не всюду, куда заплывали другие! Он не мог бы сказать: куда? Ради чего? Но оно было в городских лабиринтах, место известное всем, но не ему! Фальшиво молчал про него с Докстри. Не спрашивал.

Как спросить? «Я чую, я обделён». – «Чем же?» Чем? Вон плывут, с собой не берут, в лодочке двое, следом трое, некуда взять. «Так и нас двое! Куда тебя отвести?!» Тьфу, бред какой-то! Не для Грома диалог.

Развернулась цепочка совпадений и чем они невинней, чем объяснимей, тем подозрительней, а те же что не объяснимы – на степень!

Безлодочность... Гром получался, привязан к Харону и Докстри. Шаманийцы знают, где лодку добыть? Знают, да всё как-то откладывалось... Знает и сам Гром, у кого на Техно заказать дешёвое плав-средство. В мастерской пенковой мебели. Медлительная лодка, скорей, плот, зато на месте расправится. Собирался и откладывал... Тоже чужой злой умысел? Гипноз?

Весьма нескоро, не через день или два Гром понял, что за сухими, не интонированными монологами, внезапными афоризмами Докстри излишне искать скрытый смысл. Что это не притчи, не указатели на бурлящих течениях Шамании. Поняв, тут же засомневался, и обратное начал подозревать! Но уже серьёзней, с новой, так сказать, глубиной серьёзности. Настолько новой, что она не могла не отразиться на его лице.

Когда Докстри спросил о причине такой задумчивости, Гром честно ответил. Смех почти светлячка был тихий, как бурление каштана у самой поверхности воды, равномерное.

– Но с чего ты, Гром, решил, будто направлять тебя моя задача? Хех, и куда направлять? Может быть, отпустить тебя – моя задача? В Шамании каждый волен жить своим умом, либо без ума, в сплошном «фить-фить!..» Да и почему я? Меня рядом с Пажом поставь, слово против слова, вот скажет он тебе, пора в омут нырять, а я скажу, нет, ведь ты нырнёшь. Потому что он – позвал и вёл тебя. Вывел. Ты задумывался, Гром, о выражении, справедливом вполне, что нет второго шанса произвести первое впечатление? Справедливо. События считаются по разам. По величине спорит между собой лишь второстепенное. Услышать, пример тебе, манок своего дроида, ты ещё помнишь его? Странный вопрос, да? Это – раз – событие. Оно не повторялось. Как ему повториться? А ведь тот манок ничем не громче, не красивей других манков! Сколько же их было? То-то... Хе-хе... А сколько из них ты помнишь? То-то и оно.

– А тебя кто вёл? – спросил Гром. – Он же? Кто позвал в Шаманию?

– Шамания и позвала. Через нас она говорит. А человек, нет, другой. Его нет уже.

Смех Докстри тихий, одобрительный. Потому что Гром угадал, а Докстри лукавил: роль Пажа велика, однако же, она – другая роль... Новый шаманиец начал разбираться, но радость тут невелика, это как лотерею угадать день своей смерти, получить приз – яблочко...

Поразмыслив, Гром полностью с ним согласился. Щепотками прибавляется второстепенное... Едва не отдав жизнь своему первому каштану, едва наизнанку не вывернувшись от адской боли, Гром ожидал адаптации долгой и тяжёлой. Связывал её с научением быстрей входить в транс, глубже. А там каких-то особенных глубин не оказалось. Есть достижение состояния, когда можно смотреть корень Впечатления, не отвлекаясь на боль, забыв о себе. И достигается оно не какими-то хитростями.

Был второй каштан и третий. Было сладостное, переполняющее тело «фьюить!..», сознание режущих крыльев стрижа, лицо жертвы в толпе, которое смог разглядеть... Особый кайф дарящая безвинность невозможности остановиться! Кайф!.. Было потрясение от того, что именно даёт эту полнокровную сладость. Колебание не прошло мимо... «Я не могу остановиться, даже отвлечься от Впечатления не могу, да, не в моей власти... Но я ведь и не хочу! Как с этим быть?»

Был рассказ Пажа о Рынке Ноу Стоп, о запретном. Проба. Отвращение и непонимание.

И снова «фьюить!..» в конце пикирующей атаки. Снова уговоры себе: «Никто не страдает, и я не делаю ничего. Не совершаю. Того человека триллионы триллионов лет не существует, как и того стрижа».

– Они не задумывались, – сказал Докстри, – не задавались этим вопросом. Паж, вон, задаётся всякими подряд.

– А ты?

– Когда-то. Я ни черта не понял.

Гром недоверчиво поднял брови, и Докстри уточнил:

– Понял, хех, – ни черта... Порядок, в смысле, нет беды во «фьюить!..»

И привёл сравнение. Очередное потрясение для изгнанника, знакомого с Чудовищами Моря: ача, как явление. Гром не знал. Со Змеем не соотносил, монстр, извращённая тварь, особенность у него такая: жрать людей, воду высасывать из них.

В море неоткуда добыть связных Впечатлений, кроме как из чьих-то тел, общеизвестно. Но что это делают ради удовольствия на суше... Совершенно обыденно Докстри изложил Грому принцип и приспособы, сравнение же заключалось в одном аспекте:

– Я на Ноу пробовал дженераль, принёс кто-то разок. Впечатления – Впечатления и есть, отличаются, что очень горячи. Так же и стрижи, я думаю. Силу жизни отнимали и всё. Как если бы Чудовище Моря разорвало упавшего гонщика, только чтобы согреться. Лапы, голову, плавники засунуть в него. Но не выпило влаги. Из того заключаю, если версия верна, что кибер-механика стрижам во-вторых – сила, а во-первых – слабость. Обманно присвоенный им изъян. Недостаток жизненных сил, который и побуждал к вылетам. Последующим, последующим... Бездонная бочка, дырявая глотка. А «фить!..» – хех, сумасшедшее получается да, жизни не жалко отдать, вечно бы окручивал в толпе эти шеи. Собственно, я её почти уже и отдал...

– Жалеешь?

– Не жалею, с чего бы. Видел, на что шёл. В целом, вот такая ерунда, если я хоть чего-то правильно понял. Пустышка. Пустой эффект.

Короткая, звонкая пауза повисла, лишь буханье и бурленье воды.

– Почему ты носишь имя его изобретателя? – спросил Гром, решившись.

– У... Какой ты, хех, любопытный.

За всем этим Гром и думать забыл о беспокойства по поводу адаптации, адски искусанных губах, пене на губах... Пройденная несколько раз под бубны лунного круга стадия превратилась заросший колючим кустарником пустырь перед блаженством. Промежуток безусловно отвратный, но конечный. Скучный. Отношения не имеющий к тому, что за ним. А отношение-то в реальности он имел самое прямое.

Таким образом, Гром непринуждённо, едва потоптавшись в смятении, встал на путь всех шаманийцев, обретя их объединяющее качество: нутряное пренебрежение к боли и к потребностям тела. Неблагоприятное шаманийцы просто перескакивают. Гром как остыл. Стал безразличен равно к другим и к себе. Что стало заметно сразу.

Оказавшись на левом крыле Южного, с Бураном проводя схватку, с побратимом, под присмотром Дабл-Пирита, он был точен и расчётлив как никогда. У шаманийцев, чем дальше, тем ярче выражены эти периоды: гибкой, упругой силы, чуткости, пластики сверхъестественной и разбалансированности такой, что на ногах держаться трудно. Грома подхватило и несло первое состояние. Он провёл болевой, заломил руку, ровно до предела, плавно и точно. И был одёрнут учителем:

– Вир так бы не сделал! Гром, это не вирова борьба.

– Дабл?.. В чём ошибка?

Ошибки не было. Просто ему следовало остановиться намного раньше. Не на пороге регенерации. Не там, где предел, а раньше. Он не видел полутонов, побратима, смысла тренировки, её условной, лёгкой необязательности... Видел руку, сустав, секунды воочию видел, как гонщики видят их и привычные к скорости разбойники Секундной Стрелки. Но не людей. Точно так же, случись ему попасть на арену не в лучшей форме, оказался бы безразличен к себе.

И Буран не смог ему ответить, в чём ошибка.

– Ты где-то далеко, – сказал. – Тебе видней, ошибка это или нет.

Глаза у Грома через непродолжительное время сделались, какие бывают у шаманийцев повально, а из ача - у самых одержимых: запавшие чуть, отдыхающие в глазницах, чужие.

Откликаясь на полное безразличие полудроида к иглам каштана, к состояниям губительным для него, огоньки регенерации на неуловимые пока доли секунды начали притормаживать в растерянности. Начали замедлять ход.

Иногда Гром по старой памяти поблекших развлечений пытался зазвать Докстри куда-нибудь за пределами Шамании. Недоумевал постоянству его отказов. Оно не удивительно для шаманийца, но остальные-то выходили. Жили в основном не тут. А Докстри всему на свете предпочитал сидеть, уставившись в мутную бурлящую воду.

Как-то раз, головой отрицательно мотнув на очередное предложение, он Грома спросил:

– Ты был когда-то счастлив? Вполне?

– Восходящим, – без размышленья ответил Гром. – И, ну, то же самое, когда снилось, что я Восходящий. Ещё бы не просыпаться...

– Неее... – перебивая, протянул Докстри. – Хех, хе-хе, далеко не то же самое!

Его указательный палец его очертил в воздухе круг, предлагая собеседнику перевернуть логику, взглянуть с другой стороны:

– Гром, если ты был так же счастлив во сне, значит Восходящим-то быть и не обязательно для счастья. Так получается?

– Как бы, да... Ерунда получается. Значит, спать обязательно, что ли? Ну, дремли над мутью этой. А я слетаю всё ж таки поплясать. Засиделся.

Они разговаривали на ступенях лестницы, над затопленным первым этажом. Улочка такая узкая, что соседнее здание находилось практически вплотную.

Призрак испарения, – «Докстри не видит их что ли?..» – в дверном проёме, за дверью, на одной петле повисшей, приветствовал кто-то. «Кого они все встречают?..» Грому начинало казаться, что это вообще не выборочное засоление, когда корни Впечатлений автоматически сохранили главное, самое яркое – приход родных, друзей, гостей... Начинало казаться, что все эти призрачные люди встречают кого-то одного... Что под воду Шамании опали каштаны какого-то одного раскидистого дерева-Впечатления... А этот ещё зазывает руками: заходи, заходи. Грома мучило, беспокоило видение, но отвернувшись, он чувствовал себя ещё хуже. Совсем неуютно.

– Хех, давай-давай, – одобрительно отозвался Докстри.

Абсолютно без подвоха, и в противоположность призраку, махнул прочь: иди, развлекись, молодой ещё, шаманиец.

Упрямец Гром... «Машешь, гонишь?! Так я не пойду!»

Гром передумал и осознал, что к почти светлячку, суровому, иссушенному Докстри ощутимо привязан. Интересней, важней для него этот, тремя зигзагами вырезанный профиль, чем звонкое Мелоди...

«Каков ты был прежде, – подумал Гром, – если и теперь гора невозмутимая? Скала над бурлящей мутью... Как латники-клинчи, с холм высотой, что на Рынке Горн?» Сравнение, делающее честь его интуиции.

– А к чему ты это, – спросил он, – про счастье? Хочешь сказать, что достаточно тут погрезить, что Мелоди крутится под ногами, и поёт, и будто там? Не дороже, не дешевле?

– А?.. – Докстри очнулся. – Нет... Я думал, ты ушёл уже.

– Куда ж я уйду, без твоей лодки?

– А, ну да. Нет. Я к тому, что если необязательно счастье для счастья, хех, ну, его предмет, ну, Восходящим быть в действительности не обязательно, то и сон про это не обязателен! Хе-хе, ну скажи, так? Это ведь пустышка, самый обычный сон. Как и вчерашний и завтрашний. А значит, сны вообще не обязательны, ведь ты же был счастлив Восходящим, когда не спал? А, хех?

Гром затряс головой, и смех весёлый, чужеродный здесь, раскатился по Шамании.

– С ног на голову! Нет, ну – так – запутать!

02.13

Предыдущий разговор, ещё не самый яркий пример оригинальности ума, подошедшего к краю! Удивительно ли, что Гром предпочитал нового знакомого континентальным и облачным досугам.

Не сумев тогда возразить, распутать словесное кружево, Гром воспринял промежуточный итог в ключе свойственном ему, как поражение. Хоть и спора между ними не произошло. В качестве поражения, следовательно, запомнил и стремился, так или иначе, отыграться.

«Пустышка», как выяснилось, как постоянный смешок, подкашливание, универсальная прибаутка Докстри, прилагаемая к чему угодно. «Пустышка» обнаруживалась после любого «равно», в уравнении любой сложности, от приглашения на Мелоди сплясать, до собственных рассуждений Докстри.

«Пшик» бросал коротко. «Пустышка», презрительно результирующим тоном. А иногда задумчиво, с неопределённой интонацией в голосе, в которой вроде бы даже одобрение проскальзывало, говорил: «Плацебо...» Уважительно.

– Что это? – спросил Гром.

– Это старое понятие. Лекарство, действующее лишь потому, что в него верят. Пустышка, пшик.

– Ты шутишь снова?

– Хех, снова, это ещё когда?

– Да всегда!

Гром возмущённо хлопнул по коленям и окинул сырые своды, облезлой, отсыревшей коробки здания взглядом, взыскуя с них подтверждающих улик. Не обнаружил. Побелка цветов плесени собралась превратиться из лишайников и мха в тропическую растительность. Драпировка стены оторвана и углом висит.

– Хе-хех, Гром, я не понял, про что я шутил?

– Да про то хоть, чтоб счастливым быть - быть счастливым не нужно!

– В чём же шутка? – Докстри смеялся так тихо, словно экономил силы на смехе. – Это первейшее условие!

– Ну-ну... На Краснобае недавно за Марбл-стрит ряд сложился, закоулок короткий «Загадочный». Тебе туда.

– Я оскорблён тобою? Это глупый ряд с дешёвыми фокусами?

– Докстри!.. Нет, ряд реально загадочный: вопросы – ответы. Юморные в том числе. В основном для тех, кто в истории разбирается.

– А почему на Краснобае? Для баев-мастеров-болтовни?

– Ага, точно! – Гром засмеялся. – Просто Южный такой стал... Без проводника лучше не соваться. Зайти – милости просим, но чтобы выйти... Краснобай поспокойней как-то, люди и перебираются.

– Это нехорошо для Южного. А впрочем, за бурей следует штиль.

– И щепки.

– Хех, и щепки.

На том согласились.

Докстри предложил:

– Ну, загадай мне что-нибудь. Не полетим на материк, представим, что мы там.

– О, снова! Первейшее условие быть на Краснобае – на нём не быть!

– Не передёргивай, загадывай.

– Я истории не знаю. А дроидов знаю кое-кого. Дроидское угадаешь?

– Попробую.

– Валяй. Вот, есть у них тихие орбиты. А громкие, есть, исходя из того, как считаешь?

– Хех, в помине нет, – без паузы ответил Докстри.

Ответил правильно.

– А почему?

– Смысла не было бы называть тихие – тихими.

– С тобой скучно!

– С каштанами весело. Завтра твоя очередь.

– Угу. А твоя когда?

– Когда жить надоест, – помолчав, ответил Докстри. – Ты задумывался, что такое сознание?

Гром сроду немного задумывался.

– Я как-то представил... А если мы – просто тело. Линза. Окуляр. Комната эта старая, пустая. Снаружи её и внутри её, хех – сознание, как вода течёт сквозь дома эти. Свободно течёт. А линза выхватывает кусок, отпускает, и сразу хватает другой... Хех... Пока не сон, или не каштан... Мы всё держим, всё таскаем. Думаем сквозь тело, смотрим сквозь него... А оно, может, всё время на волю хочет...

«Борцы вытянувшие жребий на роковую для них схватку, жизнь проигравшие за стеклянными шариками марблс-мании как-то утешают себя, – подумал Гром. – А так утешает себя шаманиец за шаг до смерти».

Чем-то Гром выдал мысль окрашенную чувством превосходства.

Прочитав её, Докстри позволил себе фамильярность. Не обиделся. Сколько вещей осталось способных его задеть? По числу способных напугать – ноль целых, ноль после запятой... Старший шаманиец развернул младшего за плечо, и сухое лицо в прожилках сиреневатой акварелью рисованных морщин оказалось близко напротив.

– Плохо выразился... Не к тому я, что умирать не страшно, а подумай... Если, как пространство, то – одно... Совсем одно. Как у лунного круга. У всех наших ребят в лунном кругу. И нет нужды в бубнах сопровождения. Нет нужды в словах. На всех – одно. Всюду – одно. Хех, Гром, в протяжённости лет – одно. Ну, скажи, хе-хе, я шутил, если так? Надо ли для счастья быть Восходящим, если ты до сих пор Восходящий? Обязательно ли – во сне?

«Восходящий – еще? Значит, мёртвый – уже?.. Надо ли умирать, если ты уже умер? А избегать смерти?..»

Гром обозрел величие картины в лице Докстри. Поверх неё дождевыми облаками лежали акварельные разводы буксующей регенерации... Сиреневые подчёркнутые скулы... Нет, не годы счастья, и даже не сны об этих годах. Разумеется, худшие, неразрешённые или вовеки неразрешимые моменты всплыли за единый миг.

Стыд пред Селеной...

Змей, башня, плен... Страх, каждодневный выматывающий страх, в котором бы умер, а не сознался.

Из недавнего: Бест над умирающим борцом. «Где была моя голова, когда я взял их на правое крыло?..»

Дёргающееся плечо Мурены, чей шатровый поединок был следующим...

Безмолвно протянутые к ней руки Беста, отказ для неё – дикий позор... И чем рискует она – демоница моря?!

Богатый откуп, данный Биг-Буро...

Мурена со спины, быстрым шагом убегающая с Южного Рынка...

Моменты прошлого вперемешку с моментами... будущего? Провидение или фантазия разыгралась?

Гром увидел себя со стороны, но не тут и не теперь... По колено в мутной, бурлящей воде, сошедшего с лодки, хорошей, устойчивой лодки Докстри, уже не Докстри принадлежащей, а ему. По колено в мути, он бредёт, не хочет найти, боится найти. В комнате, подобной этой, с облезлой драпировкой он находит Докстри. Не может подойти. Не может и не подойти. К этому Докстри, уже не принадлежащему ни себе, ни ему, никому. И бессмысленные пасы, безвредные, однообразные пасы рук подсвеченных изнутри, режут по сердцу как... Отододи, с крюком на конце, промахиваясь, раз за разом... Очень ясно, словно вспомнил, словно оно уже произошло, Гром увидел, как будет ловить его руки, останавливать, сходить с ума от бессилия, шептать, орать уговоры, проклятия в изменившееся лицо. В это лицо. Без ответа.

«На всех одно, на всё одно?.. Загнул шикарно... Но если правда, туда ли мы все плывём? В другую, похоже, сторону. Я попал».

Гром спросил бы, случаются ли в Шамании побратимы, но шаманийцы все побратимы, община. Это он понимал, как и внезапное: Докстри чуть больше ему, чем община, уже так получилось. Сложилось, как обычно, из всяких непобедимых пустяков.

А затем Гром случайно узнал, что «Плацеб», без «о», звали как раз того человека, который Докстри в Шаманию привёл. С него пошло знание, что сахар тут целебен, да ещё простая вода из миров... Но как узнал? Из обронённой случайной фразы!

В степи настало короткое время тюльпанов.

После лунного круга шаманицы разбрелись искать их. Крупные, атласно-алые. Немногочисленные. Ночь расступалась вокруг цветущих островков. Рассвет колыхался, пробивающийся как сквозь завесу непреходящей полуночи.

Тюльпаны указывали, где влага. Не мутная, как над Шамаш. Кристально чистая и вкусная, будто их сахарные запасы, тайнички земли напитали её. Гуляло мнение, что она отодвигает день превращения в светлячка.

Сезона тюльпанов ждали, составили специальный календарь, и по мере приближения его, бродили бескрайней степью всё чаще, с компасами, в тех краях, откуда не видны их развешанные, в дальнюю даль, но не до бесконечности, шлющие лунное сияние бубны.

В кругу остались ленивцы, новенькие, те, кому нечего терять и полудемон, не верящий в целебную силу почвенной воды. В компании неверующих ленивцев пребывали Гром, Паж и Докстри. Они пополняли список, летопись вели того, стрижиного времени, одного театра. Впечатления про него часты и свежи. Про режиссёров речь зашла, про одного конкретного, про то, как уводил из уличного балагана актёров к себе...

– Плацеб был кто? Докстри для Докстри твоего!.. – Вран поклонился ему, не вставая.

Конкретней, подчеркнул:

– Его док-шамаш.

Гром вдумался и похолодел. Уже привыкнув, к тому, что имена тут – актуальные должности, то нифига у них не дружба, а он службе Докстри – объект. Должности же очень разные бывают, двуликие...

Харон – не только проводник. Вран – не только посыльный. Есть оборотная сторона. Тот же Вран делает так, чтоб не распространялись известия. Харон – так, чтоб незваные гости не прошли либо не вышли... А «док»? Чтоб неподходящие люди не задержались? Доктор от неподходящих людей излечивающий Шаманию? И сколько по времени проверяют они новичков? Какие упоминают жернова? И шутки про тузика...

Сам факт сокрытия должности заставил похолодеть. По определению не бывает такое благом. Это не дурной знак, это практически предательство.

Дохнуло предчувствие. Лапа его, коготь его – больше Грома в сотни раз... Куда опустится эта лапа при следующем шаге, не очень важно для неё, но очень – для него.

«Док... Ишь ты, док... Но, черти глубоководные, должность-то какая? И какого чёрта он молчал?!»

Гром внезапно и всерьёз испугался того, кого успел счесть другом. Едва ли не самый отвратный и тоскливый в жизни момент.

У них как раз были планы...

Распахнутые глаза опустив, не слишком сообразительный Гром пытался осмыслить открывшееся ему, прежде чем Докстри скажет: «Ну что, отправились?»

Пророчество Докстри сбылось! «Если тебе нужен будет ответ, ты пойдёшь к Пажу. Если тебе нужна будет помощь, ты пойдёшь к Пажу».

Соскальзывая от сомнения к панике и гневу, Гром обратил вопросительный взгляд именно к нему. С тупой надеждой обратился к нему, на которую заведомо не полагаешься:

– «Док», это приставляют у вас к имени? Ну как «биг» на Южном или «бай»?

Паж в свою очередь вопросительно оглядел круг, по Докстри включительно, остановившись на нём, и сказал:

– А... Ясно... Вы всё-таки решили молчком.

– Да никто ничего не решал, Паж, – юноша в глухой пластик одетый с шеи до ступней, поднял голову и отложил стилус примитивного вирту. – Кому решать-то было, и когда?

Докстри кивнул:

– С прелюдиями хуже получалось.

Вран хмыкнул:

- Что до Шамаш - и скучней! Паж, не ставят прицеп впереди, не лижут патоку перед лунным кругом. Упредить: скоро, мол, каюк? Чему каюк, что кончится-то?

Он и ответил Грому:

– Угадал, «док» – приставка. Но не как на Краснобае, не к богатству, а лицом на свои пятки смотрит...

Докстри потянулся и встал с этим самым, ожидаемым:

– Ну что, отправились?

Гром смотрел на Пажа. Тот кивнул.

– Отправились, – повторил Докстри. – Я тебе там и объясню.

Они уже плыли, Гром о подозрениях словом не обмолвился.

Докстри болтал:

– Шамания ведь клином сошлась задолго до... Вот этого вот состояния, покоя... Клинчевским полем была... – негромко рассказывал Докстри. – Глянь, как всё порушено. Ещё мало бурлили каштаны, тихо дремали на дне... А сверху клинчи, как придурки носились... Вон, киббайк валяется до сих пор. И воняет до сих пор, надёжно сработано, не поспоришь, глаза б не глядели...

– Ты был латником?! – догадался Гром. – Одним из них, да тут и остался?..

– Был... – не стал отпираться Докстри. – Кем я только не был... Пока каштаны спали на дне... Нет, Гром, я не настолько старый! Но помню, насколько меньше бурлило их, это я застал... Никто не знал про водопад, про луны...

– И как узнали?

– Узнали обыкновенно. Во все щели лезли, куда только могли пролезть. Сверзиться, сверзить кого!.. Они и вокруг бубнов лунных, в ночи, по тюльпанам, по тишине расползлись бы, чтоб драться! Это же клинчи! Это как растения, но жучки вдобавок, жуланы, хех! Пташечки... В хитине, с лапками, с усиками, с киббайком к днищу приросшим... Как плющ, лезет и всё, бьются и всё тут... Дело не в этом... Гром, будет охота, сил у меня самого не хватает уже, укати ты этот киббайк к чёрту и столкни куда-нибудь, где поглубже и помутней!..

Гром кивнул, возвращая его к теме:

– Не в этом, а в чём?

– Шамаш показала себя...

Тихий голос Докстри понизился до торжественности, чтобы без промедления вернуться к иронии:

– Они, если так сказать... Они показали ей лица... Пришлось, хех, Гром!.. Шамаш позволения не спросила! Им всем пришлось открыть ей свои лица. Не любят этого клинчи, представь как, а? Хе-хе...

Гром не интересовался обычаями латников, разделяя к ним общепринятую настороженную неприязнь, с толикой ревности хорошего, но всё же обычного, континентального борца.

– Только ради них Шамаш показала себя? – спросил он. – Речь о каком-то однократном событии?

– Неее... Нет.

– А кому? Тебе в их числе?

– Каждому, кто не прочь. Кто хочет её видеть. А они-то не знали, что не хотят! И так внезапно узнали, хех! Узнали – и бежать!..

– И как с ней увидеться, с Шамаш?

– А ты хочешь?

– А мы не туда плывём?!

Ух, замучил, вокруг да около.

– Тебе бы, Докстри, затейником быть на Рулетки! Загадки загадывать и раздавать призы! Спорю, ты бы от гонок улиточьих, с финального забега всю публику переманил.

– Ты льстишь недроидски, вешний льстец, эфемерный мотылёк Морской Звезды! Но я не сержусь на тебя... – прогудел Докстри сильным, низким голосом клинча.

И настолько сразу устал, столько сил выплеснул, что, засмеявшись, закашлялся, и помолчал пару минут, отложив весло, озирая неприглядный ландшафт затопления, двухэтажную промзону.

Гром решил объясниться:

– Просто, Докстри, это звучало, будто угроза, будто Шамания вытолкнула их, а я... Будто не каждому, а которые досадят, что-то не как надо сделают, открывается, а я...

– ...а ты не собираешься «что-то не так делать» против неё. Пшик, это всё пустое, Гром, хех, всё не про то. Запредельное не мнительно и не мстительно, хех, как сказал... Шамаш запредельна. Но она любит каштаны! Как и все мы, Шамаш – нам сестра! Скоро сам поймёшь, познакомлю вас.

02.14

Они плыли удручающе долго, то и дело забирая влево. Плыли широкими, унылыми протоками улиц, пятачками дворов, бурливших настолько сильно и тонувших в таком густом тумане, что лишь человек, досконально изучивший путь, мог провести там лодку.

В природе облачных миров, а соответственно и рынков бывает заложено нечто подобное: в то или иное место дверь откроется, зависит с какой стороны к ней подойти, за какую ручку взять... От времени суток может зависеть. Да мало ли от чего.

Гром подозревал, что Докстри нарочно затягивает дорогу, путает следы, готовя несложный фокус, обходя пункт их отправления против часовой стрелки. Чтоб внезапный какой-то вид на гору с другой стороны открылся им? Или вход другой?.. Что в Шамании может обнаружиться главней? Могло.

Гром учился не обращать внимания на призраков. Оказалось легко, если не стараться. Представил, что тянешь воду через соломинку, а Впечатления неинтересные попались, тянешь и в полудрёме думаешь о своём... Есть они, нет, что за разница.

Со светлячками не прокатывало. Вглядывался, едва шею не сворачивая. В лицах схожих до неразличимости, сияющих, неоново-синих пытался прочитать то ли их прошлое, то ли своё, неотвратимое для шаманийца, будущее...

Особенно задевает постоянный манящий жест. Особенно когда призрак или светлячок оказывался прямо напротив. Словно манит кого-то из-за твоей спины. Не оглянуться стоит усилий. Какой-то тоскливый, необъяснимый тон тревоге придавал факт, что никто их манящих этого, за твоей спиной приближавшегося, низкорослого не боялся! Вывод напрашивался не тот, что этот «некто» безопасен, а тот, что они все на его стороне! Вся наземная Шамания. Но в чём? И с какой целью, чёрт побери, они подзывают «это»?! Новичок в Шамании поймал себя на том, что уже называет мысленно «тузиком» незримое «это». Ещё немного и домыслит, а, услышав, согласится, что криволапо, большеголово оно, глаза, как у светлячка огромные...

Шаманийцы, за сахаром, за тихим разговором бубнов в руках, – а то подвесы сделают, качающиеся свободно, и несколько лун заговорят на тихом ветру, – за костерком порой, страшилками щедро делились! Эти черты тузика, самое нейтральное, что навыдумывали они.

По неоново-синим лицам светлячков пробегала тень... И Гром думал: «Не тузик ли подошёл вплотную? Не он ли отбросил на них эту тень?»

Докстри наблюдал за ним исподволь. Не насмехался, как Харон, не просвещал, всё уже сказано-пересказано. И Гром исподволь переводил взгляд со светлячка на светлячка через спутника. Задерживал... Пока – с исследовательским интересом. Вскоре – с тоской и тревогой, от которой холодеет и замедляется Огненный Круг.

Докстри снисходительно посмеивался его интересу к своей внешности. Цвет разводов, по линиям невозможных для полудроидов морщин не светлячковый, но близкий к тому. Как бы краску положили, осталось таким фонариком посветить, от лучей которого засветится разом. «Этот не за одними «фьюить!..» Паж как всегда, хех, приводит удачно».

Они плыли в уникальную точку рынка. Закон о необходимом присутствии области Там с настоящим временем суток в этой области исполнялся для Шамании весьма своеобразно...

Область Дом – тоньше плёнки между верхней дневной Шаманией и нижней полуночной. И та, и другая – области Сад. То есть, рынок как бы на девяносто градусов наклонён, на боковой грани стоит. Эта незримая плёнка, область Дом, содержала окно в область Там, приходилась на второй этаж конкретного здания, а точнее – на специфический механизм второго этажа.

Окно – условно говоря, Там и Дом существуют как тонко нарезанные, чередующиеся детали механизма. В выключенном состоянии «окно» в Там закрыто, времени суток не предъявляет. Есть способ его распахнуть. И есть эффект, ради которого распахивать стоит ночью.

Шла ночь. Из пасмурно-дневной верхней Шамании Докстри собирался предъявить её Грому. Настоящую.

Про фокус Гром почти угадал. Даже и не почти, а более чем, сам не зная насколько. Масштаб «фокуса» не мог вообразить.

Число посетителей Шамании, «фокус» узревших, делилось на три неравные части.

Одна – те первооткрыватели, кто сразу жизнью заплатил за первый и последний просмотр. А именно – авангард жуланов. Наиболее отчаянные и нетерпеливые из них, самоуверенные. Жуланы обнаружили разрыв между наблюдаемым и принципиально возможным. И решили, что нет наблюдаемого. А не было, как раз таки, возможного. Шагнули и убедились. В разрыв.

Вторая категория, те, что сразу отпрянули. Драпанули. Тоже жуланы, основное их число.

И третья, те, что не боялись, единицы, не бросившиеся в бегство. Из них до последних времён остался лишь Докстри. Вёз познакомить с Шамаш нового шаманийца. Правил лодочкой, как ныряльщик в океане своим телом, бессознательно, уверенно и легко. А нечего бояться...

Гром получил две награды: за храбрость и за упрямство по-жизни. Без каких-то особых подвигов поднялся до них каменистым склоном, из множества естественных, небольших поступков. Поднялся склоном, повышающимся незаметно, ведущим туда, где награждают любого дошедшего упрямца. Две награды – два открытия.

Непостижимое. И обыденное.

Непостижимое до обыденности – до того, что остаётся принять его как данность, как самую что ни на есть руину дней Шамаш, половичок на входе в тайну. А за ним – тайна... Ни двери, ничего...

Обыденное до непостижимости – до того что подходит вплотную, берёт кого за грудки, кого за пуговицу, и говорит: «Ты думал, я шутка? Пошученная чужими про чужих? Тебя не касающаяся?» Можно дать моменту непрошенной этой очевидности, подошедшей грабителем из-за узла, сильно в морду. В свою. Во все тяжкие удариться. Вырваться, бежать, пуговицу пожертвовать ему... Всё равно получишь в спину: «Ты смертен, дружок. И друг твой смертен. Кто кого обгонит?.. Не на этом ли вираже?.. Кайфа и сердца гораздо больше на свете, чем тебе казалось, дружок. А вот времени - гораздо меньше. Пустого времени - как воды в Великом Море, а важного - на глоток Впечатлений в соломинке. Долог ли праздничный Соломенный День?»

Непостижимая награда Грому – лик Шамаш. Возможность видеть его.

А обыденная – материальная опора этой возможности. Рука Докстри. Страховка, инструкция. Просто рука друга и брата. Не больше, не меньше, достаточно. Рука того, кто всё понимает про Шамаш, про тебя. Тебя ещё не было ни в Шамании, ни на свете, а он знал и понимал. Второй побратим, первый близкий друг, док. Док-шамаш.

К горе они не вернулись, не вышли и на открытое пространство за крайними промзонами.

Выбрав непримечательный с виду двухэтажный ангар, выделявшийся в ряду разве отдельным забором, и не сетчатым, а рифлёной жести, Докстри обогнул его против часовой стрелки. Незаметно, веслом работает или течения слушаются его?..

Окраина... Тянет специфическим запахом бухающих пузырей, не затхлым...

Вблизи забор оказался высок и наклонён наружу, в переулок. Дополнительная предосторожность, чтоб не влезть, не заглянуть. Строения не видны за ним, спряталась и плоская с квадратными трубами крыша. Круглая труба видна, если голову задрать, тонкая будто флагшток. Светлая, алюминиевая. Она удержала внимание Грома, на фоне всей Шамании и её вечно пасмурного дня – прямая черта, казалась светлой, как молния, ударившая в землю. В крышу.

По ней шла лесенка. Докстри проследил его взгляд. Выудив каштан из кармана, кивнул: именно, её-то нам и нужно. Он задержал лодочку, отвёл от забора, к противоположному забору вплотную.

Докстри носил полувоенное что-то, не разберёшь, карманы, хлястики, портупеи, патронташи с сахаром, рулончики с рукописными заметками, удавки, свёрнутые в клубки. Гром в упорядоченном хаосе его облачения заметил ленту каштанов, потому что в ней на месте изъятого взвился дымок... Пока Гром озадачивался глупостями, испарениями, дымками, Докстри бросил каштан через забор, не от плеча, а лёгким набросом снизу вверх по высокой дуге... И каштан попал в трубу! Точно-точно.

– Веришь, и ты, не глядя, так будешь делать? Скоро совсем.

– Не верю!

Докстри рассмеялся:

– Напрасно! Это штука, Гром, вроде как громоотвод, хех, каламбурю!.. Если тебя, то есть, с катапульты зашвырнуть туда, за забор, тобой не промахнёшься: труба тебе!

- С катапульты? Что есть – она?

– Большая рогатка.

Клинчи одни и сохранили знания о подобных древних приспособлениях.

Труба, предположительно по звуку, имела лестницу и внутри. Из тонких ступеней. Потому что откликнулась как «дождевая трубка», «драконье горло».

Когда белый дракон наберёт в пасть дождя и горло полощет... Чтобы петь! Ему доставляет удовольствие соловьиный звук перекатывающихся, водяных рулад.

Последний звук внутри громоотвода сбежал к основанию... – «Интересная труба... Начинается с первого этажа? С цокольного, из-под земли?..» – ворота раскрылись. «Труба работает как сеть! – подумал Гром. – Позёр Докстри! Не он попал, а она поймала!»

Направляя в ворота лодку, Докстри лирично с улыбкой сказал:

– Шамаш – дама, и любит подарки.

В ангарах Гром рассчитывал подробней разглядеть трубу. Но она либо замаскирована, в стены упрятана, либо как-то не так шли... На глаза не попалась. Гром всё ещё ждал вида на гору. Тоже мимо.

Первый – затопленный, как повсюду, второй этаж оказался такой, что под ноги надо смотреть: сплошь из балок, расстояние между ними – на широкий шаг, провалиться, как нечего делать. Потолок такой же. Параллельные бетонные перекрытия напомнили Грому разошедшиеся зубья шестерёнок, или валов протяжённостью во весь ангар, задуманных перетирать нечто попавшее между. Ага, ага заводской механизм для этого и предназначен.

Хлипкая, высокая лесенка наверх.

Второй этаж... Разнообразная, ржавая дрянь поперёк балок валяется, лестницы, канаты стальные.

Упс! А вот и предмет его подозрений...

Раскрытые резаки...

Нет, так оружие не держат, так не хранят нож для жертвоприношения. Гром устыдился своих подозрений.

Не стрижиный артефакт, организация пространства завладела его вниманием.

Стены имелись... – но перекрытия до них не доходили!

На чём стоит, на чём держится всё, колонны? Занят был перешагиванием, будучи на первом этаже не полюбопытствовал.

Гром лёг и свесился, заглядывая на "пол" снизу. Под нижними балками рябила, слабо бурлила мутная вода. Балки не опирались ни на что! Приставной лестнице, по которой поднялись, держать это не могла в самых смелых архитектурных решениях!

Гром поднялся на ноги и развёл руками: как понимать?

– Больше ничего не удивляет тебя, – спросил Докстри, вправо, влево разворачиваясь демонстративно... – шаманиец наблюдательный?

Удивляло! Валяющая стремянка, до стены не доходя, кончалась, как обрубленная. Ржавая цепь попадала на половине звена. Что лежало на балках невдалеке от стены, резко пресечено в шаге от неё. Отрезано.

Гром подошёл к краю, к недостижимой области Там... Шагнул по балке, с пропавшей балки к стене, так в стену так и пошёл... Бесполезно.

– Тутошнее хозяйство разглядел уже, стало скучно?

Гром опять заглянул вниз... «Бетонные? Чёрта с три!» Когда свесился, на изнанку взглянуть, толщины балки он не обнаружил.

– Отражение, – сказал Докстри. – Перекрытия первого и второго этажа – взаимные отражения.

– А как же мы ходим? – спросил Гром.

Вскочил, попробовал наступить между балок, но – «чёрта с четыре!» – его оттолкнуло... Докстри нарочито указующе смотрел себе под ноги. Зачем? А затем, что он-то между балок стоит!

– Заметил? Тогда смотри дальше...

Докстри переступил на «реальную» балку, и Гром смог переступить на «нереальную». Босые стопы опять чувствуют бетон, а не волшебную пустоту.

– А наоборот возможно? – неловко спросил Гром.

Но Докстри счёл формулировку гениально точной. Именно – наоборот!

– Разделены они, уловил? Горний и дольний...

– ...зубчатые валы?

– Йес, совместятся – пропасть чему бы то ни было, оказавшемуся между них. Но довольно уронить каплю...

– Тут полно вещей покрупней капель.

– Покрупней не подходит...

– Каштан?!

– Добро пожаловать, позволь представить вас, Гром, Шамаш! Хех... Нет лучшее доказательство, что она принимает тебя, чем угаданный ключ! У нас полным полно всяких примет, Гром. Что ревнива Шамаш, не принимает девушек, ни хищниц, ни чистых хозяек. Другое, в рифму, не поверье, а факт, что застенчива: не хочет оставаться с парнем наедине, поэтому лунный круг ей наносит визиты всем кругом, меньшее вдвоём. Это фактически так. Протяни руку... Видишь, мы можем разговаривать, но не соприкоснуться. На обратной стороне, хе-хе, вниз головой как бы, нам не на чем будет стоять, не за что держаться, кроме как за руки.

– А каштан?

– Ключ, один перевернёт их. Остальные – дар. Нам каждый день достаются, ей – когда приносим мы.

– Кому? Где она, кто она, Шамаш, которая любит подарки? Лишь эти?

– Лишь эти, исключительно.

– Внутренность здания убеждает меня, это мельница. Непонятно с какой целью, защитная ловушка?

– Постольку поскольку, жернова – созидательный механизм, вырабатывают муку. Пудру. Универсальную фракцию пластилиновой пыли. Разобрались за тысячелетия да оно, хех, неважно. Мир делал увлечённый человек, Восходящим обживший Техно Рынок.

– Понято. И когда ключ повернёт жернова?

– Миг назад!

...каштан брошен между балок...

...и вот он уже летит между балок вверх...

Гром был представлен Шамаш.

Обрушилась ночь. Жернова сблизились и разошлись взаимопроникновением.

Каштан зашипел, треснул. Его разорвал небесный свет изнутри, будто драконом проклюнулось ясное небо, и взмыло в ночное. Чем выше взлетал, тем больше напоминал маленькую, лазурную птичку. Тающий звук взлёта – как воркование, трель...

Пока Гром неотрывно следил за чудом, Докстри тихо сам себе повторил, давнюю мысль:

– Мне кажется, она, Шамаш, хотела бы заполучить их все...

Он вытащил из кармана следующий заготовленный каштан. Провёл им по шее, стрижиной обводкой, символическим шаманийским жестом добровольного дара, украсил шипы блистающей гирляндой огоньков дроидов. Традиция. В ладони взял и подбросил...

...вот этот каштан летел вниз...

Клещами рука Докстри лежала на плече Грома с момента преображения жерновов. Затем, когда волнение открытия уляжется, самонаблюдение войдёт в привычку.

Достаточно любого соприкосновения, чтоб не упасть. Иная опора невозможна. Только человек, спутник с Огненным Кругом в груди, сообщает дроидскому техно, комплексу здания: «Стоп. Это не зерно. Между жерновов не ронять».

Версия шаманийцев, относительно предохранителя такая, что дроидскую механику перепрограммировали для своих, этот простой, но трудно угадываемый секрет должен был превращать второй этаж в смертельную ловушку для одиночек, разведчиков, атакующих, вбегавших по одному.

«Жерновами» называется подобный тип механизмов.

Их выдающийся размер – не ради количества вырабатываемого материала, а с целью минимизации требований к субстанциям, закладываемым на переработку. С увеличением размера растёт неприхотливость машины при условии, что получающееся на выходе утрачивает всё больше специфических качеств, дающих способность к самосборке, зато подходит для любых модуляторов и не только. Пластилиновая пыль.

Балки лишь казались грубым бетоном, и «взаимными отражениями» Докстри их ошибочно назвал. Жернова материальны.

Мелкоребристые, сложноребристые, пригнанные идеально. Начальную, самую грубую часть притирки осуществляли зубцами, окончательную – излучавшимися из них полями. Благодаря системе в горстку пластилиновой пыли можно превратить даже человека, дроиды регенерации не сумеют погибшего окончательно доразобрать.

Пластилиновая пыль не такая уж редкая субстанция, но делать её превращением неудобно в Собственном Мире, надо загодя, чтоб гость находился вблизи специального приспособления с вытяжкой и клапаном. Притом, пару минут стоял, на пластилиновой пыли быстрее не сосредоточишься и свободно, непривязанный стоял. Довольно оригинальные требования, не каждый согласится!

Модуляторы Техно Рынка превращают в неё отнюдь не всё, часто требуют для закладки вещей подороже самой пластилиновой пыли.

Лентяи и не торговцы отнюдь, шаманийцы этот комплекс по назначению не использовали, уникальная координатная точка рынка просто совпала с ним. К слову, обычно «жернова» имеют форму действительно жерновов – тяжёлых огромных дисков.

– Гляди, Гром...

....исчезала лазоревая птица, затихали рулады в бездне...

...под ногами в атласной тьме балки тонкой штриховкой подсвечены сверху оттуда, где их полуночная земля и краткое время тюльпанов, где сияют созвездием лунные бубны...

...и всё это как мираж, шаманийцы смотрели сквозь него, сквозь неяркий круг лунных бубнов...

...ещё ниже, ниже пространств, которых человеческим взглядом не пронзить...

....на Великое Море смотрели, где отражалась большая луна...

Шаманийца смотрели из условной реальности облачного рынка, сквозь условную реальность облачных миров... То и другое проявило относительность своего бытия. Далеко внизу земля осталась настоящей, предстала обширной, подлинной опорой. Великое Море – ещё больше... Превосходит же его Заснеженная степь на дне. Вывернутый мир предстал в достоверных пропорциях. Юла, от шпиля до юбки Юлы.

Перевёрнутый лик Шамаш на штиле Великого Моря...

С полуприкрытыми газами...

С полурасцветшей улыбкой...

– За знакомство... – прошептал Докстри.

Каштан, лазоревая птичка в гирлянде огоньков канула, и рябь побежала по лику. Трель затихала... Колеблемые отражением, размытые черты Шамаш, пропали, а возвратились тонкими, отчётливыми и в правильном положении...

Приоткрывая глаза, удерживая улыбку, она открылась дарителям...

Шамаш...

Увы, почти сразу лунный лик принял исходное положение.

Гром заметил, как крепко Докстри держит его за плечо.

– Док, – прошептал Гром, – Докстри, это что угодно только не фокус. Это какая-то реальность, сверх, чем реальность вообще...

– Прошу тебя, Гром, шаманиец, запомнить эти, твои собственные слова, хех, – чувство ответственности возобладало для наставника над лиричностью момента. – В том смысле, что смотри, куда наступаешь! В горней и в дольней фазе между балок ступать нельзя. Но там невозможно, а тут невозможно не... Хе-хе, тут надо мостик через балку – держаться друг за друга. Всё это реальность, хех, Гром, верно. Как обстоятельства, так и последствия будут реальны.

– Докстри, это – Луна – отражается! На целом Великом Море! Истинно подлинная луна... И сам отражает... Шамаш...

Версия его была отклонена сразу.

– Хочешь, не хочешь, – сказал Докстри, – а история у нас тут, в Шамании, пробегала, как тузик она всегда рядом крутится. Никакая луна ни на чём отражаться не может. Бо, нет её. Луна взорвалась, Гром. Рассыпалась при извержении Морской Звезды. Из ваших, изгнанник один Пажу говорил, а Паж нам рассказывал, на месте луны какой-то особенный дроид гнездиться...

«Особенный дроид?..» На это Гром улыбнулся, живо представив Индиго отложившим в сторону меч и вьющим гнездо.

– Что это за звук? – спросил Гром. – Мне вначале показалось, что каштан стал живым артефактом и по-птичьи запел.

– Изволь, хех, порушу торжественность момента. Жернова ведь машина. «Трелью» она докладывает, что скушала, сколько муки выйдет, какой заказан помол.

– И какой?

– А вот этого мы не знаем. Панель ввода, логично предположу, тоже звуковая, струнная и она не здесь, дроидам ведомо где. Она должна быть где-то, как сказать, посередине «лифта». Мы сейчас на самом верху, тут «зерно» в жернова закладывается. Каштановое... Жулановое... Кто шлёпнулся, тот и привет. Они постоянно включены были. Думаю, таймер у них, на большие периоды времени. Теперь – период отдыха, каштан – кнопка, на короткое время их включает. Управляются, по альбомам судя, жернова где-то по центру. Ну, и «лоток» должен быть, куда мука сыплется.

– И где он может находиться? Под водопадом, где лунный круг собирается?

– Все так думали. Но признаков тому нет. Возможно, ещё ниже. А скорее всего две трети жерновов просто отсутствуют. Делавший их Восходящий мог упустить, мог гость уничтожить.

Лик Шамаш виден был не всегда. Паж застал время, когда он казался бледной луной под бетонными балками. Приблизился, расцвёл, в период клинчевских боёв.

Это Докстри уже добавил от себя, застал. Участвовал, то есть.

– Но тогда Шамаш не улыбалась. Ей по нраву каштаны, а не жуланы!

– А сахар?

– О?.. Хех, не знаю!

Докстри добавил, что каштаны есть у него, с запасом, но, если Гром хочет...

– Предлагаешь нырнуть?

– Да. Если сам, то по-другому выходит. Нет, то самое, но по-другому, понимаешь? Странно ведь подарить, не зная что. Даже и невозможно. Выкинуть разве.

02.15

На последних словах тема, поднятая Докстри, вдруг соприкоснулась с изгнаннической, постоянно возникающей в Архи-Саду: можно ли сожалеть, не зная о чём? Если не Собственный Мир, а облачный эскиз был утрачен? Возможно ли в принципе совершить действие, поиметь эмоцию в отношении неизвестно чего?

С появлением Ауроруа проблема и горечь изгнанников облеклись в умные слова!

До неё существовали два лагеря.

Один, условно говоря, лагерь «смирения»...

По сути верное, по окрасу феноменально неподходящее слово! Эти – яростно готовы идти вперёд. Лагерь изгнанников, смирившихся с тем, что не знали и не узнают, каково это – быть хозяином Собственного Мира. А раз так, то и горевать не о чем! Смысла нет, предмета нет! Лидер – Мурена, сторонники – ищущие альтернативу утраченному.

Их антипод, лагерь «продроидский», вместивший тех, которые желают всё-таки узнать, а что потеряли? Вернуть всё-таки. Лагерь не смирившихся.

Разница меж подходами наглядно проявлялась в характере людей.

«Продроидские» в Великое Море, на крупные рынки вовсе не лезли. Не пытались освоить, обосноваться в новых и опасных местах. Небо, драконья спина, маленькие мирные рынки и Архи-Сад, вот места их обитания.

Когда же им удавалось найти какой-то источник информации, дроида на встречу призвать, противоположный лагерь – тут как тут! Что говорит о том, что пока жив, никто не смирится с утратой окончательно.

Ауроруа, по близкой ли дружбе со своим телохранителем, или потому, что ей повезло стать хозяйкой в Собственном Мире любимого, увидеть, чего изгнанники лишены, отстаивала продроидскую позицию.

Сопровождая до отвращения неопровержимыми комментариями свои действия, аргументировала наглядно, так...

– Смотрите. Мне, положим, требуется на ароматизацию чашки один лепесток...

Брала шарик, какие они в Архи-Саду на продажу катали, из трёх жёлтых лепестков, свежий, не успевший высохнуть до бело-голубого.

Демонстрировала его всем:

– Я, как вы слышали, знаю лишь две вещи: свою цель и его состав. Мне надо один, он состоит из трёх...

Она закрывала глаза, вдобавок поднимая мальчишески строгое, девичьи нежное лицо к пасмурному небу над Архи-Садом, заставляя Дабл-Пирита замирать как в день их встречи... Катала, разбирая на ароматные лепестки, и показывала ту щепотку, в которой оказался один:

– Видите? Я понятия не имела, сколько в какой останется руке. Но с лёгкостью достигла желаемого результата. Не обязательно... А я считаю, что и невозможно... Контролировать процесс... И даже отслеживать его! Достаточно знать исходную и конечную точки.

Карат Биг-Фазан, ради неё объявлявшийся в Архи-Саду, согласный с проделанным милым парадоксом, на последнее среагировал едва не возмущённо! Притом, едва не заискивающе, что так изумляло приятелей его из Арбы, в отношении этой девушки.

Ладно б его, Карата была девушка, так ведь чейная и чужая! Две, на Селену отношение тоже распространялось. И заумь такую несут промеж себя подруги... В четыре руки играя партию марблс против Карата, разговаривая как дроиды – сплошь цифрами, пока катится шарик! На победы, на поражения не реагируя вообще! А он... Перед ними... Как курсики перед ним, стелется прямо!..

– И всё-таки, почему? – возмутился он. – Ну, действительно, зачастую вполне довольно, знать исходную позицию и цель. Но невозможно-то отслеживать, невозможно – с твоей точки зрения, почему?!

Рори пожала плечами: ещё технарь, называется.

Селена ответила за неё:

- Динамика, господин Карат, она вещь как бы аналоговая. Её как волны, схватить нельзя, схватить – значит остановить. А предметы, равно идеи, равно намерения – они цифровые, дискретные. Их схватить можно. И они могут схватить нас. Собственно оно и не прекращается... Плацебо – единственный нектар, достигающий заданной цели. Любое настоящее противоядие приводит к непредсказуемому результату.

– Как сказал бы дроид... – начала Рори.

– ...а дроид именно так и сейчас и скажет, – подхватил Чёрный Дракон, обвивший её хвостом, – противоядие плюсуется к яду. Вектор к вектору. Зачёркиваний нет.

Биг-Фазан развёл руками:

– Я балдею с вас... То есть вы как-то разделяете саму динамику и то, с чем она происходит! Лихо.

– А она, господин Карат, ни с чем не происходит. Она начинается и заканчивается. Прежде начала её что-то умерло. По завершенье – возникло. Пустышка лопнула. Пустышка образовалась. Плацебо.

– Преснота?

– Зачем?

Селена навострилась за годы, проведённые с Изумрудом, лечить, да и с Оливом была на короткой ноге, методы разрабатывая прямо противоположные.

– Отнюдь, господин Карат. Пресное озадачивает, тревожит. Не целит... целует... – рассмеялась. – Не исцеляет, хотела сказать! Ну, да, не целится и не попадает! И не целует! В плацебо сахар кладут.

Когда Гром последнюю часть Докстри пересказал, тот попросил о знакомстве с девушками.

Карат вздрогнул, когда Рори подхватила:

– Не схватишь динамику. Как дракона над волнами, ни за нос, ни за хвост. А середины-то самого дракона и нет. Нет корпуса, седла, сбруи плетёной так тщательно! Всё кануло на дно! И он тает в брызгах. Поэтому в ситуацию, вызывающую сомнение, элементарно не следует заходить. Единственный способ справиться с нею! Не заходить.

Но Карат как раз собирался зайти... И не справиться...

– Как же грива? – единственное, что на ум пришло. – Вы так говорите, будто из моря не взбираются на драконов обратно! Ну, девочки... Все аналогии шатки, но не до такой же степени!

Его вопрос не смутил их. И не заставил задуматься. Продолжать разговор они тоже не собирались, будто однажды всё для себя решив. В насмешку или, наоборот, из вежливости, сворачивая беседу, Селена ответила ему:

– А как же те, которые не смогли схватиться за гриву?

Карат поклонился им уходящим, не вставая, и тихонько выругался двусложным, злым «ач-ча...»

Рассеянно он скатал в непротиворечивый, очевидный шарик два ароматных, доставшихся ему лепестка. «Этот мне... И этот мне... Оба тебе, Карат и Фазан... Разделю, глядя в упор. С открытыми глазами, какой захочу, такой и выберу. Ач-ча, выберу?! Когда они одинаковые!..»

Успевшие высохнуть лепестки, раскрошились в его пальцах, аромат оставили.

Таким образом, сложилось, что первый собственноручно вытащенный Громом каштан он посвятил Шамаш. Преподнёс Шамаш.

Докстри напутствовал его:

– Не тормози. Вынырнул, на ладонь, и сразу костяшками бей. Удачи, хех, шаманиец.

Спускаться по хлипкой лестнице в туманном подёрнутую, бурлящую муть над широко разнесёнными балками, где никакой Белый Дракон не услышит тебя, не то же, что карабкаться наверх... И вдруг почудилось: «Спущусь, а поднявшись обратно, увижу хламовный цех пустой, и всё... И Докстри, который скажет, что я перенюхал испарений каштановых, почудилось мне... Если вообще всплыву. Если и сейчас не морок меня толкает».

Тусклый свет снизу. Бурлящие испарения каштанов.

Конечно, оказавшись в воде, он первым делом уставился наверх и, конечно, ничего кроме сквозного потолка не обнаружил.

Нырнуть в мутную взвесь с головой оказалось психологически сложней, чем расколоть каштан и даже чем проглотить его. Зато легко обнаружил на ощупь.

Слабо бурлящий, годный каштан был как живой. Хватая, Гром подумал: «Они-то и есть жители Шамании! Аборигены, предыдущие захватчики. Затопили рынок, чтоб поселиться в нём. Но – не спрятались...»

От неожиданности и остроты шипов Гром глотнул грязной воды. Вынырнул, отплёвываясь, и тормознул, наставленья забыв. Как то не решился сразу ударить каштан, продолжавший бурлить в мокрой руке.

Оглянулся. Докстри сидел на лестнице, замахал на него:

– Поздно, закаменел! Бросай и ныряй за следующим.

Но Гром же упрямый, нет? Паж умеет выбирать, как верно заметил Харон? Упрямый, гордый. И... – сильный!

Под костяшками хрустнула скорлупа. Шипы обе руки прошили насквозь, пронизав их огоньками дроидов.

Докстри присвистнул, с тихим, поощрительным смехом, – «...молодчина, хоть с головой и не дружишь», – обеспокоился:

– Надеюсь, Гром, на континенте ты не карточный шулер и не марбл-асс?.. Хех, попортишься, карты придётся локтём зажимать или между двух ладоней!

Корень Впечатления предъявил Грому стрижа, пикирующего ранним утром над пустынным бульваром, чётко выходящего на низкий круг... Пикирующего... Но прежде стриж обернулся... Впечатление немедленно скрылось. Обросло на воздухе нежными колючками, новыми, пушистыми как ватная поволока опунции, но удлиняющимися на глазах.

– Не игрок я! – и никто я! – на континенте! – могу вовсе туда! – не возвращаться!..

Гром шипел, приплясывал и дул на руки. Но каштана не уронил, подбрасывая как горячий пирожок.

– И чего там? – спросил Докстри.

– Щас, щас...

Задумался. Стриж... Бульвар... А прежде, когда обернулся? Куда обернулся, на что за широкий, приподнятый погон резака?

– Забыл? Бывает... Бывает, что и сразу забудешь. Да чего там помнить, всё одинаковое: фьитть, да фьить... Летать да... А помнить чего тут?

– Дверь, – Гром нарушил своё затянувшееся молчание. – Дверь-окно, козырёк снизу, не балкон, огражденья нет... По размеру – ворота. А в окне... – ты...

– Это наложилось у тебя, – небрежно возразил Докстри, – Впечатление стрижьих врат, чтоб с утра из них – фьить!.. Ласточки береговые, из норок вылетали, из окон. Годный каштан, не стыдно преподнести. Пошли.

Поднялись...

Сердце Грома бухнуло в груди, Огненный Круг ускорился, запылав сквозь тело, мокрую кожаную куртку, оттого лишь, что второй этаж предстал неизменным. Прозрачная, атласно-чёрная, под ноги тонкой параллельной штриховкой раскатанная ночь...

Круг лунных бубнов...

Бездна пространства...

Пятно отражённой луны...

Огоньки регенерации ещё не затихли и прочертили световой след, когда Гром бросил каштан. Выпустил. Шипение, свист, преходящий в трель...

Шамаш состоит из сахара...

Когда чуть улыбается...

Кто выпустил каштан, того окатывает этим...

Плацеб, услышав поэтическое сравнение, перевёл его в практическую плоскость.

Клещи Докстри, бывшего жулана, держали Грома за плечо, зигзаг профиля, не менее похожий на клещи улыбался его сдержанному, очевидному восторгу.

– Докстри, – прошептал Гром, – я скорее поверю, что я сам глюк, голография, страница в гига-вирту, чем то, что Она...

– Понимаю... Не забывай, никогда не забывай про мостик руки. А если когда надумаешь провести сюда жулана настоящего, чего только не бывает на свете, знай, что их латы – не твоя куртка. Их обмундирование не подходит чтоб мостик сквозь него держать... Хех, с жулана надо перчатку снять! Или палец в глаз ему сунуть, хе-хе!.. Никогда не забывай, что стоишь на мостике, слышал?

Гром считал, что момент вовсе не подходит для поучений, и что Докстри не схватил, а кольцо продел ему в плечо железное, но кивнул. Докстри повторит это ещё сто раз или больше.

– Устал, – неожиданно признался Докстри.

Его лицо в сиреневатых разводах действительно казалось иссушённым, глаза обведённые тенью.

– Предлагаешь уйти? – тревожно переспросил Гром.

– Не, отдохнуть.

Они сели, а затем легли на соседние балки. Докстри выше, не доверял, и оставил клещи руки на его плече. Выпытывать начнёт, забудется, руками станет размахивать...

Примерно так и вышло.

Надо всей розой ветров, всеми рынками и мирами, над Великим Морем и огромной луной неплохо и молча полежать.

Изредка Докстри выпускал с шипением, со свистом раскрывающуюся лазурь каштанов, с продолжительной трелью, затихающей. Перевёрнутый лик Шамаш прояснялся и улыбался им. Разговаривали шёпотом. От легенды к легенде тянулся разговор. Тянулся, самого Докстри тщательно обходя...

Придёт сюда Гром и с лунным кругом, и с Пажом, с покуда неизвестной ему, Мемой.

Со своим док-шамаш придёт много раз... При каждом последующем визите тайны Шамании будут Грома всё меньше интересовать, безысходная тайна времени – и всё сильней. Ощутимо слабеют железные клещи руки, пальцы становятся прутьями, ещё стальными, но уже с перемычкой сустава... Полупрозрачные, сиреневатые веки не скрывают движенья зрачков... Из потерь, из утрат состоит мир! А мир изгнанника состоит из них от начала и до конца!

Докстри заметит, а Гром нет, как забавно они поменяются местами. Его плечо, его рука, скрученная из сплошных сиреневых вен, оказывается в крепких клещах, словно это он, Докстри способен забыться пред ликом Шамаш.

Побратима, Бурана часто вспоминал Гром: всем делились, разошлись на «фьюить!..» и Шамаш... Остро сожалел, но ни за что не позвал бы. Не его. Не сюда.

02.16

Самый эффектный фокус над жерновами Грому показал Паж, даже к этому месту относившийся без особого пиетета, несентиментальный Паж. Слишком многих у него забрала Шамания.

Чудный миг её пробуждения лика Шамаш, переворота, с ответной полуулыбкой он комментировал иронично:

– Подглядывает: что-то ещё ей принесли?

Гром поразился... шёпотом:

– Ты говоришь о ней, как о земной! Как о девчонке с Мелоди!

– А как надо?

– Не знаю.

– Тогда пусть остаётся так. Видишь ли, Гром, она никогда на танец, в парный танец не пригласит тебя живого. Шамаш и есть девчонка из хороводов. Без компании к ней не подойти.

Фокус из серии «какое счастье, что Отто не видит». Но реально ни капли эротизма не предполагалось в этом жесте, в воде, которой Паж напоил Грома. Каштаном изо рта. Как птенца.

– Почему-то считается, – начал Паж, не торопясь, обуздывая своё косноязычие, – что нравится ей, ей – Шамаш, когда всё – ей. Достаётся... Не уверен. А я читаю, что и она, она – Шамаш, считает вдруг, то, чтобы разделить удовольствие...

Гром слушал и вежливо немного кивал, следуя его мыслью как заросшей тропинкой.

– Разделить, но как же с ней, с Шамаш разделить? Во времени только, Гром. Мы мостик? Мы – мостик над Шамаш... А кто на нём? Никого. Меж собой и разделим, оу, Гром? С Шамаш?

Он расколол зубами некрупный каштан, предварительно обкатав в ладонях.

Уронил в атласный мрак жерновов сквозь штриховку каплю с губ...

Остальное дал выпить Грому струйкой изо рта...

Скорлупу же проглотил с очевидным удовольствием, поморщившись, ноустопщик.

Редко проделывал. Ни континент, ни поддержка в лунном кругу таких фокусов не позволяют, зайдёшь, не выйдешь. А здесь, как промеж двух магнитов, иногда можно.

Корни Впечатлений в принципе коварны, образование их случайно, употребление их нормальным людям ни к чему. Не вкусно, не увлекательно. Они плохо усваиваются, оказывая изнутри действие, соответствующее свое тематике. А так неправильно, вода должна усваиваться как вода, информация в ней – пища уму, равная впечатлениям от органов чувств. Корень не таков. Он диктует, мешает.

В случае каштанов Шамании, не имея возможности последовательно через иглы в тело прейти, вода обжигает рот, нёбо, горло такой солью... Так безальтернативно бросает в своё содержание... Но до... До того как обожжёт, пока травма не сказалась есть промежуток абсолютной реальности, наблюдаемой... Изнутри, как со стороны. Наблюдение чистого, недроблёного будущего прежде первого шага в неё. Чувство: я могу. Я – есть.

Впечатление ещё не началось.

Получив его влагу от чужих щедрот, Гром попал на секунды, – чертовски весомые секунды! – в состояние протобытия... Он знал, что всё будет, знал, что всё может... Как уроборос за миг до появления на свет! То есть не было ничего и было всё – в потенциальности. Вот-вот она рассыплется на мелкий бисер и драгоценные камни последовательного бытия.

Бульвар перед глазами стрижа, ударившееся в его плечо, стекающая по лезвию резака жизнь, это всё будет непременно, но будет позже, вперемешку с обжигающей солью, судорожными вдохами через нос, ярким восторгом и ужасом удушья. Но прежде...

Паж Грому не док-шамаш, как и задумывалось, не стал и близким другом, но Шамании в целом стал давным-давно.

В Архи-Саду, где редко видели его с некоторых пор, Гром случайно упомянул Шамаш при Индиго.

Отметил вскользь, что странна ему ненависть дроидов к этому магическому рынку, где пребывает лик Шамаш, с самими дроидами сравнимый по красоте, особенной, пробуждающей красоте. Как образ Царя-на-Троне раскрывает всё ясно и просто, секунду назад смутное, заслонённое страстями.

Где отдыхал в одиночестве Гром, Индиго, по дроидским законам избегавший контактов, ждал Беста, перехваченного кем-то на полпути, как всегда. Индиго неторопливо бродил, земли не касаясь, среди зелени, сквозя через неё подобно невозможному пятну синего неба...

Жутко резко дроид ответил ему, аж старые грехи помянув:

– А чего ты вообще понимаешь?! С того самого дня, как Лелий Селену привёл к «чаше воды и слов»? Помню тебя, девочку прогнать хотел! Не поумнел, ничего не понимаешь!

И сплюнул искрой по-драконьи! В дроидах нет воды.

Гром не понял, не обиделся, не рассердился.

Некая пустота гнездилась у него в груди, прутики свивала, щели пухом затыкала. Он бездумно спросил. Ему что-то ответили. Ощущение связей ослабевало. Индиго мог бы понять его, сравнить с теми минутами когда падал в хранилище запретного, когда четырёхпалая рука зримо обрывала связи, как нити...

Сильные чувства Гром оставлял как тапочки за порогом, за рамой Шамании. Они ждали его там. Невыносимо сладострастные «фьюить...» Если бы предложили большее, на пробу, даром, отказался бы! Дослушивать не стал! Большее вообразить не мог.

«Куда ему поместиться? Каштан иглами изнутри занимает человека целиком, кончики игл изнутри протыкают кожу. Почему оно так сильно, ясно. Но почему так свежо? Каждый раз, каждый-каждый-каждый!..»

Дроид наблюдал лишь ему видимую рябь неподвижных, волевых черт... И сплюнул в сторону горячей!

«Не заслонённое страстями??? Раскрывает ясно??? Дурнем родившись, дуболомом, им и прекратишься! Нет Гелиотропа в людской сфере, чтоб перековать тебя, надеть ошейник. Нет Доминго, чтобы тебя укротить! Страстями... Не заслонённое... Конечно! Как вепрем несущимся, одной страстью. Дубина, Гром, метка безвыборная! На стократное влияние дроида желания, вот на что это похоже: и рябь в межбровье, и дрожь в голосе».

Позже, за сахаром, их полуночи...

– Дроиды ненавидят... Ну, хех, да... Причина в том, – сказал Докстри, с дроидами отнюдь не знакомый, – что ты делаешь это «фьить!..» Не просматриваешь, делаешь. «Фить!..» как стрижа, так и твои. Хех, Гром, недоумение в твоём взгляде граничит с несогласием. Спорить не буду. Когда придёт твоя очередь, нарочно не спеши, не забегай вперёд, возьми каштан, уйди в него, и попробуй остановиться.

Какой странный аргумент. Что выпил, просматриваешь до конца именно потому, что это не твои Впечатления. Выпил же. Максимум отвлечься, но остановиться нельзя, это в реальной жизни можно.

Странный, не странный... Гром осуществил то, что его док посоветовал и так как посоветовал.

Очередь его на момент разговора недавно прошла. Ждать долго, любопытство копилось, результат не разочаровал. Напугал.

Всю жизнь почитавший трусость за вершину и квинтэссенцию пороков, попытавшись остановиться Гром на месте стрижиного кайфа обнаружил вопль отчаянья, крик о помощи. SOS! SOS! SOS! Стриж не помышлял остановиться, стриж больше всего на свете хотел остановиться. Не мог. Не хотел большей частью существа. Решающей, обусловленной кибер-механикой. Совсем не удивительный и не новый поворот. Удивительна сила отчаянья. Те слова, что над водопадом подземным горели и повторялись забытой аббревиатурой: "S" указывали стрелками в «О» – спасай себя – безмолвный призыв карателя, серпа свистящего, бульварной толпе: спасайтесь!

Что напугало Грома? Попытался и неудачно?.. Будучи стрижом, он потерпел неудачу в противоборстве своим крыльям? Нет! Вот это и ужаснуло: не попытался! Не попробовал! Он хочет «фьюить!..», он дорого платит за «фьюить!..», долго ждал его и не откажется!

Едва проглоченный каштан утратил остроту и облёк его в свист, режущий ветер, Гром понял, до какой степени... До каких «ни-за-что» может дойти хищник...

Нееет... Он не притормозит... Он не остановиться ради представлений о добре и зле, о самоконтроле и саморазрушении, ни ради чего. До светлячковых бродов... До момента, когда настигает запоздалое прозрение и остаётся в последнем человеческом – в человеческих глазах. До тузика, поджидающего на кривых лапах с тяжёлой, страшной головой. Он будет взлетать и замирать над случайным прохожим в сладострастном мгновении неограниченной власти...

«Идеально сказал док-шамаш: «Власть – это возможность безнаказанно причинять зло».

Грому и шаманийцам не надо душных столетий чьей-то покорности. Им нужна пиковая власть, очищенная от всего наносного, чистое зло, секундное «фьюить!..», ударяющее коротким финальным объятием, шея в шею, прокатывающее по резаку... Он – будет – летать. Он будет окручивать эти шеи. Стриж – Гром.

«Ты делаешь это... Докстри, док-шамаш, я делаю это. Как элегантно твоё доказательство. Как страшна твоя победа».

На фоне прочих шаманийцев, экспериментаторов, перестраховщиков, историков, Гром будет «стриж-мания» – фанатичным, одержимым, оглядки не знающим стрижом. На своего дока каждый чем-то похож.

Однако...

Момент пережитого бессилия застрянет в нём до горечи солёной иглой каштана, не обломанной заранее, и не растворяющейся в процессе. Заставит то с одной, то с другой стороны присматриваться, а как живут другие? Как заходят в экстатический транс, какими выходят из него? А на континенте люди радикально не таковы? Он забыл, что за жажда бывает у коллекционеров, как скачет Мелоди, как печальные песни поёт. Забыл или понял, что не знал никогда, не задумывался. «Фьюить!..» – игла тревожного недоумения: что есть свобода воли, и есть ли она, док?

– Хех, Гром, есть свобода? Хех, Гром, есть воля?

А ему нечего ответить, вернуть вопрос. Если нет, тем более, что его смутило до содрогания, до холодного пота?

– Док-шамаш, что другие люди имеют внутри? Я всё забыл, как они живут, как чувствуют... Почему, док, жуланы бежали?.. Понять не могу.

– Хех, деталь, Гром... Не суть, но посмейся. Перчатки у клинчей, они дырявые, на подушечках пальцев прорезаны. Жуланы туда мембрану поставили. Чтоб пульки для рогаток сами в щепоть ложились, нож по мановению руки прилетал, шик-блеск... Плохо – решить, что ты самый умный! Хуже некуда! Мембраной закрыли прорези, хех!.. Жернова сказали: «Нет, не годиться!.. Мостик из них не получился, Гром. А мука получилась! Пыль пластилиновая. Умные – частью упали, частью драпанули сразу! Самые упёртые – погодя. «Мистика, – решили, – рынок возненавидел именно нас, жуланов». Хех, смешно получилось. И драпанули.

– А ты – сбросил панцирь.

– Хех, да.

Возвращались. Грому – на выход, к раме.

– Док тебе – Паж, – сказал Докстри по пути. – По большому счёту. Раньше так было, что приводящий и док – одно лицо. Но нескладно получалось... А что меня Докстри зовут, так это простое совпадение! Если б не оно...

– Я б ничего не узнал.

– Даже не заподозрил!

Докстри был не в форме. Не оставалось сомнений, что ему трудновато и говорить, не то, что смеяться в голос.

– Суть в следующем... От начала идёт, что есть дроид у Восходящего. Ведущий бубен... Манок ведущий. Человек так устроен, что выбирает. Выделяет. А лунный круг, он должен быть кругом, понимаешь? С одинаковыми звеньями. Без изгибов, утолщений. Чтоб всякое звено смотрело на все. Когда пары, любовники, цокки, оказывались в кругу, они ломали круг. Не звучал, не так слышался... Они друг друга слушали, друг с другом были, а не с тем, кто в каштане, внутри... Вот... Да... И когда не пары, а приводили кого-то, и он после пробного каштана выживал, он слушал приведшего... Держался за него. Чем лучше бубен слушался таких, тем хуже ломали круг... Вот... Ну не совсем ломал, не как пара, которая сог-цок, вместе пара... Но да... Вот... И тогда решили, решилось, что док-шамаш, он нужен старый... Старики наставничают, понимаешь?.. Которым... Которые, да...

– Скоро заполыхают светлячками?

– Вот... Да...

Докстри отложил ненадолго весло:

– Понимаешь, Шамания сама учит. Здесь словами не научить... Но если уж человек не может не цепляться, пусть – за того, кто скоро умрёт и освободит его. Пусть за рамой с ним не гуляет, жутким видом своим Шамании и нового шаманийца не выдаёт! Я идеальный док! – он засмеялся беззвучно и прикрыл глаза. – Ты не думай, что я задаюсь там, пренебрегаю, пшик, хех, на Мелоди чхать хотел. Я с удовольствием, прошлое вспомнить, да сил нет уже... Вот...

«Док» – обыкновенное дружеское обращение в лунном кругу.

Словосочетание, смутившее Грома, наименование должности – «док-шамаш» употребляется новичком в отношении наставника. К Пажу – кем угодно.

Подвоха тут нет, «док-шамаш» не внутренняя полиция, не внутри-групповой охотник. Однако трагическая нота в его должности есть, ещё как есть, и Гром её уловил. Так сложилось за последние тысячелетия, что док-шамаш на всю Шаманию действительно один, потому что и новичок – один, численность поддерживается, не пополняется.

Имя же Докстри не имеет к наставничеству отношения, хотя и оно повторяется в Шамании, принадлежит ряду людей, которым достался совершенно конкретный каштан, возвращающийся как дежавю.

Хуже самых дурных предположений встала Грому его откровенность.

– И что?.. - придушенно, глухо спросил он. – Ты ждёшь срока? Или выбираешь, когда проглотить последний каштан?

– Ждать долго! Ждать – свихнёшься. Но когда-то Паж позовёт следующего... Ну, или не Паж. Может – ты! Тогда и мне на волю...

– Я?!

– Почему нет? Кто-то ему будет док...

– Нет!

Докстри лежал вдоль плоскодонки, вытянувшись с удовольствием, безмятежный. А Гром стоял над ней во весь не сожранный пока деградацией рост, в гневе и смятении. Как только она не переворачивалась?

«Нет. Не позову. Пусть обезлюдеет Шамания».

Шшшам... М-м-мания... Шшш... Мутная вода отозвалась всплытием пузырей, бух и шипение...

Докстри сел и сказал:

– Отдохнул. Знаешь что, я недавно нашёл ключ тюльпанный, родничок. Мне сегодня нормально, покажи мне, как теперь скачет Рынок Мелоди! Я его поющим помню... Вайолет... Майны вайолет... Вот и прокатимся напоследок... Да...

«Да, да, да... Тысячу раз – нет! Не будет следующего званого Шаманией, не дождёшься, Докстри. Навечно отодвигаю твой последний каштан. И мне плевать, поняли!.. Я совсем не Бест, а Гром с правого крыла. Не нужны мне с левого ваши вирские заморочки! А не стать ли мне вместо Харона... Хароном?.. Кого приведут, задушу на пороге Шамании... Нет, док, тысячу раз нет».

Что Гром хочет стать Хароном для братства шаманийцы были осведомлены. Ничего странного в этом желании нет. Препятствующих обстоятельств тоже нет, Харон нынешний свою должность невзлюбил, и ядовитость на языке отсюда. Пусть Гром немножко ещё освоится с бубнами, с направляющим к раме бубном, и в его плоскодонку встаёт.

Среди шаманийцев не нашлось изгнанников, способных заподозрить, понять, уловить, что такое док – для изгнанника, как тесно обретённый приют связан с ним. Меньше всего на свете изгнанник желает впускать в него новых людей, но ещё меньше – потерять тех, что встретили его за рамой.

Пустым порывом решение его не было. Первое, что сделал, оказавшись на Южном, Гром раздобыл удавку, надёжную отододи.

Лучше бы Докстри рассказал ему заодно происхождение своего имени, а не скромничал, представляясь, как рядовой док-шамаш. Ведь он был первым совместившим эту должность с этим именем. Экспромт. Не собирался, увидел Грома, и как-то получилось само. Он действительно и ждал и выбирал, хочет ли жить дальше. Человека проглотившего «каштан докстри» течение времени не столкнёт на стадию светлячка, пока он находится в Шамании. Но каждый кончал с собой. Отчего? Оставалось тайной. Каждый в определённый момент начинал остывать к каштанам в лунном кругу, но и взятый каштан не ухудшал состояния. Докстри был живой эксперимент для себя и Пажа, предмет наблюдений. Незаурядному по силе человеку достался последний каштан, человеку с любознательным умом, с шаманийской выдержкой, помноженной на храбрость латника.

Ничего этого Докстри Грому не рассказал. Подразумевается, что новичка зовут в закрытый клуб исключительного кайфа, а не историю изучать. Не эксперименты по регенерации ставить.

Докстри, никого, и Пажа не спросив, взял роль док-шамаш на себя, починившись и для него сильному импульсу к прекращению. Пусть оно уже закончится, пусть у меня будет формальный предлог покинуть Шаманию и жизнь. Не такой он человек, не бросил бы ни дела, ни друга, влияние момента. Одиночество, любопытство. Перемена образа жизни. Столько молчал, за каштанами, да за альбомами, а тут – болтать, не закрывая рта. Наконец, внезапная симпатия.

Гром готов был выполнить всё, что нужно для лунного круга. Кроме одного: расширения этого круга.

«Задушу. Если у них так принято, что последний отпускает предпоследнего, путь Докстри живёт вечно, пусть вечно ждёт его, своего сменщика. Не дождётся».

02.17

Лодочка Докстри курсировала понятно каким маршрутом, с Громом на борту: от горы до жерновов Шамаш и обратно. Нескоро Гром охладеет к чуду хоть немного.

Неприглядное, мистическое место – подходящий фон травить шаманийские байки, раскрывать нюансы – полезные на будущее и пустяки...

Его шуточный финт напомнил чередование фаз дроидов желания: либо появляются, либо исчезают. Не замахнувшись, не покачнувшись, как ножницами из киноплёнки вырезан этот момент, Докстри указательным пальцем легонько чиркнул по мощной шее Грома, сопроводив:

– Фьюй-йить!.. Чик, так сказать...

И негромким смехом. Лишь тогда Гром заметил каштан на тыльной стороне руки. А после ничего уже не заметил... Марионетка с обрезанными нитями, покачнулся и ухнул вниз. Силы ушли из живота, нитки, видимо, там крепились...

– Вот, как это работает, хех, если тебе интересно, – сказал Докстри. – Потянись руками-ногами, отгони тузика.

Невозможно привыкнуть к этому постоянному упоминанию среди шаманийцев смерти с идиотской кличкой! Вместо того, чтоб привыкнуть, начинаешь озираться. Высматривать... И оно высматривает! Не собака, совсем не собака! Не тузик, тьфу.

Докстри Гром с некоторого времени слушался, как дроида. Кто бы ему напророчил, что такое возможно! Потянулся, ощутив себя резиновым, предела в растяжении не знающим, вдохнул ладонями и стопами, и якобы утерянные силы – вернулись!

Зная эффект, Докстри отметил:

– Запомни, вполне может пригодиться. Если навостриться, притом, твёрдо верить, и медянка тебя не задушит! Она – поперёк старается лечь груди, а руки-ноги как бы в Огненный Круг непосредственно вдыхают, не дают его затормозить.

– Док, признателен.

– Не за что.

Докстри разглядывал каштан на обтянутых костяшках. Шипы уткнулись в акварельные, сиреневатые разводы, кожа огоньками дроидов мерцала едва-едва... Смотрел на указательный палец, словно режущая кромка стрижиного крыла была видна ему.

Гром поинтересовался:

– А тебе это фокус что-то даёт?

- Попробуй. Вот я, вот шея... Не, жизни не прибывает. Или прибывает, но не мне. Это для самой Шамаш. Тут всё для неё, ты до сих пор не понял? Каштаны вроде как подношение, а это – жертвоприношение... Возьми каштан, да чиркни по шее, прежде чем ей преподнести, то же самое... Можно развлекаться без них, с пустыми руками, мы развлекались, я по-молодости... Не борцовское, не кулачное, такая выходит забавная специфика... Танцы-пятнашки, хех... Догнать, изловчиться... Чиркнуть по шее, от локтя до пальцев, чтоб соскользнуло... Но тогда сутки не встанешь, и никакие потягушки не помогут.

Поднялись на второй этаж.

Докстри бросил каштан. Жернова перевернулись, открыв под тонкой, яркой штриховкой ночь до Великого Моря.

Гром испытал предложенное.

Интересное дело, царапнувший шею каштан ту же самую, мгновенную слабость как жажду произвёл. Жажду и удовольствие. Удовольствие жажды... От неё не хотелось избавиться, её хотелось продлить, распространить за пределы себя, на жернова, на здание, на город и весь облачный рынок, чтоб окружающее разом сложилось как марионетка и полетело каштаном в негромкое отражение полной луны... Туда... Насовсем...

В ореоле жемчужного, переливчатого сияния обозначились тончайшие черты... Ожили... Улыбнулись... На какой-то неуловимый, драгоценный миг предстали в нормальном положении, принимая дар...

Снова Гром забыл о страховке, снова Докстри тяжело и крепко держал его за плечо. Немножко ругал, сердился.

На выходе, очнувшись, Гром спросил:

– Ты так держишь, словно я не отвлёкся, а прыгнуть собрался.

Докстри не ответил ему... Гром притормозил, в лицо заглянуть. Что за молчанки опять?

– Бывало?

– Чего только в Шамании не бывало, хех...

– Твой любимый ответ! Это вас роднит с ней, да?

Докстри снова промолчал, и Гром понял, что попал второй раз подряд, не целясь.

Не сиделось.

Гром кружил по цеху, удостоверяясь, что держится на ногах, что за рамой Шамании его не настигнет, что после первого каштана настигло. Постоял у края, попинал киббайк, усмехаясь, прикидывая размер его всадника, лилипутом себе представляясь.

Хотел пнуть резаки, рядом валялись... И вдруг замер. Не решился. Никчёмные, нелепые. Раскрытые и мёртвые. Страшные.

Как нечто бывшее живым, так были страшны они, не похороненные. В положении, раскрытом для «фьюить...», неуспокоенное железное тело серпа посередине сходилось в двойной герб погон. Нетронутые тленом лезвия думали о нём, стрижином гербе, о том, чтоб сойтись в него, кануть, забыться... Серп упивался в своём параличе этой нечеловеческой и недроидской мыслью.

Грома буквально загипнотизировало... Но тут их позвали.

К Шамании не подлетают Белые Драконы. Ни вплотную, и не ближе, чем за двенадцать «лепестков» – двенадцать позиций для облачных миров, можно оказаться от неё, оставаясь верхом. Порядочное расстояние. Как же попадают в неё? Падают. Шамания имеет сильное притяжение.

Обособить что-либо – взаимный процесс, и означает для обособляющего утрату власти. Дроиды отстранились от Шамании, совершенно по-человечески решив, если исправить положение не в силах, чего зря и огорчаться. Доминго отогнал рынок на пограничные лепестки высокого неба, установил ему орбиту-не-чередования, без визитёров чтобы, да и забыл. Ну, нельзя уничтожить место, в котором есть хоть один человек, а выкурить их оттуда не представлялось возможным.

Влияние Юлы несильно на этих высотах, законы природы брали верх над дроидскими законами, а именно – гравитация, притяжение огромного тела. Замедление времени... «На слабой Юле», так положение называется...

Со спины Белого Дракона прыгнув, падать начнёшь, не к земле, а к Шамании... Сильно, очень сильно разгоняясь. Необходим маяк, голос Харона. Его бубен и больше ничей находиться у рамы, остальные – в Шамаш. Этот бубен почти не светится. Он велик, громок. Кто бы рядом, в который раз не стоял, поражается, как можно, чтоб такая ширь и глубина, бесконечность исходила из конечного... Весь в царапинах и трещинах, того гляди развалится.

Без бубна Харона, человека размажет об раму сразу на подлёте. И останавливает сразу за рамой глухим «бумммм...», обретая новую трещину.

Белые Драконы всеми силами препятствовали сокращению дистанции между собой и Шаманией. Но если бесполезно? Индивидуально. Чем старше шаманиец, тем с большего расстояния позовёт его притяжение облачной земли.

Если прыжок начат рановато, противоборство человека с дроидом заходит на очередной виток. Если вовремя, дракон уже не поймает. Оба они кружат в тягучем, замедленном падении, как в сиропе, пахнущем сладкой мятой высокого неба... Оба – драконы... Зубами за ухо?.. Но бесполезно если? Не вечно драконам повторять игру, которая не игра для всадника. Прыгай, человек, твоё дело... В конце концов, Белые Драконы, независимые навсегда, сами никому не подчиняются, понять чужое упрямство им не трудно.

Вблизи облака полёт ускоряется до свистящего ветра в ушах. Несколько лет пройдёт, прежде чем новый шаманиец с открытыми глазами на ноги будет приземлятся, а не кубарем в раму залетать. Сердце сжимается, внезапный выход из-под давления, как обухом по голове. Чудовищные скорости содержанию каштанов – очевидная рифма. Шаманиец влетает за раму, как самый настоящий стриж. Завершающий полёт вокруг кучевого облака, до неестественности круто сбитого, непрозрачного кучевого облака, как «фьюить!..» стрижа вокруг чьей-то шеи.

Рама – дверь в непритязательный, затопленный домишко. Проход насквозь, с той стороны у крыльца на воде лодочка Харона, по стенам развешены личные лодки.

На фоне Белого Дракона, таявшего постепенно увеличивая размер и прозрачность, на фоне его зубчатого гребня хребта и хвоста, фигурка спрыгнувшего, притяжением Шамании влекомого всадника смотрелась крошечной галочкой, какими бай-художник соломку под лупой расписывает. Две чёрточки рук... Крыльев? Соединённые, наверное, но точки соединения не видать.

Летящий в Шаманию и спешил, и играл. Крылья то прижаты, острым углом в облако нацелены, давая ускорение, то раскрываются и по синусоиде кидают вправо-влево резко, плавней... Вновь сложены, вновь ускорение.

Харон терял крылатого гостя из виду, когда тот совершал облёт рынка.

Мерные удары бубна от рамы разносились по небу, заполненному размытыми, бесформенными облаками, гулко и далеко. Диссонировал Рынок Шамания, круто замешанный, с этими облаками. Белый, света не отражающий, для света не проницаемый, монолит.

Некто совершал за облётом облёт, сопротивляясь ускорению, выглядел правильным крестом, с тонкой линией тела и треугольными парусами крыльев. По мере приближения, передняя линия крыльев обнаружила вогнутость.

«Стриж? – подумал Харон. – Наяву? Так вот как сходят с ума...»

Эмоции в его наблюдении и выводе, однако, отсутствовали, кроме лёгкого любопытства, явь ли, бред ли, посмотрим, что будет дальше.

Дальше «стриж» с характерным «фьюить!..» пропал из виду, заходя на ближний круг.

«Буммм!..» – безошибочно подхватил Харон, и визитёр вкатился за раму, поднявшись на ноги, раньше, чем бубен замолк.

Перепонки сложенных крыльев на диво тонки, под опущенными руками почти не видны. Одеяние из того же мерзкого пластика, но планерная часть структурирована мелкими сотами, без ожидаемых рёбер жёсткости, без каких-либо спиц и видимых защёлок-креплений.

Едва глянув в лицо, Харон приложил руку к груди и поклонился:

– Док-галло!.. Доброй нескончаемой ночи. Приветствую, док-шамаш.

– Лодки не нужно, пройдусь.

- Пришли мне смену ради твоего визита! Хочу слышать и видеть, хочу из каштана сопровождать тебя! Ребята не откажут.

Расправляя перепонку крыла, худая рука док-шамаш потрепала его по голове:

– Будет, будет... Когда настоящий, пришлю, в лунном кругу когда, а это не визит, а так...

Будто призрак каштановый исчезла док-галло в сумраке затопленной улочки.

По пояс в бурлящей мути. По колено. По шею... Дальше – светлячковый брод, лишь перепрыгивай кое-где, где-то в окна залезай, карнизами проходи, в иных местах ровно и не выше колена.

Ни опасений, ни брезгливости.

Сквозь призраки, как сквозь толпу во сне лежал путь, краткая остановка случилась...

Толики внимания не уделяя светлячкам, естественно – тут и там попадавшимся на системе своих именных бродов, к одному из них, она, внезапно застыв, вернулась на несколько шагов...

Светлячок не манил, он разглядывал свои руки... Ладонь – тыльную сторону. Тыльную сторону – ладонь... Правую – левую. Левую – правую... Поочерёдно. С неподдельным, нечеловеческим вниманием. Ужасающим.

Черты обезличены до полной светлячковости. Кому они могли что-то сказать? На лицо – эталон светлячка. Однако чередование жестов ещё сохранилось. Присутствовал и дополнительный компонент: взглядом и на ощупь светлячок исследовал линию от ногтя указательного пальца до плеча... Линию резака стрижиного. Заторможено, с не возрастающим, не убывающим интересом он проводил по ней, как по реально острому лезвию, и в конце жеста тень изумления нарушала картину...

Лицом к лицу, вплотную они очутились. Галло впилась взглядом во тьму глаз состоящих из одних зрачков, в светящуюся паутину лица. Слабые руки светлячка скользили по ней, она мешала его пасам, зарево следовало за движениями... Горит...

Напоследок галло прижалась лбом к яркой, неоново-синей груди, к радиальному сплетению, за которым не виден Огненный Круг. И вместо горьких каких-то слов, с застарелой холодной ненавистью сказала:

– Мадлен. Мадлен...

После чего уже не задерживалась на пути.

Даже где кончились города, где на тоскливой, водной равнине огромные пузыри, бухая, исходили с неведомых глубин, её шаг не замедлился.

В сухой, невысокой, спешащей фигурке было что-то от ребёнка, выбежавшего на луг. На грязные лужи, которые не грязны, а чертовски привлекательны! Шлёпать, бродить на воле, в настоящем одиночестве, в уединении!.. Не беседки опостылевшей, а города. Уединение под куполом небесным, хмурым, перед чертой не потревоженного горизонта.

Горный пик. Цель пути.

Лунный круг был завершён, наступило время сладостей.

Оставленные в отдалении, на сухих ветвях, луны бубнов горели ярким, опустившимся на землю созвездием, обводя шаманийцев яркой чертой контражура. Выхватывали профили, рисовали белым по чёрному. Рассыпанными бликами лежали в зрачках. Подсвечивали на удивление не резко того, кто, не расставшись с бубном, подушечками пальцев как шёпотом подбирал какой-то незатейливый ритм.

Шамания особенное место, чем дальше от людей, тем крупнее её луны, тем пронзительней их свет и громче звучание. В руках же – прирученные они, домашние лунные звери. Ритмы не заглушали шорох вытянувшегося за день ковыля. Скоро увянет. Не статична эта земля, эта вечная ночь. Свои периоды имеет. Исследована-то на сотую долю едва.

Ребята разливали по чашкам чистую воду миров, к пустым сахарным осколкам и нитям сахарных капель – пустую воду. Кто-то из основателей принёс и оставил на общее пользование набор чашек, и тем заложил традицию. Они были квадратны. Из нескольких штук уцелела одна, со щербинкой возле ручки, но и все позже появившиеся – квадратны. Шамнийцы разливали воду, и в белых квадратах чашек отражалась белая круглая луна, та, которой нет над их головами. Грома, как новичка, этот пустяк озадачивал в Шамании больше других чудес.

Мир, покой, один бубен шепчет, тихо вторит незримый ковыль...

Сухощавая тёмная фигурка возникла резко, вскинула обе руки. Летучая мышь с пробитыми светом перепончатыми крыльями. Бросила почти скороговоркой, полу-благословением, полу-приказом:

– Доброй ночи Шамаш – добрую ночь.

Сделав паузу перед повтором «доброй», добавив слову веса.

Приземлилась, складывая перепонки, возле чьей-то до краёв полной чашки, к поваленному дереву спиной.

Пригубила её беспардонно, с запоздавшим:

– Чьё? Не обделю?..

– Мема?

Хозяин чашки, лежавший на животе, в земляном тайнике порядок наводил, встал, пригляделся, темно... Всё лежбище зашевелилось, собирая для неё сахарное блюдо, передавая целый кувшин прохладной воды.

– Надо же, меня ещё помнят в Шамании!

Уступивший ей место и чашку парень вернул:

– Быть не может, Шаманию ещё помнят в Гала-Галло!

– Ха-ха, – сказала Мема, не засмеявшись и не улыбнувшись. – В Галло и дел-то, кроме как вспоминать. Каракули выводить, бумажки складывать... Есть хрумкнуть чего? Я без претензий.

Ей протянули каштан.

Мема и в самом деле давненько тут не была... Плохо знавшие её шаманийцы собрались возвращаться на лунный круг, те, что постарше, махнули им, сидите.

– Постучи, – кивнула Мема парню с бубном в руках, – маячка ради.

Каштан можно обкатать слегка, человеку – в камнях, как в ступке, Паж руками мог, обломать самые длинные шипы, самую остроту их. Такой каштан слабей проявляет корень Впечатления, но легче глотается. А хранить их надо в полной шипастости, она, кстати, самопроизвольно восстанавливается, от сломов уходит последнее, ничтожное количество заключённой там влаги.

Мема не обкатала, а дали ей лучшее, крупный каштан. Кинула в рот и одним ударом грубо расколола, женственности лишённая, не заботясь, как выглядит со стороны, опустив челюсть на колено. И проглотила, словно колотый сахар...

«Ничего себе!.. Нереально...»

Да, фокус Грому уже известный. Паж, ноустопщик использовал этот способ, умел. Но и он – иногда. И его эта сногсшибательная боль отвлекала на пике.

Провал и затем – Впечатление раскрывается вдвое быстрей и десять – острей, из-за соли, разъедающей, жгучей. И через иглы, и разом в горло. Жгучая смесь соли и битого стекла.

Мема не билась в агонии, не танцевала светлячком и не потеряла сознание, как некоторые, чей танец похож на судорожные движения во сне. Правда, он стала двигаться и говорить замедленно, как Халиль, когда он подглядывает за Арбой в очки. Плавно, слепым канатоходцем, дошла до ближайшей луны и сняла её с ветки... Могла попросить кого, не попросила... Вернувшись, прикрыла глаза...

Ритмы бубнов её и сопровождающего скоро нашли гармоничное равновесие и остались в нём. Изредка, как впустую, сглатывала. Вдыхала трудно и глубоко.

Агрессивный след её, внешне непримечательного, вторжения развеялся, позволив любопытствующим беспрепятственно рассмотреть шаманийку и галло.

Сухощавая, неравномерно смуглая от всех излучений когда-либо пролившихся на неё. Правая скула как под направленным светом, всё же лицо – коричневое. На плечах полосы, будто рябь, на руках как брызги, пятна, есть светлее её смуглой кожи, есть темней. Кисти рук вообще пёстрые сплошняком, рябые. Руками лазит, куда не надо. Сколько раз она начисто лишалась их! Эти рябые – уже последние восстановившиеся! Да здравствуют дроиды регенерации.

И голос стал сухой при разговоре у певицы вайолет. Вдохнула, наклонившись над модулятором, который закончил работу, но продолжал самоочистку. Связки не регенерировали до исходного.

Неравномерно выгоревшие волосы связаны на затылке. Пучком, жёстким веником торчат, словно голова – зверь, а это – его хвост. На завязке горит подлинный пурпурный лал, минимальная из рабочих модификаций.

За что Шамания имеет почтительность выше среднего к галло, появляющейся раз в сто лет? За то же, что и ко всем в лунном кругу: надёжность, взаимовыручку. Поначалу, когда никто ещё не знал, беря каштан, вернётся ли живым из головокружительного приключения, Мема, благодаря опыту певицы вайолет, вывела многих. Она умела, прислушавшись к ритму дыхания, к судорогам, напоминавшим предсмертные, уловить в них биенье живого пульса, подстроиться под него, заставить свой бубен услышать, и вывести наружу из положения безнадёжного на первый взгляд.

Становившийся всё более хриплым, её голос заменял вытащенному с того света и воду и сахар. К жизни возвращал. Не будучи сладким, он был очень чистым, прозрачным и жёстким, да, как правда, изложенная без завитушек.

Мема и саги коллекционировала такие, сухие, где перечисляется подобно формулам: кто, с кем, чего, кто на царство, кто в могилу... Но в её исполнении, кто бы ни оказался вайолет-партнёр, они звучали захватывающе до полного погружения...

В Галла-Гало у неё был канал связи со своими на такой случай. Неизвестный даже Мадлен! Замаскированный ловко и изящно.

Пирамидка Харона представляла собой лист манжетки, трава с резным краем, вроде бокала для мартини. В ней лежала невысыхающая капля росы: капля голубого топаза. Если: «На помощь», то будет лежать королевский топаз. Заменить в этом глухом уголке сада – одна секунда.

А если Мадлен и доложат, пусть попробует слово против сказать!..

Последний раз Мема экстренно понадобилась шаманийцам невесть сколько столетий назад. Тем не менее, не было дня, чтоб утром и вечером она не прошла в густой тени стриженных, непроглядных крон мимо манжетки.

Харону же было сказано, что если воспользуется входом, чтоб увидеть свою док-галло, получит по ушам... Из естественного возмущения, он сразу же так и сделал!.. Но не получил! Кто же не скучает и в лунном кругу по док-шамаш?.. Не получил, и впредь не повторял.

Коричневые, рябые пальцы сместились к краю бубна, начали бродить вопросительно, ускоряясь, сбиваясь. На выход, значит. Сопровождавший подхватил ритм.

Докстри набросал сахарных шариков в чашку без воды, и покачивал её, размешивал... Звякал в ритм...

Сбитый с толку увиденным, Гром тихо обратился к нему:

– Вы говорили, девушек в Шамании не бывает... Ревнивая Шамаш, всё такое... Говорили?

– Гром... – прошептал его док. – Тут, конечно, темно, но где ты видишь девушку?..

Во всю пасть драконом осклабился, беззвучно смеясь, и резкий зигзаг профиля прямым текстом сообщил, каков был этот жулан когда-то... Многим и многим латникам из враждебных кланов нечеловечески повезло, что Докстри сменил поля войны на полночную степь Шамании.

– Это не девушка! Это чёрт рогатый, глубоководный... С перепонками... А как каштаны грызёт... Видал?

Ещё б не видал... Гром обернулся, из-за плеча на предмет рогов... Показалось ему, что вон они, полумесяцем!..

Но то был скорей уж нимб, оказавшейся за Мемой, луны. Луна в руках у неё, луна за головой...

Докстри добавил:

– Если уж галло тут, то по веской причине. Что-то стряслось или что-то должно произойти.

02.18

Кувшин пригодился, сахарное блюдо Мема лениво перебирала, отхлёбывая лишь воду.

Открыв глаза, но ещё видя перед ними лишь муть, она спросила именно про Докстри:

– Что, шаманийцы, док-то стрижиный сияет уже где-то на бродах? Позвал его тузик глюков ловить?

Лица повернулись к нему, и Докстри, неторопливо вставая, откликнулся:

– Зовёт, Мема, что ни день приходит, сахарком откупаемся пока...

– Ха-ха, – сказала галло, не рассмеявшись.

Они обнялись. Мема вгляделась в проступившее из мути знакомое лицо человека, вытаскивавшего её из пропасти. Не в лунном круге, в степи. Не раз. Два, пять... Как находил, удивительно? Бывший жулан, кого хочешь, в любых просторах найдёт. Клинчи не поняли бы поговорку про иголку в стоге сена. Что может быть проще? Больше десяти раз подряд находил и вытаскивал.

Был у Мемы такой период...

Добыв из бурлящей мути каштанов с избытком, она уходила в степной мрак, на расстояния, откуда луны уже не кажутся огромными, а лишь далёким заревом. Пропадает его черта, распластанная над горизонтом, так долго, что устаёшь, спотыкаясь, идти... Идти с твёрдым намерением не возвращаться. Податливой оказалась твёрдость галло. Или твёрдость жулана оказалась высшей пробы. Однако в десятую, пресечённую им попытку Мемы тузика найти, Докстри сказал ей, что на этом баста, он уважает её выбор, одиннадцатой не будет. И её действительно не было.

А ведь жуланы, как сказали бы про зверей, природные враги Мемы.

Дорогое, значимое лицо... Мерцания нет, но акварельные разводы очевидны, и как морщины резки, от сиреневого к серому. Глаза не светлячка, волчьи, приземлённые, живые, невыразительные глаза хищника.

«Придёт ли тузик за волком?.. Глаза, чёрт дери тебя, док стрижиный, без перемен – настоящего жулана!»

– Что, тоже красавица? – усмехнулась она его встречному разглядыванию – Мы пара с тобой, старик.

Докстри кивнул:

– Где шатёр ставим? Кто кого за битые ракушки показывает?

– На байском рынке?

– Чего так слабо?! Для избранных, на Жуке!..

Мема без «ха-ха» рассмеялась, двоим понятной, шутке, мило погуляли когда-то...

– Там, Докстри, гости робки... Толку-то...

– Зато не бедны! Ох, Мема, что их упрекать, от нас с тобой тузик и тот драпает... Ты звала? И я звал!.. Не подходит близко, боится!.. Бросишь ему сахарку, и вовсе убегает... А на Жуке сделаем просто, поставим пирамидки у входа, ты с одной стороны, я с другой. Путь за выход платят!

– Ох, не любишь ты до чего свою бывшую братию!

– А за что их любить? Да не в них дело, разницу прочуял...

– И какую же?

– А ту, что на корточках, светлячком, люстрой в воде по колено, глюков манить – реаль... И покой... А в жестянке на байке скакать – пшик, пустышка. Чушь и галлюцинация.

Не то он говорил, что на самом деле было. Хотя покой, да, в его устах – аргумент. Но разницу-то почувствовал между кое-чем другим... А после увидел лицо Шамаш... А вскоре и тот каштан, что дал ему имя «Докстри». Как всё было...

Аргументы, иллюстрации приведённые Грому для самого Докстри, для док-шамаш не значили абсолютно ничего! Он за дроидскую сторону аргументацию фантазировал. По разные они стороны: Гром через каштаны глядел на хищничество, Докстри из лютого прошлого борца и клинча на стрижиные радости. Что для Грома смыкалось, для латника, потерявшего счёт своим жертвам – пропастью разделено!

На Жуке Докстри вдруг понял разницу между запретным каштаном и войной. В каштане не надо ничего решать. Там всё сделано, совершено. Ты невиновен... Как стриж ты выбираешь очередное горло, как шаманиец, ты просто «фьюить!..» Удар и вокруг... Кайф стекает и повторяется...

Пешеход с булавочную головку размером. Кайф – размером с невинность. Свобода. Ничего не теснит в груди. Быстрина разгладила, стёрла рябь сомнений, толкучку противоречивых порывов, откаты рефлексии. Неразделимый сплав яростной скорости и покоя.

Никто ничего не решает. Так назначено. Он – меньше чем призрак, ты – немногим больше чем светлячок. Его ущерб равен нулю, твоё приобретение пало ниже его, в область отрицательных чисел, но это твоё дело. Те, что встречают твой смертоносный, невесомый удар, исходно предназначены тебе. Отданы тебе, ты не виновен...

А если попадётся каштан, в котором, поворачиваясь спиной к последним лучам заката, стриж одевает резаки и планирует на тёмный бульвар, стрижиной дуэли навстречу... Если такой каштан по недомыслию, по неосторожности уже проглочен, то надо – перешагнуть. Через непонятное что-то. Выйти на стук лунного круга, сказать: «Не повезло...» Услышать: «В другой раз». Услышать: «Я завтрашний круг тебе уступлю». И почувствовать себя счастливей, чем до ошибки. «Нет, спасибо, не нужно. Сам не доглядел, пустяки».

Докстри ощутил эту разницу всей кожей. И оставил маску жулана.

Базовое для людей качество проявилось в совершённом им кульбите, тенденция экономить. Сокращать, упрощать. За счёт углов, разумеется, за счёт поворотов. Но если перемены неизбежны, лучше уж одна крутая и очевидно выгодная. Длина прямого пути считается за «один», слагаются повороты. Утомляют повороты. Особенно внезапные. Особенно напряжённое ожидание, то есть сам факт непредсказуемости следующего.

Латник экономит, закрывая лицо, экономит целую палитру эмоций, все не вспыхнувшие чувства, все не принятые решения. Только драка, только позиционные решения, позиционные связи, перестановки.

Докстри повернул от линии фронта клинчей, не имеющей шанса в обозримом будущем на исчезновение, туда, где всё предопределено, да корня засолено, и там ощутил: свобода! Страстная же натура не удивительно, что скоро заставила перегореть. Не тормозил, не оглядывался. В будущее не смотрел. В лик Шамаш, и на бульвары с клыка – фьюить!..

– Где бываешь сама, дружок? Смуглую, палёную Мему боятся ещё на правом крыле, не забыли?

– Вот уж не знаю. Док стрижиный, чего мне там делать? Как улетел Большой Фазан, – нос индюшачий у него отрасти, и чтоб по земле волочился! – разве это борцовское крыло? Культяпка. Затрудняюсь решить: ясли или богадельня? Старики пялятся, как младенцы младенцев мутузят. А сами ни-ни... Тьфу! К скамейкам задами приросли? Слюни пускали и к подушкам прилипли? Те, которые раньше без скрипа зубов друг друга видеть не могли, в дёсны целуются, ученика перепродавая. А уж если уступит кто на битую ракушку в цене, так вообще любофф. Тьфу и тьфу, из одной фляжки лакают, а как запретное не булькает в ней, так им уже и смотреть... – скууушно... Глаза продерут на минутку, и по-новой, голубя посылают: где ноустопщики? Не торгуют, а с борцами поделятся, свои, да и тише выйдет... Заходила, Докстри... Видала. Боюсь другой раз идти!.. Боюсь увидеть через пару лет, что голубки, кроме как фляжки подносить, будут и слюни им вытирать, и сопли.

– Ох, Мема, – тихо смеялся Докстри, – у тебя язык, как шип ядовитый! Кто на правом-то тебя так разочаровал? Из знакомых кто-то?

– Разочаровал?! Когда это я ими очаровывалась? Скажи ещё, одолел! В этот музей восковых фигур кто пришёл, тот сам себя и разочаровал. Хорошо еще, вход бесплатный. Жадные твари, меркантильные, одна выгода в уме. Небось, пытались и платным сделать, да билетёра били каждый день!

– Ох, Мема!..

– Чего? Не согласен, что ли?

– Спорю, ты ставила на кого-то, но промахнулась!

Мема хмыкнула и не ответила ему.

Сам некогда из борцов перешедший в клинчи, Докстри не мог не признать, что правое крыло много потеряло с уходом Пепельного Фазана. Он, конечно, держал их в тонусе.

– Но неизменны луны Шамаш... – лиричным, почти пропетым, нежданным переходом завершила уничижительную речь галло. – А Паж здесь?

- Хех, мы уж засомневались, не впрямь ли за лунами ты пришла!

– Шамаш зовёт иногда... За ними тоже. Так что?

– Нету Пажа. Не балует он нас.

– А Чума?

– Привет, Мема, – отозвался парень из-за её спины.

– Привет, разбойник. Видитесь с ним на Южном? Как Паж?

– Цветёт и пахнет.

Докстри пожурил:

– Галло, ты давай, всем рассказывай, зачем искать пришла. Шаманийцы понадобились на континенте или оттуда кто просится к нам?

– Ни то, ни то. Приём намечается у Гранд Падре?.. Срок близится.

– Тоже мне, новость. Ежегодная.

– А на приёме ойл будут разносить...

– Что?!

– Ха-ха. Разыгрывать. Я и размышляю: с кем мне, галло, под ручку пойти?

– Ойл?! Мема, давай серьёзно. Марлблсы магнитные что ли? Опять с Техно? Тупицы-технари очередной модулятор разломали, шарики бросили в игру? Или тряпку внутри нашли, которой в прошлую эпоху дроид шестерёнки протёр? Неужели у клинчей так плохи дела, что они польстились на эти ставки?

– Флакон ойл.

– Мема, откуда?!

– А вот этого никто не знает.

Шёпот промчался в кругу парней.

– Да, галло, ты можешь удивить...

– На этот раз меня саму ещё как удивили. Клинчи сторожат на байском рынке флакон, ровно коршуны, как щупальца актиньи сжались вокруг. Я, Докстри, столько клинчей за всю жизнь не видала, в смысле разнообразия кланов. Там атмосфера сейчас... Ооо!.. Чиркни искрой, и Краснобай взлетит до высокого неба! Взорвётся, как есть, до Шамании взлетит!

– Нам тут байский рынок не нужен...

– А Шаман?

Спросила Мема про брата из лунного круга, заинтересованная в ойл безмерно.

Парень, чья чашка осталась в её руке, сказал:

– Помним мы, хех, наши играют. Но ты же прекрасно понимаешь... Обыграть их, гадов, нельзя! Мы за своего так и так встанем но... Им и ставка, и развлечение, противно развлекать...

– Без вариантов, – согласились несколько голосов.

Шаманийцам доводилось наблюдать клинчевы победы у Гранд Падре.

– Ха-ха, – сухо откликнулась Мема. – А мне не противно, я не прочь их развлечь. Разнообразие внести.

– Мема, ты технарь, ты, что ли не знаешь, латник наполовину человек, наполовину латы, – возразил Докстри. – Ты надеешься обдурить – кого? Кибер-панцирь? Снулую черепаху в нём? Как бывший латник тебе говорю, всё так отчётливо, напряжено и безразлично... Если враг на горизонте, хлоп, срабатывает инстинкт, оживают затворы, прочее – на автомате. Черепахе побоку, она просыпается, когда на горизонте другие латники, а панцирю всё вообще по бокам, по сочленениям...

– ...по ойлу в них. Пройдёт как по ойлу. Я сама не игрок...

– Я игрок, – сказал Чума, – но берега вижу. Берега реальных возможностей. Ущелья навроде. К ним на лодочке не подплыть. Клинч – полумашина, Мема.

- Кому говоришь? Лучше тебя это знаю! Не подплыть... Вам виднее, вы ноги боитесь замочить, я светлячковыми бродами пришла. Рычаг у меня есть. Врать не буду, в разработке. Но что я задумала – в четыре руки играют. Компаньон мне нужен, шаманиец.

Чума возразил:

– Хочешь, как хочешь: Гранд Падре неподкупен. Что поле его, то и птенцы. Некуда рычага применить. Ну, не к чему, гладко! Мема, я игрок, я ж этот рынок – насквозь!

– К воздуху, Чума... Он тоже гладкий? Не к полю, не к птенцам... Ойл беспрепятственен, ты это знаешь?

– Все это знают. Тем ценен.

– Ага, всепроникающ... И для панциря снулой черепахи... Она ещё не выиграла флакона, а ойл уже в ней, в сочленениях... Так?

– Ты хочешь отравить ойл в воздухе?!

– Чуть-чуть, – улыбнулась Мема. – Насколько смогу, что б едва-едва... Чтоб голова не закружилась у латника. Не ослабела рука... Пальчик один дрогнул бы при броске...

Сорвала аплодисменты и недовольно бросила:

– Рано!

Суеверная галло.

Открытая речь её – клеймо свидетельства об отсутствии примесей в золотом слитке шаманийского братства, о принципиальной монолитности его. Нет щели, поддеть замок лезвием предательства, ни узких кругов, ни личных фаворитов, всё в полный голос.

Голос, смутно знакомый галло, возразил ей из отдаления, из темноты. Кто-то в степь уходил, вернулся только что, и сразу возразил со знанием дела:

– Латники не дураки, Мема. И не ты одна охотишься на флакон. Крупная птичка с Техно Рынка нацелилась на него же. Скромная птичка, которой достаточно нескольких капель. Нескольких зёрнышек. За работу клинчи обещали в клюв положить. За контроль над игрой и залом Гранд Падре. Да, Мема, и латники не стесняются нанимать как бы телохранителей!.. Карат Биг-Фазан, Мема, на их стороне.

– Ач... – поперхнулась Мема и выплюнула ругательство. – Ач-ча!..

У кого на сердце при упоминании врага не посвежело от радости, тот не имел хорошего врага! Крупного, сочного! Не пакостников и мелких подлецов, которых минуют, ноги отряхивая...

– И того... – подытожил парень в китайском, шёлковом костюме, выходя на свет двух бубнов. - На нашей стороне, как понимаю, ты и Секундная Стрелка. Так, Чума?

– Так.

У них были одинаковые косоворотки. Одинаково по булавке вместо верхней пуговицы. Они были похожи на людей, объединённых прошлым, и некогда мирно переставших общаться. Этим прошлым были вычурные, для полудроидов непрактичные, со всеми разновидностями отнесённые к кулачному бою, единоборства. Пока коллекционировали, общались, по пункту применимости разошлись. Приятель, Тао, ушёл бы на левое крыло Южного фазаном, если б шаманийцев тянуло в принципе куда-то помимо Шамаш.

«Пепельный Фазан...» – повторила Мема по себя, наблюдая, как из персонажа, мимоходом упомянутого ею самой, в качестве легенды правого крыла, он фениксом восстаёт, преображается в неизбежное «завтра», в плоть и кровь завтрашнего дня.

«Чертовски давно не пересекались! Каков он стал? Что утратил, что приобрёл?..»

Большой Фазан... Ряд их последних встреч представлял собой моментальные, незапланированные дуэли с оружием собственного изобретения. Удавок в основном. Удавки Мемы бросались клубком, с его стороны – разновидности отододи. Дуэли удавок, всякий раз завершались прискорбной утратой свежесозданного: ноль – ноль, ноль – ноль!..

Рычаг, упомянутый Мемой, задуман был не вчера, не с пропажей Шамана.

В Гала-Галло действительно неимоверная скука. Складывающей оригами, выдумывающей сто сорок пятый каллиграфический шрифт, Мема себя не представляла.

Её небольшой модулятор, хрипящий, чадящий, – подумать, инструмент предпоследней эпохи! – Мадлен вышвырнуть не посмела, но изгнала в дальний угол сада. Рядом беседка с библиотекой техно-вирту, уголок Мемы. Кто имел неосторожность сунуть любопытный нос, того она считала законной добычей, для испытания новой удавки и бессчётных сторожевых ящериц. Не насмерть, конечно, но желающие перевелись сразу и навсегда. Двойная выгода.

Обогнать Карата – её неизменный интерес, но надо на что-то и отвлекаться, отупеешь вконец, маньяком станешь. А на что?

Мема окинула мысленным взором просторы рынков континентальных и небесных, и узрела наиболее крупную, сложную добычу: латников. Стала изучать их. Изучать их обмундирование. Искать слабое звено. Поиски упёрлись в ойл. Главное, оно же слабое.

Отдельный компонент, дроидская субстанция, в модуляторе не изготовишь, левой рукой в Собственном Мире не превратишь, нет схем для него. Но если Ойл нельзя сделать, может быть есть способ его испортить? Ага...

Поскольку это масло – связующее в латах клинчей, предмет своих поисков Мема обозначила «рычагом», фомкой, ключом, который их вскроет. Широкие перспективы, кстати, открывались ей в случае успеха: полностью отвоёванный рынок, вместо уголка в мокром, стриженом саду, целый рынок! Возможно со своими, неотделимыми от него модуляторами.

Ещё вариант: присоединение к одному из кланов. Смутное подозрение маячило тут, что получится шило на мыло, но всё-таки разнообразие в жизни. И драться можно сколько угодно, и просторы...

Сомнение же в том... Мема холодно, глухо ненавидела Мадлен, но Мадлен – круче латников, этого невозможно не видеть. Латниками при всей их невообразимой красе, Мема пренебрегала как технарями даже, за ограниченность целей. За явное нежелание работать головой, сменить целиком парадигму, если уж отвоёванный рынок цель, якобы цель, не зайти ли с другой стороны... «Врут себе. Им попросту нравится продолжать. Нравится всё, как есть. Понимаю, и загодя скучно. Но скучно и в Гала-Галло...»

Узнав про очередную дурость Техно Рынка, Карат был в гневе. Кое-кто, не сумев разобраться, – с личным, правду сказать, модулятором, имел право, – разобрал и не нашёл ничего умней, как пустить начинку в игру. Карат обрушил столько и таких эпитетов на родной Техно, издевательские характеристики Мемы – ласкательные прозвища на их фоне! Шарики он частью отыграл, частью выкупил. Ради клинчей же, его постоянных заказчиков. И тогда услышал про целый флакон ойл...

Не поверил вначале. Когда увидел аншлаг латников вокруг и внутри Шафранного Парасоля, разом удостоверился. Не клинчи нашли его, он их. И сразу получил предложение от всех кланов, следить за чистотой места.

Под солнечно-жёлтым тентом чеканный флакон ждал своего дня, и что пуст он, знали дракон и Отто.

Четыре огромные тучи сгущались с четырёх сторон...

Клинчи, особо – Жуланы.

Секундная Стрелка, не вполне понимавшая, что с латниками равняет их лишь скорость. Группа, ищущая хорошей драки, вне рыночных условностей Южного, вне индивидуализма правого крыла, всей стаей изловить клинча хотели, как минимум!

Третья туча – Гала-Галло.

Четвёртая – лично Биг-Пепельный-Фазан, так мало нуждавшийся, хоть и знающий цену ему, в ойл... Зато всеми фибрами души не желавший возвращенья Шамана... Желавший... Фибрами... Незакрытая тема, бой-кобры на прежних условиях, маячил перед ним как сама эта кобра, затмевая дневной свет.

О, если бы тот струсил! Как и решил Карат вначале. Вызов аннулирован навсегда, без вопросов. Нет же, нет! Не струсил, и, вернувшись, он в ту точку вернётся, с которой ушёл, это факт. Как же боялся этого Карат, как мучительно ждал этого, как предвосхищал в неуправляемых, навязчивых мечтах. Боялся помимо своей воли противникам клинчей подыграть! Его разрывало.

Как Отто советовал Пачули, как Паж – самому Отто, так говорил здравый смысл: отвернись, в сторону отойди, пусть без тебя разрешится! Во всех трёх случаях без толку! Карат ждал возвращения Шамана, как прибытия поезда или корабля, смены сезона, как чего-то от его воли не зависящего, с отчаяньем, с жадной надеждой. До дрожи. Ни за что не открыл бы заново подобную страницу! Открытую не закрыл, вот в чём проблема. Она не отпускала его.

«Борец год среди клинчей... Не на цепи же? Не на цепи. Он вполне может вернуться возросшим, как борец. Сверх моего. Я небесный, верховой борец. А клинчи – борцы универсальные. Он может выиграть у меня кобру...»

Прокручивал и сам себе не верил. Огненный Круг ускорялся, пылая. «Возросший как борец» Шаман, вернувшийся на погибель, сгорал в воображаемой схватке. В медленно сжимающемся захвате Шаман погибал, как сочный, беззвучно треснувший плод. Как гранат взрывался, липким, грязным, наичистейшим, терпким, гранатовым соком исходил, зерно за зерном. Отдавал каплю за каплей, секунду за секундой, безвозвратно отдавал ему свою бессмысленную и превосходную, как его, Шамана жестокость – бессмысленную, как его львиное тело – превосходную, свою заканчивающуюся жизнь. Гранатом в горсти. Косточками незримо стучат в ладонь, в железные мускулы Карата красные огоньки, и палёный запах, как у Буро в шатре, до исступления усиливает жажду... «Чёрт! Он-не-вернётся! Не-вернётся-не-вернётся! Я не вернусь в этот чёртов шатёр! Дьявол!.. Ач-ча!»

02.19

Всем фокусам фокус Мема показала Грому-шаманийцу.

Каштаны раскрывались лазурью непрерывно, прояснившийся лик не скрывался, локтями сцепившись стояли шаманийцы и согласованно отпускали каштаны один за другим. Ни бубнов, ни разговоров, тишина глубже, чем при безлюдье, лишь свист и шипение превращаются в трели, затихая, нарушаясь следующим свистом...

Гром и лунный круг в широком составе отправились навестить Шамаш. Какая-то дата наступила, не вполне понятная ему, календарный отсчёт на особую фазу луны. На выходе Мема задержала Грома. Ей интересны новые лица, новости континентальные, до сплетен голубиных, как глоток свежей воды.

И по делу интересно поближе на новичка взглянуть. Паж и старшие шаманийцы рассматривали два типа кандидатов на марблс поединок у Гранд Падре.

Выбрать человека, зависшего в шаге от состояния светлячка, с выдающимися, обострёнными способностями. Но игра не должна совпасть с глубоким провалом в его состояниях, когда бессилен, практически невменяем. Провал - непредсказуем.

Или шаманийца свежего, чьи способности ниже, но стабильней, кто не ощутил пока даже признаков провала.

Паж думал, ориентировался на Чуму... Мема думала... И решила прощупать. Кого? Да Грома хоть. Пошутить с ним.

У лестницы Мема отпустила чью-то руку и осталась с Громом наедине. Под ручку.

Полувопросительно, полуприказующе потянула обратно. Сияла луна латунью начищенной, лучистым ореолом туманила несравненные черты, в себя ушла, чтоб не подслушивать, не подглядывать.

Скула галло, худое плечо как в брызгах от лунного света, палёная Мема. Шаманийцы всегда на краю. Их лунный круг и есть край. Всякий каштан – край, и жернова, загадочное место. Меме нравилось ещё ближе к краю, чтоб пятки – над пропастью. Подумала, что новичку с гордым лицом, замкнутым в скорбь изгнанничества, понравится тоже. А нет, значит не тот человек.

Рука галло из его согнутого локтя выскальзывала медленно и неотвратимо, давая понять не случайность ускользания... От лестницы они удалялись по тонкой штриховке над-под бездной. И Гром делал вид, что не замечает. Наступил момент, в который не чувствовал, касаются ли пальцы галло жёстких складок старой кожанки. Касаются, раз идут.

Дуэльные самоубийства стрижей неотступно крутились в его голове. Вдруг они сказывается, вдруг становятся для кого-то навязчивой идей. Для неё? Сожалел, что не успел попрощаться с Бестом, с Бураном. В то же время галло не производила впечатления психа, главный угрожающий признак отсутствовал.

Ночь стирала пределы условного этажа, можно до бесконечности идти, не видно, что в области Там шагаешь.

Через какое-то время Гром кусал губы, сдерживая поднимавшийся адреналиновый смех, круче гонок над самыми волнами. Магнит отраженной луны растягивал мостик двух шаманийцев вверх и вниз, выгибал его, играл им, бездна манит...

Мема провела по рукаву кожанки до манжета, до мизинца и потянула Грома вниз.

Ни в Архи-Саду, ни на Мелоди подобных галло девушек встречать ему не доводилось. Гром немножечко забыл про Шамаш.

В целом, безотносительно личных пристрастий и по сравнению с хозяевами, торговцами, игроками, изгнанники целомудренны. Тяжёлая жизнь не располагает. Лютые хищники земли и моря тоже, и по той же причине. Те и те обычно падают в отношения, в настоящие пары, когда настигает судьба, а не в масло рынков цокки. Цокки для изгнанника редко – случайный эпизод. Тогда как для торговца с Оу-Вау, к примеру, случайная прихоть, оплата долга, о которой забудет к вечеру. Изгнанник же чего-то ждёт... Ну, ясно чего... Можно ли назвать её меркантильной, мысль о Собственном Мире? Мечту о не охотничьем приглашении в него? Так или иначе, эта мысль, ожидание, надежда, пусть не всё, но многое портят.

Гром сел рядом с галло и, вопросительно заглядывая в лицо, взял за подбородок. Молнии адреналина превратились в зарницы, зыбь перестала.

Хохотнув, Мема стёрла улыбку с лица и сказала:

– Разочарую тебя, – сказала с хрипловатым, горчащим смешком. – С тузиком рядом по светлячковому броду пять тысяч лет как ушёл мой ненаглядный шаманиец. Цокки – не мой способ пить Впечатления оставшихся дней. Но ты ляг, полежи... – спешить к тузику, ты ведь сначала заподозрил меня в этом, да? – тоже не моё. Поговорим про простые стеклянные шарики... Про марблс... И я кой-чего тебе покажу, клянусь, не слабей цокки.

Не слабей и не далеко ушло.

Они обсудили Грома, как игрока, по его собственному признанию заурядного, прошлись именами марбл-ассов... Не соприкасались руками! Как же так? А вот как...

Пока разговаривали, Мема водила по Грому не обкатанным каштаном, иглами по коже, так чтоб след регенерации исчезал подобно следу на воде, за царапиной...

По лицу, по груди...

Гром резко сел скинул куртку.

По стопам и ладоням...

Галло – не только лишь песни. Основательницы клуба всегда умели доставить удовольствие, тем охотились, до уровня голубей не опускаясь, и впрочем... И такое бывало – под маской.

Если бы так чутко галло, певица вайолет, не слышала ритм чужого тела, не чувствовала скорость Огненного Круга, Гром ощутил бы лишь уколы. Он замирал от непрестанного «почти падения», от неуловимо мелкой дрожи жерновов, готовых включиться, уронить и поймать и перемолоть их обоих шестерёнками, чья сила равняется взрыву Морской Звезды... Следуя течением огоньков, корень Впечатления исходил не через глотку, а через кожу, завал, раскрывался, звал ещё настойчивей...

Гром очнулся от полыхания Огненного Круга, когда понял, что освещает ночь не слабее луны Шамаш. Мема усилила нажим до пробуксовки регенерации. Паж, ноустопщик научил. Гром готов был вырвать каштан силой из её руки, досмотреть уже! Сорваться в близящийся томительно долго «фьюить...» Мема опередила. Как Паж, изо рта напоила его, пообещав:

– Смотри. Я выведу...

...Грома подбросило на нестерпимой волне, выгнуло, как резак полумесяцем...

...Фьюить!..

...О, эти старые клубы, знающие толк в наслаждении!..

После ярчайшей картины шею огибающего резака, Мема его вывела без бубна, одним только голосом. Имитируя феноменально...

За выход особенно, без сахара, без чистой воды, исходное уважение Грома к галло сменилось почтением. Ещё на шаг приблизив к пониманию настоящей цены братству.

«Спасибо? Должник? Чем могу?» Всё не то!

Гром не поблагодарил, наградил её:

– Ты – шаманийка.

Тихо и твёрдо. Самое нежное, что произнёс в жизни.

– Да ты что? – хохотнула Мема. – Ну, раз понял, значит и ты шаманиец!

От сердца спросил:

– Мема, что я могу сделать для Шамаш и тебя? Чем быть снаружи полезен? Я хочу.

– Карат, – кратко ответила Мема.

Уточнения это имя не требовало. Что от старого врага ей может быть надо?

Потом, в иные, романтизма лишённые встречи Мема пояснит:

– Как борец ты не скоро, но сравняешься с Большим Фазаном, если, конечно, продолжишь навыки тренировать. Сравняешься, так как – шаманиец, брат. Должна сразу оговориться. В бою между лучшим из клинчей, из жуланов, будь они прокляты, или гамм, я бы поостереглась ставить на клинча. Они – ох... Но они – предсказуемы! Повадку конкретного клана изучить – дело нескольких вылазок на их рынки. Биг-Фазан непредсказуем в каком смысле... В ускорениях. Но обмануть его можно... Он заносчив, не всегда внимателен. На том помимо очевидных данных выезжает, что связки его атак наработаны, универсальны. Но это – ошибка. В скорости вы сравняетесь... В силе... Болевой порог у тебя будет, сам понимаешь какой. Высокий. Что голову оторвать твою, ясно, не помешает? Но при менее фатальных захватах поможет обмануть... Блефовать. И ещё, рассказываю обстоятельства: Биг-Фазан носится со своей принципиальностью, как тень под волнами с налипшей в зобу соляшкой: ни выплюнуть, ни проглотить! Вызова моего он не примет ни в жизнь! Это уж очевидная неданность... И прежде тебя ставила я на одного шаманица... И всё удачно так поначалу слагалось...

Именно! Отнюдь не случайностью был Шаман у Густава в шатре. Происки галло. Ради конкретного боя-кобры задержался он там. Ненавидевший Кроху, Меме Шаман – брат.

Отнюдь не в одностороннем порядке мучительное желание Карата ждало решающего поединка. С другой стороны тоже ждали. Без муки, правда, без трепета. Легко и самоуверенно.

Проигранная партия у Гранд Падре нарушила его планы. Но обещание, данное шаманийке, её брат твёрдо помнил.

Грандиозность четырёх туч, к Жёлтому Парасолю гонимых ветрами самых разных страстей, Отто в упор не видел, здраво оценить не мог.

Паж мог. Оценил.

Шатко и призрачно на ветру будущее бестолкового, ласкового телёнка. В Арома-Лато умудрённо-циничный. На Марбл-стрит свой парень. За игровыми столами грациозный, венценосный дракон. Пред клинчами – соломинка на ветру, настоящая былинка на побережье. Близится буря.

Пажа о пустоте флакона не осведомлённого, о планах Мемы позаботившегося, с кандидатурой Чумы согласившегося, как поддело, так и не отпускало изогнутым, острым когтём тревоги.

Вроде и соглашение вступило в силу, а тревога – опять и опять:

«Оно не вообразить, как это теля бросает финальный шарик, промахивается на миллиметр... А клинч во всеоружии, машина, танк... Перчатка, с голову величиной, сносит скалу ударом ладони без замаха. И шарик в этой перчатке – птенец... К неимоверно тонкой работе приспособления их перчатки: танцовщице стрелки подвёл бы на глазах... он не промахивается, ни на миллиметр... И что? Что и что?.. Шаману – что, Шаману – конец, но телёнку-то ничего! Чего я дёргаюсь, чего я места себе не нахожу?! А чего он продолжает летать туда?! Чего он?! Отойди в сторону! Отто совсем уйди! С поля боя уйди, с безобманного поля Гранд Падре...» – «Сам и уйди, – отчётливо заявил Пажу тот же самый внутренний голос через паузу. - Твоё какое дело?» – «Шаман – мой человек, я док для него и для всей Шамании!» – «Мы вроде бы не о нём?» – «Мы про отойти». – «Да. И ты не играешь, ты – дрянь, а не игрок. Что случится? Что-то случится? Тогда отдавать клинчам ещё одного шаманийца глупо». – «А не попытаться подло". – "Вот! – громко, торжествующе подвёл черту внутренний голос. – Гляди, как удачно могло бы сложиться: марбл-асс, посторонний человек пускай и рискует!» – «Заткнись!» - Паж рявкнул вслух, и опустошил треть фляжки, заливая советчика внутри, захлебнись, торгаш расчётливый! Огляделся смущённо в громком, местами оглушительном, кузнечном ряду, за психа не приняли?

Тревога росла и росла, хоть ни откуда не следовало, что Отто вообще выйдет в финал.

Про Ойл узнали все кланы латников. Информация распространилась со стремительностью пожара по сухой траве их полей. На континенте осведомителей у латников полно. Им годами платят за то лишь, чтоб в нужный момент проявили расторопность.

Клан Вяхиря утратил первенство, не их латник пойдёт к Гранд Падре. Неважно. Там будет адская заварушка за этот флакон. В небе.

Клинчи не устраивали разборок на территориях вешних людей. Как выглядело бы? Бой десятков и сотен тяжело вооружённых великанов за Шафранный Парасоль? За ажурное сооружение на лесах, из бамбука, бумаги и шёлка?

В решающий день небо вокруг рынков-визитёров будет черным-черно от их доспехов, белым-бело от ездовых драконов... «Отто, исчезни! Уйди в сторону!..»

Кивок Отто и пожатие плеч стали точкой отсчёта.

Выйдя на полукружие открытой площадки Шафранного Парасоля, Вяхирь с высоты второго этажа и своего роста окинул взглядом Краснобай. Усмехнулся и заявил во всеуслышание, для всех шпионов:

– С этого момента и до дня игры флакон не меняет места пребывания!

Ни он, ни какой иной клинч его не заберёт. К Гранд Падре не понесёт, в частности.

– Уважаемым баям Арома-Лато лучше тоже не рисковать и не прикасаться к нему.

Да уж понятно...

За одно только утро следующего дня Личи насчитала вокруг Парасоля тридцать три обмундированием, эмблемами несхожих латника, друг с другом и с обалдевшей, робко и нагло праздношатающейся, публикой не вступавших в разговоры. Айва поманила её, в соседних шатрах указала ещё двух... Серьёзных... До жути!.. Сквозь маски прямо каменные лица излучают суровость. Девчонки хихикали, парни Арома-Лато были в меньшем восторге.

В последующие дни напряжение отчасти спало.

Партии в лото демонстративно не отменялись, в личные шатры не переносились. Гордость. Вот ещё. Вы следите, ваше дело. Мы играем – наше. А и добро пожаловать, чем, в сущности, отличается заказчик и гость двух с половиной метрового роста в маске от обычного в маске или без? Ничем. Сыграть не желаете? Соломка вот, угощайтесь.

Прежним руслом потекла их жизнь гораздо больше выдержки требовавшая от латников, чем от хозяев шатра, и новых переживаний куда более ярких доставила первым.

Заказчиков у группы убыло, а затем резко прибавилось.

Совершенно незнакомые люди приходили, будто за флакончиком духов... Так подробно излагали нюансы индивидуального состава, будто важно им!.. Что интересно, все они оказывались в итоге не болтунами, а реально богатыми людьми, возвращались и платили! К приготовленному абсолютно не придирались, а так не бывает касательно ароматов! Запас одноразовых пипеток-ароматизаторов для чашек и соломок разошёлся весь! А Лайм ещё выкинуть порывался, считая, что выдохлись!.. На пустую соломку менялись, на съедобную пустую, на шарики, колечки с тайничками, бусы с ними же, и всякие без разбору финтифлюшки. Жаловаться ни один покупатель не пришёл!

Клинчи общались... По-своему, но общались! Играли в простые шашки, на вопросы отвечали односложно. Разговорить их по большому счёту никому не удалось.

Кто осмеливался пристальное внимание клинчам уделить, замечал в прорезях масок, глаза неподвижно сидящих громад уставленные в пол, в пространство, а собеседнику в лицо бросающие взгляд коротко и резко.

Карточки, бочонки лото, лёгкий, изящный, наработанный жест Личи, достающей их из холщового мешка, многоцветие в нарядах, якобы за игрой следящей, публики, маневры её пройти мимо клинча впритирку, а то и потрогать невзначай, как будто не существовали для них, не к ним относились. Реальность – лица и разлитый в воздухе ойл, сделавший неощутимыми доспехи, смешавшийся с оттенками ароматов в бумажных стенах, в шёлковом зонтике шафранном. Эти стены для волков нескончаемой войны, бумажные, разрисованные цветами, плодами и любовными сценами разной степени откровенности, абсурдно, мучительно тонкие, взывали к ним в полный голос, но на незнакомом языке.

Черные Драконы за гостями постоянны, за арома-баями редки, стабилизировалась атмосфера.

У Гранд Падре запущен и вовсю шёл «календарь печатей».

Серьёзные игроки непременно имели личные печали, вели календари. Существовали календари заведений, в Арбе тушью ставились отметки, у Гранд Падре воском.

Зал огибала полоса мягкая как воск. Претендовавшие на финальную игру марбл-ассы прикладывали к ней личные печати. Для задела – по числу присутствующих каждый. В дальнейшем никакой системы поединков не наблюдалось. Кто с кем хочет. Победитель перекрывал печать побеждённого. Игрок, чьих оттисков на календаре не осталось не может предлагать заход в партию, но ему могут предложить, дать шанс. Присоединение нового человека всегда возможно. Оно добавляло по оттиску всем, оставшимся к тому моменту, и ему доставалось общее число. Трудно сказать, повышало ли запаздывание шансы. Скорее нет: отборные противники, личных оттисков на календаре у запоздавшего вровень...

Случались года, противник клинчу находился задолго до дня, когда безобманные птенцы слетятся на безобманное поле. Случалось и наоборот, день всё отодвигался, кто-то новый приходил, кто-то струсив, предлагал выбывшему игроку партию, переуступая таким образом сомнительное счастье финальной игры... Так что она, ежегодная отборочная, по факту приходилась на неопределённый, плавающий день.

Бесповторный Шатёр Отто выдавал хозяина с головой, с порога окинуть взглядом: марблс форэва!

Там не было ничего, помимо игрового стола. Бесповторного.

Артефакт в цену простой механики. Настраиваемые большим количеством комбинаций магниты под столешницей немножко изменяли рельеф поля. Повторы как раз таки возможны, задавались и периоды изменений, а можно – бесповторно, случайным образом. Это не магнитный марблс, играемый липучими, железными шариками, это чтоб с самим столом играть.

Шатёр Отто поставил в ряду, дальний конец и противоположная сторона которого вместо шатра представляла собой дорожку Кривульного Марблс, то есть как его стол, но вытянутое игровое поле, низкое, на уровне колена. Влюбился, когда увидел.

Играли по пять примерно заходов, создав новый рельеф. За четыре его исследуют, пятый – решающий. Кто умудрился выиграть первые четыре, имеет право для пятой партии изменить рельеф, но тогда в случае проигрыша, он больше теряет. Стандартная схема, всяких других тьма.

Но последнее время нахмуренный, повзрослевший Отто избегал и Кривульным рядом пройтись. Вернётся от Гранд Падре и у себя сидит. Стол ему соперник. Негромко бумцает стекло... Ничего не набирал на панели, на изнанке столешницы, даже не выдвигал её. Коленом снизу ударит, чтоб на новый стряхнулся рельеф, и сызнова.

Через все предварительные ступени возносясь на возвышенной пик философии, кидал и бормотал что-то вроде:

– Вот выиграю у самого себя... – и никто у меня никогда не выиграет, и... и буду вас всех настолько круче, не догоните!.. – ну вас всех к чертям... – и буду без вас... – а и отличненько даже... – очень надо, очень хотелось даже...

Получается – очень!

Черти в бормотании его мелькали всё чаще, заполонив целиком, становясь морскими, глубоководными, придонными... Обретая масляные волосы, тяжёлые как шёлк, сине-зелёные в отливе...

Столу Отто катастрофически проигрывал! Отто скучал. Он перекрыл все незначимые восковые печати у Гранд Падре, отмёл всех противников среднего уровня, чтоб отойти в сторону лишь в последний момент. Он не хотел на Цокки-Цокки, не хотел на Ноу, не хотел никуда - один.

Паж проводил дни-ночи между Южными Рынком и Шаманией, избегая Ноу и Марбл-стрит. Но не настолько, чтоб Отто забыл данное обещание, пересекались изредка в Арбе. Как демон моря Паж остро чувствовал до лжи недотягивающую скользость положений...

Айва пришла к Отто, со словами:

– Есть мысль...

Её появлению, всегда отвлекающему от пустых, грустных мыслей, Отто возрадовался.

– Доброму дню – победный у Падре!

Считалось, что в финал имеют шанс выйти обое. Притом, обое знали, что – не выйдут! Но тренировались азартно, по-братски. Стратеги... Сколько бумажек исчертили, сколько заметок пересмотрели чужих. Склоняться вдвоём над мятым листком, под паутиной линий, лоб ко лбу, карандашами водят, пальцами щёлкают... А то щёку, лоб подопрут и хмурятся... Генералы в канун сражения! Какое число раскладов возможно при игре на выбивание с линии? Миллиард! Вот миллиард и разбирали.

Для Айвы, любительницы, знатока жульнических приёмов игра на безобманном поле – вызов: при самых простых и прозрачных условиях, запутать, в заблуждение ввести. Выступая на стороне Шаманийцев, получила новое задание, связанное с тонким дурманом. На общем фоне Айва не выделялась, готовились многие, Марбл-стрит в полном составе.

Принцип такой в финале, что засчитываются только броски, выбившие чужого птенца со своей половины поля или с черты, а с его – за пределы поля. Цель «на верхней ветке гнездо», чтоб твои марблс останавливались на одной линии, к разделительной меже вплотную.

Отто выкатил панель, обнулил шкалы, сделав столешницу ровной. Тонкий луч пересёк её.

Айва тряхнула мини-малблс в горсти и сказала:

- Заходи по-левой, рассыпь. Чтоб справа без канарейки на веточке...

Образовалась параллель, увидеть которую могла разве что Фортуна с самого верхнего, недостроенного яруса своего храма.

В Дольке, в мастерской для уединения, миниатюрных работ и полноразмерных размышлений о мире вокруг, автономный дроид, коваль, радость всей дроидской сфекры, подходил к кадке проведать при случае, затем каждый день, затем дважды в день...

Имел распорядок: на месте ночного сна у него - распускание всех непамятливых, имитационных орбит. Чтоб обновились пружинки, чтоб автоматика в норму пришла. Которое"утром" не соберётся - на выброс, на замену.

День пропустил, на кадку не взглянул, всё, сердечник, контур-азимут не на месте. А ближе ко дню слепого пятна, станет заглядывать чуть не каждый час, а то и раз в пять минут. Равно пугали его и быстрые перемены в кадке и замирание процессов.

Параллельно у Гранд Падре, прежде неизвестный там, беспечатный игрок прилетал всё чаще и чаще.

Непонятно зачем, а впрочем, мало ли, возможно он из кругов делающих свои, внутренние ставки. Голубь, курирующий календарь? Похоже. Невзрачный парень, правда, без голубиных отличительных знаков. Веки полуприкрытые, безразличный, мутноватый взгляд, как по службе прилетал, обходил зал вдоль календаря, улетал, не глянув на поле. В то время, когда тренируются, днём. Гранд Падре по серьёзным играм утренне-вечерний рынок.

Чем ближе финальная игра, тем чаще появлялся. Муть в невыразительных глазах не выдаст шторма, не то, что ряби волнения, однако к фляжке прикладывался, едва воззрясь на общий узор календарной полосы...

«Наполовину из однотипных оттисков... - вертикально стоящего меча! Да чтоб тебя! Обещал ведь ты!.. Щуки сухопутные!»

Его печати, его.

Отто даже на пенковых мечах Мелоди не сражавшийся, выбрал этот символ сразу и спонтанно, едва обнаружив, что печати существуют как явление. Он без секунды размышления баю-кузнецу назвал первое, из всплывших двух. Второе - лев, но что такое лев? Кошка. Живой артефакт, может есть у кого за рамой, бродит, рычит... А меч, это меч.

Его мечи в овальной, двойной обводке печати бросались Пажу в глаза, как присутствие тени ядовитой, затаившейся на дне, резанёт предчувствием натренированным столетиями.

Паж вылетал с рынка, изрыгая горловые, морские, галькой среди пены перекатывающиеся проклятия в адрес растущего заборчика из символа который, как вскоре узнал Отто, уместен более на рынках цокки! По этой причине никем до него из марбл-ассов не был присвоен.

Совсем молоденький, глупенький Отто секунды не смутился! Заказал перековать из печатки в кулон и носил, зависимо от настроения, под одеждой, а то напоказ.

"Троп тебе повстречайся, актиньи придонные тебя поймай на все трёхчастные шипы, на пунцовую треть! Дурак, телёнок соляной с восточного, горького побережья! Что ты бьёшься в календарь этот, как соляшка рылом в берег! Уноси свой меч на свои сладкие цокки! Там отпечатывай! Дурак, дурак, дурень, дурашка! Халиля дурней! О, уходящее зарево недоступной Аволь, а чужих-то печатей как мало осталось на календаре..."

02.20

У Халиля собрались они, благо шатёр его для подглядывания так же хорош, как против подслушивания – погребок. Сам Халиль, Паж, Мема, Чума. Помимо него от Секундной Стрелки, одновременно от борцов, знавших Шамана, пришёл Злотый с новым учеником, поразительно молчаливым парнем, настолько, что за глухонемого, сочли бы в прежние времена. Массивный, в беге и кувырках лёгкий, прозвание Цыц. С каких областей тянулось, неведомо, в разбойничьем их кругу себе таких замечаний, кому цыц, а кому не цыц, парень не позволял. В ноздре пирсинг, в противоположной брови тоже, колечки белого металла. Злотый рядом с ним выглядел, как с телохранителем, хотя дело обстояло наоборот. Он заплатил долги парня, плюс, один из долгов оказался боем, проведённым за него. Злотый в своём репертуаре. Впрочем, приобретение перспективное по физическим данным. Айва, присоединившаяся к ним, с новым парнем, как в гляделки утонули, так из них к общему разговору и не выныривали.

Сразу возникшей и сразу отброшенной версией, прозвучавшей из уст галло, мыслившей как галло, стало: перекупить Карата. Версия реалистичная. Технари, они такие, упёртые, фанатичные, если знать на что клюнет, любого технаря можно с потрохами купить. Но не в любом случае. И не в этом.

– Уже, – бросил Чума. – В смысле уже отказался. Он знаете, кем конкретно нанят-то из латных?

Паж со скрипом воскресил названия крупных кланов в уме:

– Неужто гаммами?

Название это происходит от позывных, от их гармошек губных.

– Нет, док, не угадал. Жуланами.

– Ого. Ого-го...

Жуланы – номер один. Специальная единичка, иерархии особняком стоящая. Именно те, при чьём появлении на рынках оно смысл имеет, это: «Глянь! Латник!.. Прячься, не высовывайся...»

Жуланы это...

Бывшие хозяева Рынка Жук.

Бывшие противники гамм, клана номер два, конфликт с которыми перешёл в тлеющую фазу. Рынок жуланов Сугилит активней осаждали мелкие кланы, то индивидуальными вылазками, от объединившись для продуманной, неизменно отбиваемой атаки. Было чего осаждать.

Назван их рынок по имени породы – «сугилит» – камень, в избытке встречающийся на засушливых, бесплодных просторах. Из него сложена крепостная стена, а за ней интересное... Дополнительный фактор, на безводных землях не позволяющий поднимать пирамидки торга, источник некого излучения. Что ещё за нею знают сами жуланы. Приглашённые имеют возможность наблюдать. Отклик на такое приглашение, кажется, что угрозы не несёт по сравнению с отказом. Удостаиваются его, естественно, технари и редко танцовщицы, чары.

Условие, об увиденном не распространятся, тем более легко выполнимое, что относится к постоянно перестраиваемым внутри системам безопасности, сигнализации, механических ловушек. Распознать это, да ещё и успеть растрепать, пока не устарели сведения так, чтоб до враждебных кланов дошло, задача бессмысленно трудная. Касательно главной начинки крепости, общеизвестно – она модулятор высокой мощности. Плохо изученный, неподдающийся, от Рынка Сугилит неотторгаемый. Язык его кодировки неразгадан. Из-за того, помимо технарей, математиков, для них желанные гости знатоки старых языков.

Современные цветовые шкалы, модулятор легко считывает, быстро воспроизводит заданное, но только в пределах узкого блока. Там есть панель с предустановленными схемами вроде как для конструктора, соединяемыми вручную.

Модулятор берёт широкий спектр субстанций, пригодных к формованию и отверждению. И выдаёт не узкий. Что вместе дало жуланам ощутимую фору. Но и то очевидно, какая это малость!

Звучит так, будто полудроиды склонны к узким специализациям и доскональному изучению... Конечно же нет! В целом можно сказать, что Техно Рынок – приложение к науке материаловедению, как опорному для скрытых механик и превращений в мирах. А полиглоты – производное Рынка Мелоди, истории танцев, песен и мод!

Благодаря этому модулятору «Куб-в-Кубе», их война, их непрерывная оборона, как и надежды на большее выглядят в сравнении с другими хоть как-то обоснованно, осмысленно. Зато самим пошло не впрок, по той же причине. Недроидский клан, жестокий. Осёдлые люди, которым есть что оборонять, в процессе обороны утратили главную полудроидскую черту – ребячливость. Срок жизни полудроидов таков, что вне Собственного Мира поневоле отвергнешь постоянство, они так круто меняют пристрастия, будто перерождаются, на разных отрезках жизни, как разные люди. Жуланы зависли в одной точке, плохо для них.

Также Куб-в-Кубе средство обороны. Латы жуланов обязаны отвечать двум условиям – механической устойчивости для боя и защиты от него. Излучение поставленное на максимум ранит полудроида до нерегенерации.

Жуланы пользовались им с этой целью несколько раз.

Их старым врагом, личным врагом была Мема. История вражды классическое сочетание бессмысленности и грязи. Попала она на Сугилит как технарь, а мотивация у жуланов была - отомстить Мадлен, проклятой галло. Правильно Мема судила, что Мадлен круче жуланов! Клинчи рассудили так, что для закрытого клуба, технарь – наибольшая потеря... Да Мадлен никто не нужен! Котиничка только. Не суть. Это было подло, глупо, грязно с их стороны.

Не когда Мема взошла за крепостную стену, а вплотную шла к Кубу, они включили третий режим и выкрутили вентиль... Удавкой брошенной, издалека! В Мему бы целились, и то больше шансов. Пёстрая, опалённая кожа галло ни о чём не сказала им... Ошибка! Регенерация – умная вещь, навык имеет. Случаев потренироваться Мема предоставляла ей в избытке. Слабость жуланов состояла в краткосрочности третьей степени защиты их лат.

Расположились как можно дальше, по нишам стенным...

Мема не побежала. И не вздумала падать. Она шла сквозь густые лучи, отворачиваясь, подставляя одну щёку, с тех пор приобретшую просвеченность как бы, шла, куда и собиралась – к Кубу...

В утихающих, зримо-спиральных, опадающих лучах она положила руку на вентиль, жуланы прокляли свою недальновидность! Тогда многие подумали на неё – дроид! А Мема прохрипела:

– Ну что, хозяева гостеприимные, не поскупитесь на второй душ?

Рычащие голоса из-под масок, униженные до сипения, спросили, чего хочет она, чего угодно галло, уважаемой госпоже, чтобы не включала. О, галло имеют хороший аппетит! Но в данный момент хотела она уйти живой. А каким способом? Одним единственным, если сработает. Галло технарь рассудила, что рамы ей не достичь, пирамидки не поднять, штуки этой не заглушить. Но заметила, что лучи в штатном режиме и в том, который её сейчас едва не сжёг, распространяются по-разному... Увеличивая мощность, они образовывали воронку, расправляющуюся до горизонтального диска. Значит?.. Освобождая верх?.. Наблюдение стремительное и безошибочное.

Она поманила одного жулана к себе, сказав:

– Не раньше. А что не позже, ты сам понимаешь.

И крутанула-таки вентиль, стоя на верхней грани Куба, свободной рукой поднимая пирамидку. Успех! Её зов к дракону разнёсся краток, хрипл и пронзителен. Вторая удача, строение изначальное, крыша не препятствие дроиду. Жуланам в голову не приходил подобный вариант бегства, Мемой логически выведенный за минуту. В белом вихре галло была такова. Судорожным порывом вентиль перекрыв, этот клинч не выжил, остальные получили своё, но оправились.

Задумываясь о присоединении к латникам, Мема имела виды на клан гамм, на возобновление их старой вражды с жуланами, отомщённой себя не чувствовала. Галло очень мстительны все, не только Мадлен.

Жуланы это опережающие технологии. С опорой на Техно Рынок и на превращения в мирах.

Визуально покорённые ими технологические высоты запечатлены, например, в незаметности мест сочленений в латах. Ни в бинокль с киббайка, и в модуляторе микро-макро не видны! А нужен специальный фонарик. Настолько необходим, что у клинчей на жуланов идущих войной, он встроен в наплечник. Для жуланов является первой мишенью.

Что ещё...

У них обтекаемые формы доспехов. Цвета обычные, матово-чёрный, асфальтово-серый, материалом обусловленные, лучшего не нашли. По этому фону набрасываются временно, постоянно – трудно дышать, дичайшие окрасы, чтоб рябило в глазах. «Пеструшки» – дразнилка для жуланов.

Великаны перед вешними людьми, среди клинчей они средние массой и ростом. Лидеры в этом отношении – Рогачи, к природным борцам наиболее близкий клан, упивающийся рукопашной более чем отдалёнными по времени мечтами.

Жуланы сделали ставку на технологии, надеясь уйти в окончательный отрыв, закрепиться на Сугилите, закрыть его, и постепенно отвоёвывать рынок за рынком. Пока что они успешно обороняли крепость и Куб, – сказать, он их оборонял – с тревогой ожидая, что сыграют какие-то непредсказуемые обстоятельства, отнимут преимущества, достигнутые ими. Дроидам ведомо, с чьей подачи, с чьей лёгкой руки технологии выйдут на новый виток и вознесут врага, оставив жуланов на нижнем витке?

Шпионов от жуланов на Южном Рынке и на Техно не меряно. Чего ждут, за кем именно шпионят, никто не знал. И они и сами заказчики их не знали! Специфическая атмосфера.

Карат сотрудничал с жуланами давно, без энтузиазма, заглядываясь на тех же гамм, лихих и весёлых, музыкальных. Думал, что если однажды к жуланам примкнёт, в надежде сорвать с гамма какого-нибудь маску! Взглянуть.

У Биг-Буро однажды до невменяемости набрался коктейлей, закемарил и представилось, что завтра бой-кобры, что Шаман – гамм, и по прорези глазной рвётся маска, открывая львиное, хмурое лицо.

Однако с жуланами его сближал поиск технологий, ориентированный на материалы. Карат собирал библиотеку схем веществ, от композитов, предназначенных к оружейному делу, до всех-всех подряд. Перебирал их, читал, думал над ними. Рассматривал образцы. Его собственная тема – магниты и неравномерно, непостоянно магнитные сплавы. Медянка отододи построена на них же.

Жуланы по характеру жестоки. Как и всякий безумец, кто всерьёз рассчитывает на некий окончательный рывок. Для клинчей вешние люди – пейзаж вневоенный, украшение неба и земли, для жуланов часть поля боя. Кто зашёл на него, пригодился или не увернулся, сам виноват. Вот когда сделаются жуланы господами всех отвоёванных рынков, не будут вешних людей даже на них обижать, а пока... Вечное пока. Они и охотились, и превращали.

Владея обороняемой крепостью, жуланы обрели привязанность к вещам, есть, где складывать. Их натуру это дополнительно испортило.

Азартные игры признают, нисходят до них не только промеж себя на Сугилите. От Гранд Падре они уносили противника примерно через раз, остальные разы равномерно принадлежали другим кланом, а решалось это на Жуке, во время марблс-перемирия.

Выше изложенные черты клана глубоко вторичны, полное представление о жуланах даёт их полевая боевая тактика. Недроидская, простая, эффективная. Презираемая. Так все могут, да не все опустятся до такого.

Как и у гамм, у жуланов прекрасная внутриклановая связь. Не губные гармошки, позывные жуланов не слышны. В иных кланах обыкновенно пользуется ею для объявления тревоги, просьбы о помощи при внезапной перемене погоды, а в личном столкновении с одной целью, обретя противника, заявить клану: «Этот – мой!» Жуланы с точностью наоборот. Они зовут, на четыре стороны призывают: «Добыча передо мной, все сюда!»

Не общее правило, Докстри, например, был одиночка: слихачить и похвалиться. Ему не помощь, а зрители были нужны!

Киббайки жуланов великолепны... Рёв, отдельной строкой прописываемый в заказе, оглушает, дезориентирует, пугает. Напугал бы и демона в океане. Психическая атака с разных сторон, которая никогда не блеф, сокрушительная и недроидски злая. Она вошла в саги и поговорки. «Жуть жуланья». «Жулан-град». Не от слова город, а ледяной град, череда ударов судьбы, полоса неудач.

Неприятный побочный эффект имеет их звериная, волчья тактика, балансирующий на грани общей для латников этики.

Все кланы – сплочённые стаи, все поддерживают друзей, но и устраивая погоню в условно «своём» рынке, они из погони дают беглецу одного, а если силён оказался, одного за другим соперника до самой рамы.

Тот факт, что поля их огромны, породил стиль жизни клинчей: кочевой, верховой, одинокий. Постоянные переклички, нежданные схватки один на один. Принципиальна их развязка.

Если не сбежал, если победа вдруг, выпал один случай из тысячи, наступил момент сорванной, разорванной маски. Приподнятой маски. Двух открытых лиц. Взаимно – ключевое слово.

Момент последнего шанса для побеждённого. Выбрать жизнь. Отказаться от неё.

Стать рассыпающимися огоньками или отправиться за победителем в его Собственный Мир, чтобы получить там, и только там новую маску, своего нового клана, а верней, сделать её самому, отпечатав лицо на изнанке. Нельзя похитить гостя, чтоб наделал масок про запас.

Это легитимный переход. И всё-таки, смысл в том, что лица клинча никто больше не видел. И не увидит. Боец покидает клан, где был безликим, обретает клан, где будет безлик. Никому не известный, помимо человека, победившего в честном бою. Между ними.

Жажда жизни бывала, разумеется, причиной, но глубинным импульсом бывала эта, в своём клане не случавшаяся близость. Переворот, благодарность за исполненное законное, за миг, сравнявший их, за шанс.

То же самое является причиной, что приняв жизнь, латник боя не возобновляет, удара в спину не будет. И подлого превращения в Собственном Мире не будет. Оба латника честнее Морских Чудовищ в этот момент. Второй, третий подобный же переход ничем не запрещён и практически невероятен. Второму клану преданы безраздельно, наиболее сильными, отважными становятся именно перешедшие бойцы. Это как с раскаявшимся хищником – один раз.

А с жуланами? С грызущей поверженного стаей? Нет, тот, кто зубы на глотке сомкнул, он поднимет маску, но остальные разве отвернутся? Унизительно слишком для хеппиэнда. Формализация сущностного – вот черта между жизнью и смертью.

Позывные гамм поют из губной гармошки: «Они тут!.. Их много!.. Я в беде!.. Он уходит!.. Я догнал! Этот – мой!..» Поют: «Этот – мой, мой, мой!..» И клан уже не встревает, разворачивает киббайки, к раме мчит, заблокировать её. Потому что гамма-клинч желает честной, личной победы! Как любви. А жуланы только победы. Сплочённые, сильные, равные, жестокие. Золотой набор, веками проверенная тактика. Высоко их вознесла.

Жуланы это плоские маски. Посредине гневно раздувшиеся ноздри сходятся в чёрный клюв, выступающий в профиль едва заметно. Глазные прорези лежат в отличительной чёрной полосе, «полумаске жуланов». Неровный, ломаный оскал зубов либо наверх усмешкой загнут, либо вниз, широкий, от края до края маски. Отличие, иные кланы рисуют строго горизонтально.

Как эти невеликие птички накалывали на шипы пойманных насекомых, жуланы украшали крепостную стену латами поверженных врагов. Знак презрения, этот мусор не нужен нам. Знак угрозы приглашённым технарям, книжникам, танцовщицам, и ваши шмотки тут могут так же висеть, болтать не надо.

А жуланьи латы так сродственны бойцу, что в огоньках пропадают на нём, умирающем.

Шамания в союзе с континентальными технарями готовилась отбивать у латников Шамана. Подготовительные работы шли вовсю.

Уже Мема с Айвой познакомились, пособачились и сдружились. Готовить начали, две ведьмы, варево для Гранд Падре колдовское. С Мемы – действующее вещество, разбалансирующее ойл в стыках доспехов. С Айвы – надёжная маскировка его запаха чем-то, создающим вдобавок лёгкую, несерьёзную атмосферу. Полудроиды богато пользуются духами, шлейфом амбре никого не удивишь, подозрения не вызовешь.

2015


Добавить в альбом

Голосовать

(Нет голосов)

Обсуждения и отзывы

Туры в Хорватию и Черногорию

18+
Продолжая пользоваться сайтом вы даете согласие на обработку ваших персональных данных и использование файлов cookie.
Ознакомиться с нашими соглашением об обработке персональных дпнных можно здесь, с соглашением об использовании файлов cookies здесь.
© «МегаСлово» 2007-2017
Авторские материалы, опубликованные на сайте megaslovo.ru («МегаСлово»), не могут быть использованы в других печатных, электронных и любых прочих изданиях без согласия авторов, указания источника информации и ссылок на megaslovo.ru.
Разработка сайта Берсень ™