планета Поэтян и РасскаЖителей

Фэнтези и Фантастика,Проза,Романы
«Дроиды. Гелиотроп. Часть 2. Главы с 21 по 30»
Женя Стрелец

Логин:
  
Пароль:



Дроиды. Гелиотроп. Часть 2. Главы с 21 по 30

02.21

«Гордость нас погубила.

Твоя гордость,

Моя гордость...»

Мема пела на мотив «Ах, мой милый Августин», и с каждым куплетом он становился всё медленней, всё грустней. До ледяной какой-то, безнадёжной созерцательности. Эта песенка не на эсперанто, потому на нём немного коряво звучит, а исходно она складная. Им в Гала-Галло всего дел-то, самолётики складывать, по коллекциям Впечатлений старые языки учить... Старьё переводить на эсперанто, на старые же мелодии перекладывать... Подходящие, чтобы горевать на чужом языке, чтоб тебя не услышали, чтобы сценкой, мим-сценкой выглядело это.

«Взять бы нам в горсть её,

Выбросить вовсе...»

Коряво, в оригинале лучше. В оригинале, не в горсть, а за шкирку. И не вбросить, а за дверь отправить. К будке, на цепь посадить. Так как в следующих строках:

«Гавкала на чужих бы,

Незваные если гости...»

Мема пела и бродила одна, уйдя от лунных бубнов в Шамаш.

В те времена, которые воскрешала для неё песенка, Мема находилась под сильным влиянием Мадлен. Не представляя собой в этом смысле исключения. Весь ближний и дальний круг Мадлен находился под её несомненным влиянием.

Притом что, пожалуй, единственная из основательниц Гала-Галло, певиц вайолет, именно Мадлен не обладала каким-то ярко выраженным, специфическим даром. Остальные обладали исходно, Котиничка в океанских глубинах приобрела. А даром Мадлен оказалась власть собственно. Власть, как таковая. И дар её был велик.

Устойчивые группы отличает суровость, чёткость границ. Как наружных, так и внутренней структуры. Масло масляное, устойчивость – жёсткость, да. Но чтоб понять, каково оно в реальности, требуется время. И подходящая шкура: крепкая, но чувствительная. Потому что понять означает – на собственной шкуре ощутить. Тот ещё риск имеется, что в процессе она задубеет и, пережив, не поймёшь. Зато впишешься. Мема вписалась. Её ненаглядный – нет.

Сохранение членства в закрытом клубе означало для Мемы, уже потерявшей дракона хищницы, бойца, борца и технаря, – слишком дорогой для Гала-Галло, чтоб Мадлен чистоплюйство проявлять, – умножение доступа к информации на степень всего имевшегося в распоряжении клуба. А как борцу правого крыла, тоскующей без его атмосферы, – страховка, возведённая в степень всех знакомств Мадлен, всех борцов и богатеев. Супер. К слову, она предпочитала те борцовские шатры, где правил не устанавливали вовсе.

На секундочку, на одно мгновение не трус, Мема, как в схватке, в жизни пользовалась всеми доступными ей приёмами, силами, оружием, так по жизни, на правое крыло заходя, использовала все связи и страховки. На поручительство, на выкуп, на остановку боя... Вскоре они сделались ей ненужными, но первые годы, девушка неопытная и некрупная, без покровительства она не выжила бы там. Что же до характера, она напрашивалась на неприятности, как только могла.

С Каратом... В целом у них ничья, но при случае, мог поиздеваться! До того как их вражда перешла в стадию: удавка на удавку, обе в мусор, Меме не повезло...

По цепочке от той же Мадлен шла страховка, чтоб проигравшей Меме на бои-кобры не выходить, ими брезговала. Ну, замена банальная, платная. Через Карата, как выяснилось, шла. Надо ж было ей именно тогда оступиться, промахнуться в дурацком кулачном бою!

Звёздочки перестали мерцать в глазах... В ушах колокольчики затихли... На смену им пришёл голос, разлетевшийся над борцовским рядом:

– Право замены!.. От сектора гиацинтовых фазанов!..

«Знакомый голос...»

Взмах руки... Покачиваясь лениво, с обнажённым торсом, играя мышцами, парень уже выходил за неё... Его заслонила широкая спина, чёрные косы змеятся, лоснятся...

«Он что ли?!»

Обернулся.

«Он!.. Невезение терминальной стадии! Карат на правом крыле чёрт знает сколько времени и не бывал... Нарочно пришёл?..»

Нарочно! Его и приняли здесь не за легендарного Биг-Фазана, а за богатого поручителя с Техно.

Полётный, сильный голос лектора вдруг стал неопределённым и вкрадчивым голосом гуляющего, рыночного охотника... Щёки, отчёркнутые полуулыбкой, лучики от сошедшихся полумесяцами глаз. Всё так половинчато в нём... И так однозначно.

Мема ртом хлопнула, как рыба, невзначай за спину потянулась, к брошенной сумке, к отододи...

Биг-Фазан наклонился участливо:

– Тебе уже лучше? Водички ищешь? Пожалуйста, возьми...

Скрещенные на груди руки, в правой узкая стопка зажата небрежно: между безымянным и мизинцем. Клинчевский знак. Так напоказ перехватить какое-либо оружие – пренебрегающий, оскорбительный жест. Одним мизинцем, типа, одной левой...

– Ненавижу, – восхищённо прошипела Мема, оценив проделанную им интригу, плюс везение. Его. Её – невезение.

Рука Мемы остановилась на узле медянки отододи, взгляд Карата на её руке, а её взгляд на его двух круглых, витых, медных браслетах... И улыбке. Улыбочке...

– Приятно видеть, – сказал Карат, – что моё скромное изобретение пользуется успехом. Сам этих малышек люблю...

Не скрываясь, он приподнял запястья.

– Одной поймаю, второй освобожу тебя... Нам обязательно устраивать это шоу на публике? Выпей, оливки нет.

Мема опрокинула стопку.

Оливки не было. Чистый яд.

Карат предложил ей то, что пили они тесной компанией... С ненаглядным её и с Каратом вместе... В пору их недолгой, светлой дружбы. С тех пор хранил. Не выпил, не продал. Да и не велика ценность, чего там продавать, суетиться... Ей отдал.

Прошло время, сцену эту она вспоминала с улыбкой.

Почему же её ненаглядный ушёл из Гала-Галло?

А почему любое слово, совет, «на» обычное, «на, возьми» произносились тут не с вкрадчивостью охотника, не с зазывным гонором бая, не с напускной важностью торговца, не с устрашающим рокотом клинча? Наконец, не с бесцветной, шипящей глубиной Морского Чудовища? А тоном и выражением – между плевком и приговором? Почему у всех старых галло хриплые голоса? Они же не клинчи? Зачем им такое в голосе? Выработалось... Само...

«Возьми себе этот лал...» – в устах Мадлен звучало, как: «Лети, утопись в море!» И так всегда. Каждый день. Мему это устраивало. Её друга нет. Поперёк горла встало.

Не то, чтоб Мадлен запрещала нежности. На неё равнялись. Под её влиянием находясь, как под ярким прожектором. Меме, что, она не знала сантиментов вообще, как таковых...

Её друг затруднился бы выразить, проблему словами. Столь актуальную, что ушёл туда, где не будет любимой каждый день. Считалось на тот момент твёрдо, что нет девушкам пути в Шамаш. Где одни парни, и сантиментов тоже в помине не бывало. Однако жизни побольше! Всё-таки сто раз больше, чем в Гала-Галло!

Где над огромной луной брат брату – страховка... Всего-то взялись за руки. Непостижимо... Волшебство...

Где сладости прячут в земле, не деля на свои и чужие...

Где пальцы гуляют по бубнам не только для дела, но и от нечего делать...

Где, если с тоски, вне лунного круга, во мраке, среди кратко цветущих тюльпанов ты проглотил каштан, кто-то непременно отыщет тебя! На его бубен, зовущий, указывающий путь во мраке, ты станешь выходить долго-долго... Ты выйдешь, и он встретит тебя... Брат, побратим, шаманиец... С Чистой Водой забвения, с сахарной ниткой в руке... С криком: «Паж, Паж, получилось! Нашёлся чёртов суицидник! Где там твои ледышки?! Тащи скорей!..»

За спиной друга Мемы остался стриженный парк Гала-Галло, где каждый куст – надгробие.

Очень быстро Шамаш позвала и забрала его, открытого, её обаянию не сопротивлявшегося. Стрижиные полёты выпивал как никто упоённо. О сути их, о моральной стороне не задумывался...

А в Галло – то, и то, и то, ничего нельзя было! Даже петь. Даже насвистывать. Мадлен, певица вайолет, не желала вспоминать о прошлом. Каллиграфия, оригами... Тишина... Музыкальное сопровождение рынка – слон в чудной сбруе, в накидке с бубенчиками, ему можно. Ему не запретишь изредка протрубить. И тот раздражал Мадлен.

Кое-кто на материке дорого дал бы за этот живой артефакт...

Густав не забыл слона! В моменты, когда отступала тоска и накатывала обычная скука, он размышлял, как его, такую громадину можно украсть из облачного рынка?

Лучший вариант – открыто попросить у Мадлен! Избавилась бы с радостью!

Но при той памяти, что по себе оставил Густав, легче украсть Гала-Галло у слона! Тоже вариант, и его Густав обдумывал. А потом скука отступала, и приливом накатывала всегдашняя тоска: «Вот бы Марик...» Что, удивился? Обрадовался?.. Ещё как.

02.22

Игровые ряды Южного Рынка неким свежим утром, кому прекрасным, кому средне, кого и вовсе насторожившим, предъявили ранним пташкам архитектурную доминанту, небывалую, неожиданную.

Изготовителю шатров Густава улыбнулась его идея стремительного прихода на неизведанные территории. Для себя повторил так же – за одну ночь. Но не жилое, и не шатровое. Игровое сооружение, в полном согласии с местонахождением. Длиннющая штука, сама себе реклама, она сразу произвела фурор. Ориентиром стала, рынок-то путаный, тесный и с каждым днём всё тесней. Рынками-спутниками обрастал, за рамой уже негде.

Инженер, – внезапно, – Суприори. Техно-бай, техно-голубь, по Техно и Южному проводник, себе на уме – всем слуга, и вдруг... Не уголок, два места дорогие выкупил, вельможей заделался, владельцем аттракциона. Дело хорошее, да не всегда, весёлое, но для всех. И с его именем не вязалось.

Остроумный и язвительный, день ото дня глубже погружавшийся в непонятную, возрастающую тоску, Суприори.

Уставший от заказов и заказчиков, хитростей и тонкостей, Суприори. Жульнические устройства требовали порой выдумки стократ против подлинников!

От исследований уставший Суприори, от корифеев техно, которые больше похожи на роботов, чем роботы из старых книжек...

Уставший от придирок Буро, этим способом вытягивавшего технаря на откровенность, но не такой Суприори человек.

Сплошные придирки... Ему что ли, Биг-Буро, он имитации вместо скрытой механики подсовывал? Подсунул ему хоть раз? Или друзьями его, фаворитам, прихвостням бессчётным? Разочка не бывало! Всех помнил и знал! Лишь ради того, чтоб на ровном месте не оступиться. Не шлёпнуться на виду. Надоело! Совсем посторонним людям подсовывал. Устал... От занудства Карата, от... Непонятно чего. От всего в целом и раны одной, дроидам регенерации неподвластной.

Суприори завернул финт, какого не ждали от него. Уж точно там, где не ждали.

Как выглядела его «Астарта» – стела, старт, стрела... Трамплин. Симбиоз гипертрофировано лаконичной американской горки с русской рулеткой.

Тонкий, тончайший шпиль. Элегантное и простое сооружение. Перекрытия жёсткости почти не заметны и помещены высоко, в самый угол, вскарабкаться по ним нельзя.

От двух нешироких опор упругими вогнутыми дугами трамплин резко стартовал ввысь. Дуги, желоба сужались до ширины плеч и швыряли человека в головокружительный свободный полёт. Астарта выстреливала и ловила. Но ловила не всегда... Не каждый раз.

Инженер и владелец лишь хмыкал, руками разводил: ну, механика, ну, не идеальная... Ну, и что вы хотите от меня? Предупреждаю каждого, никто силком не тянет.

Весь Южный горячо спорил: задумано им, подлецом или случайность-таки, побочный эффект?

Взбешённый Буро, ненавидевший бессмысленный риск, обратил этот вопрос к Карату в форме претензии. Будто Карат за Суприори ответчик.

Собутыльник и друг-технарь на тон его не обиделся. Отнёсся с пониманием и со всей серьёзностью, проявившейся в том, что не ответил. Взял день на изучение вопроса. Вердикт его оказался таков: Суприори не лжёт, но лукавит, как всегда. Стартёр и приёмник объединены безгарантийной сцепкой. Уточнение взбесило Буро хуже прежнего, хотя куда казалось бы.

– Неизбежен ли технически, – спросил он, – выбор конкретно этой сцепки?

– Нет, их, сцепок типов только пятнадцать навскидку назову.

– Тогда – зачем?!

– Эта дешевле.

«Придушу... И жрать не стану».

Её название... Грамотные полудроиды, играли в слова, палиндромы занимали их, сочинение вензелей смысловых, чтения и записи отражённо, задом наперёд... Конечную и начальную «а» отбросив, они задумались, Суприори ли Астарта принадлежит. Нет ли тут скрытых смыслов, старт это или совместное владение? С кем? И какой монетой Суприори отдаёт совладельцу его часть прибыли?

Полудроиды не указывают друг другу, что им делать. Вот будь Суприори с Буро оба Чудовищами Моря... Иначе бы их разговор сложился. Выкупить не удалось, продажу аттракциона не обсуждал владелец. Если и притворно, то актёрство соблюдено на высоте.

Суприори сделал вид, что принял вопрос о продаже за комплимент. Удивился, потрясён: Буро видел его Астарту! «Куда бы отвернуться от неё!..» Не разглядел ли уважаемый, критичный Биг-Буро на ней лишних, неподобающих финтифлюшек, как обычно, кнопочек неработающих, или ещё подозрения какие?

Неподдельная же грызла Суприори тоска, что он выдержал, не дрогнув, глаз не отведя, ответный, тяжёлый взгляд Буро, и тяжёлое его молчание.

Чем пленил рыночных гуляк аттракцион.

Помимо безжизненных континентальных гор, полудроиды не знают чувства высоты, на драконе верхом - это не одиночество. Половину ощущения высоты забирает дракон, а ему небо – как рыбе вода, среда обитания. Гонщик это «человекодракон». Неразделимое, совместное чувство скорости, полёта и высоты. На гонках не знают головокружения, чувства бездны, зова её. И в горах дроид подхватит. В рынке – нет.

Астарта выбрасывала так высоко, что Южный представал с невозможного ракурса, как на ладони, загадочный лабиринт сквозь конические дымки тысяч шатров, протянувшихся к Собственным Мирам. Скорость взлёта и падения заставляла резко замереть и восхитительно ускориться Огненный Круг. Где ещё такое достижимо? Пошли разговоры, кто «прыгал», а кто нет... Кто сколько раз...

Сколь раз не ловила Астарта? Им не удалось вывести закономерность. Раз из ста, из тысячи?.. Она не была пугающей, зловещей. Жёлоб стартёр перламутрово-кирпичный внутри, белый снаружи. Ускорял он плавно. Белый целиком жёлоб приёмник к моменту достижения подножия, плавно снижал скорость до нуля. На ноги встал, и дальше марблс катать, дротики бросать... Аттракцион комфортный, в отличие от многих и многих соседних. Только вот, смертельный иногда.

За эксклюзив платили Суприори. За возможность проверить себя. За регулярную дозу безумия, за дуэльный инструмент.

Став богаче он стал ещё мрачней, стриженный жёлто-блондинистый ёжик. Со спины, с затылка – солнышко, обернётся – мрак.

И какой вздор Суприори брал за проход на него!

Он брал всякое, расходники, схемы, ракушки, украшения, марблс наборы, разные технические штуки, включая сломанные. Но среди прочего, редкую, однако, никому и не нужную дрянь. Находя её, как правило на ней не наклонялись, поднять. Если срочно нужен грубый нож, скребок, если кто иглами такими на Краснобае пользуется... А Суприори брал или дорого или это...

«Солиголки». Соляные иглы. Неживая стадия соляного телёнка, тыкавшегося в берег... Прибрежный артефакт, природный.

Это – как если бы тени имели скелет, умирали, и на побережье волны обкатывали их кости. Но не в округлую гальку, а в иглы с крюком на конце. Зазубренным. «Кость» постепенно исчезает: крюк изгибается пока не дойдёт до основания. На изогнутой части образуются зазубрины, позволяя воде и ветрам солиголку дальше разрушать.

Крюк почти не заметен на конце иглы. Пугает их сходство с ядовитыми шипами, живыми тенями, выброшенными наугад монстром с глубины. Отличить несложно, надо в упор за одной иглой смотреть. Да кто это станет делать и зачем, с учётом того, что упругости в шипе как раз на длинный прыжок, а нюх хороший. Добычи не найдя, живая игла на глазах погибнет, истает в ядовитую лужицу, они не могут без воды. А солиголка закаменевшая, как те, что на каштанах, но в десять раз длинней, она валяется годами. Эту дрянь Суприори в оплату и принимал.

Буро услышал, скривился. Противно, непонятно, к чему каким боком приложить, к морским интересам не отнести... Чёрти что, а не человек, этот технарь.

Проявив жадноватость, на выкупленные места Суприори установил опоры желобов, а те места, над которыми в небо устремилась Астарта, не захотел выкупать. Их владельцы шипели на него, но рассуждали промеж себя, чего больше сулит им такое положение, выгод или рисков. Выгод. Неприятная часть состояла в наглости, а вовсе не в физических их рисках. Штуковина не рухнет, инженер Суприори хороший, человек сложный.

Приземлялись люди навстречу водному тиру. Вариант кафе, для тех, кого жажда и сука измучили сообща. А взлетали от марблс поля.

Возле него и пресеклись Паж с Отто, когда Гранд Падре уже «приглашения разослал», кода приблизился срок, число печатей достигло минимума, после которого опоздавших не берут. Заспорили о времени их уговоренной встречи на Цокки-Цокки.

Отто бросил мимо:

– Клин с клинчами, уговор на тогда? Кому сказать, я покупаю тебя по времени, как щипаного голубя...

– И кому же сказать? – улыбнулся Паж. – Кто должен этому удивиться?

Он снова был в перепоясанных лоскутках бывшего пончо, державшегося ремнём. Щипаный.

Отто не ответил, он повторил:

– Когда клинч у Гранд Падре, так?

– Так.

– До или после, не говорено.

– После.

– До.

– После...

– До! Или я забыл обещание.

Паж где-то ждал этого.

Вздохнул:

– Морских тварей все норовят обмануть, а потом удивляются, что мы злые.

– Паж...

Отто взял его за локоть и отвёл его в сторону.

– ...я не понимаю, что я испортил, что вдруг поломал, пригласив тебя туда? На рынок, где не отметились, только солиголки прибрежные!

«Как раз о них думал, – отметил Паж про себя, – о странной цене этого блондинистого парня...»

– ...Паж, я не понимаю. Я думал, думал, думал! И не надумал, скажи, прямо скажи, что я сделал не так?

– Ничего. Мой род занятий и образ жизни не пускает на Цокки-Цокки часто. Я уже объяснял.

– И поэтому ты избегаешь меня даже на Ноу?! Часто – это два раза в год?!

– Кому как...

Паж обнаружил в непривычной обстановке на дневном свету, что телёнок стал взрослей. Получается, действительно избегал, паузы обостряют зрение. Брусочек упрямых губ иначе смотрится, когда оттенён играющими желваками.

«Анисовых, сахарных губ... Если б ты знал!.. Ты б не сердился».

Отто не глядел на него. На марблс, скачущие тоже не глядел. На пирамидками сложенных, жёлтых канареек, пёстрых кукушат, классика.

– Освежиться что ли? – бросил он, шагая к жёлобу пустующей Астарты. – Так сказать, сверху на ситуацию взглянуть!

Паж вздрогнул. Он понял, что напоминает Астарта ему: один, вертикально поставленный, резак. Исполинского размера!

– Прошу, не ходи, – быстро, не повышая тона, сказал Паж.

Руку занёс и приостановил мыслью: «Интересно, через какое время, до клинчей, после, до, телёнок простит мне оплеуху с тенью, залепленной точно в ухо? Ещё шаг туда сделай, и...»

Отто не сделал шага, развернулся:

– Что снова не так? Или пан или пропал. Если пропал – у Гранд Падре меня не будет... Как ты и хотел! Точно! С гарантией!

Пока руками размахивал, другой претендент обогнал его на пути к Астарте. Протянул Суприори кисет с чем-то гремящим, тот глянул удовлетворённо, шнурок затянул и, поклонившись, пропустил его.

Вольготно сев в жёлоб, как в кресло, улыбающийся парень ударил босой пяткой в полосу «старт».

Астарта обволокла его свечением, потянула, подбросила. Распространился низкий, тихий гул, возросший до свиста... Парень взлетел и разбился насмерть.

Очертания тела не осталось. Пыль, Огненный Круг и костёр из огоньков дроидов в рыночной пыли.

Они шли прочь с Южного.

– Тебе удалось меня обидеть, – как всегда безэмоционально сказал Паж.

– Один – сто, – глухо ответил Отто.

Паж гнал, подталкивал его, выбитого из колеи, смотревшего лишь под ноги. Босые пальцы пылят, пыльные. Шею согнуло, всё небо разом обрело враждебность. Наверх страшно, тошно смотреть. В руке Пажа зудел порыв сугубо воспитательной трёпки. Он-то, он, глубоководный ныряльщик, знал цену жизни! А этот...

«Я щас – копия Буро...»

Рама показалась за маревом широкого главного ряда.

– Хорошо, после Гранд Падре, – в сторону сказал Отто.

– Хорошо, до, – сказал Паж.

Поняв, что сейчас либо ударит, либо поцелует его.

– Хорошо, – удивился Отто, поднимая несчастные глаза. – Накануне, как в тот раз, на Мелоди встретимся, да?

– Да.

Они столкнулись, как сталкиваются в погоне за бум два Белых Дракона в небе, и поцеловались на прощание.

02.23

В шатре Биг-Буро целый день происходило что-то странное.

Всем прохожим открытое, мимоходящим, притормозившим возле. Ненадолго. Приветливости лицо хозяина не выражало. Обыкновенно уставленный ширмами так плотно, что сам Буро кое-где боком протискивался между стеллажей и сундуков, шатёр приобрёл глубину и просматриваемость. Большой... Озеро тёмное, торфяное, куполом тента закрытое. Полог откинут, кое-где и тент прорезан.

Карат мелькал в полумраке, уходил, приходил, ещё какие-то люди с Техно. К Буро Карат приближался, чтоб развести руками и кулаком в ладонь стукнуть: поправим, нет нерешаемых проблем.

Отгородивший себе дальний уголок, хозяин шатра с регулярностью маятника проходил через середину его, через технарей собравшихся... Некоторое время все вместе безмолвно и неподвижно смотрели в пол, после чего Буро воздевал руки к небу, исторгал горестный стон и удалялся. Чтоб вернуться опять. Полное ощущение, что они целый день хоронили и оплакивали хомячков... Почему-то в шатре... По одному... И хомячки не иссякали...

Есть такая грубая подделка механическая под живые артефакты, «хомячки, хомы», они для миниатюрных забегов, вроде улиток Рулетки, ну, и красиво сделанные, чтоб бегать просто так, под ногами мешаться. Источник энергии у них внутренний, невозобновляемый. Когда бессмертием живых артефактов не наделённые, хомячки прекращают свой бег, своё шныряние, их действительно можно лишь выкинуть или похоронить. Но никто так не делает! Тем более у себя в шатре! А уж приглашать оплакать и закопать игрушки их создателей с Техно Рынка – запредельная экстравагантность!

Во второй половине дня ситуация приобрела черты лихого абсурда, когда эти хомячки действительно появились в его шатре! Во всё возрастающем количестве. Воскресли, пришли Буро утешить?

Они шныряли на узком пятачке, подпрыгивали, катались, были преисполнены веселья! Которое хозяину не предалось...

Биг-Буро топал туда-сюда с прежней мрачностью, только внимательней под ноги глядя. Перешагивая, чертыхался именами таких придонных монстров, про которых на континенте слыхом не слыхивали, обменивался с Каратом парой слов и удалялся. Несколько раз за день одеяния расшитые свои, длиннополые переменил...

Что происходит? Хомячки шерстистее, подвижнее обыкновенных. Их приносили в больших, шевелящихся мешках. И уносили.

Ближе к вечеру Суприори припёр и установил какое-то подобие со всех сторон дырчатой тыквы. Оставшиеся в шатер хомячки забегали в неё и выбегали, их больше не уносили.

Туманная ночь Южного Рынка вокруг шатра Бутон-биг-Надира была не туманна... Сквозняк веял оттуда. Больше в небо направленный, но и в стороны тоже туман разгонял...

Свет пирамидки разливался сквозь треугольник откинутого полога и прорези в тенте.

Паж приближался, из фляжки отхлёбывая, чтоб не делать этого при Биг-Буро, и морщился. Откуда запах? Кто-то в богатом ряду сошёл с ума от страха перед тенями и устроил ароматическую завесу против них? Внезапно изгнанником стал и обнаружил, что негде ему ночевать? Если да, то положение действительно трагическое, есть от чего сойти с ума, грех на такого сердиться.

Не угадал. Устроивший ароматическую завесу давно уж изгнанник, трагедия мхом поросла, в комедию вылилась, хомяки во мху завелись!

Муск, мускус вообще-то любимый и распространённый среди полудроидов аромат, уравновешивающий своей тяжестью их подвижную, легковесную суть.

С ним связаны две основные ассоциации, в прежние эпохи одна относилась к чесноку, другая к ладану.

Муск угрозам Великого Моря противоположен, и муск – запах скорби. Последнее не портило его, потому что аромат скорби в данном случае – аромат утешения. Успокоения. Добавилась и третья ассоциация, среди живых муск – аромат согласия, восстановления мира.

Вошло в речь, в устойчивые выражения. «Пролить мускус» – пережить потерю, горевать, прощаться или мириться посредством формальной процедуры.

Похлопав в ладоши и услышав невнятное бурчание Паж зашёл внутрь.

Свет лился от пирамидки... – с дохлым хомяком на острие! Ещё – от оранжевой тыквы, двухэтажной, с перегородкой внутри...

Хомяки валялись внутри и вокруг неё. Без движения. Если внутри они ещё походили на спящих, на обоих этажах располагаясь лапками вниз, то снаружи тыквы – лишёнными пальчиков, условными лапками вверх... У которого шесть, у которого восемь... Феерия абсурда!

Запах муска внутри шатра был уже плохо переносим. Паж кашлянул, запершило в горле. «Не удивительно, что машинки-бегунки сдохли. Тут и я к утру валялся бы лапками к верху».

– Доброй ночи – добрый рассвет... – неуверенно сказал Паж.

Перевёл взгляд с хомяков на Буро и обратно... И безотчётно отхлебнул из фляжки.

Буро застонал, кивнул, обратно в землю уставился.

Видимое и унюханное Паж напрямую не связал. «Что днём произошло? Запах специальный, тент порезанный...» Что угодно могло произойти, от несчастья, до церемонии примирения с какой-то группировкой Южного Рынка. После драки с ней же? Нападения её?

– Ты пролил муск, Буро? – иносказательно, обтекаемо спросил он, на всякий случай, заранее участливо.

Буро кивнул:

– Горе у меня. Горькое...

– Какое?

Буро простёр руки к полу, к десяткам тушек мохнатых, к тыкве, ими же полной, опять к притоптанной маленькими лапками земле... Изобразил что-то безумное: камнепад, фонтан, взрыв Морской Звезды, распадение пространства-времени...

И взвыл безо всякой иносказательности:

– Я муск разлил!!!

– Оу?..

– Оууу!.. Ууууууу!.. Безрукий я, безмозглый! Что мне теперь, переселяться?! Никто-никто Паж, Або-цокки мой милый, никто человеку не нужен, и чудовищу не нужен, чтоб жизнь себе отравить! Кривых рук вполне достаточно. А дурная голова сто-про-цент-ную гарантию даёт! Уходи, не мучайся. Я как-нибудь... Потопаю куда-нибудь, пережду... Тут невозможно, ач-ча!..

– Выветрится... – ещё неуверенней сказал Паж и допил фляжку до дна, отводя глаза.

Худая грудь под пончо, ещё не превратившимся в лохмотья, судорожно дрогнула несколько раз от смеха. С большим трудом подавленного смеха.

– Эээ... Сочувствую, Буро... А бегунки, хомы дохлые зачем?..

– Хомчики – сорбенты как бы, в шкурку как бы вонь собирают... Не собирают они ничего! У этих завод кончился, завтра новых обещал Суприори, покрупней... Оууу! Сдался же мне этот набор!

Биг-Буро в Шафранном Парасоле, на клинчей полюбоваться зайдя, между делом выменял полный, стандартный набор эфирных масел, концентрат ещё тот, прошедших так называемую «возгонку», набор «поднятых» масел. Входе неё, к ароматом присоединяется вещество, улучшающее проницаемость чего бы то ни было.

Орудуют поднятыми маслами специальной пипеткой, как духи на кожу наносят в одно касание. Дополнение возгонки одноразовое, если ароматизировать чашку воды, вода его свойствами уже не обладает.

Ядрёная, но недорогая вещь, и хоть мускус Буро ни к чему, но - суетиться, выковыривать из коробки?.. Притащил домой, уронил, рассыпал... Именно лишний муск и разбился! Обиделся, наверное. Более идиотское положение трудно выдумать!

Паж немного смутился, представив, что суеверный человек мог бы упрекнуть его: «Ты сглазил!..» Вспомнил, как сжёг возле шатра, духами Отто пропитанную, накидку. Про муск считается, что он «не веет единожды». Но это значит не то, что «беда не приходит одна», а что «куда пришёл муск скорби, придёт и муск утешения». Так или иначе, примета сработала – не веет единожды!

– Отвлекись, – сказал Паж с улыбкой, оборачиваясь на пятках вокруг себя. – Я уже здесь. И ты здесь. Ну, куда мы пойдём? Куда ты потопаешь один? Давай выпьем чего-нибудь ради... – незабываемого цокки! Подумай, Буро, прикинь: доведётся ли когда-нибудь посреди такого безумия повторить?! Оу, Буро?..

– Ха-ха, лучше к Тропу в пасть!

– Давай наберёмся до бессознательности! Забодяжим лютый коктейль, назовём его...

– ...хомчик в мускусе?..

Гомерический, инфернальный хохот двух чудовищ разнёсся в тумане по безлюдному Южному Рынку.

Биг-Буро проснулся не утром, а днём. За полдень. Паж давно ушёл.

За складным, атласным экраном-стенкой технари, званые со вчера, вовсю шуровали. Слышалось топанье множества лапок. Спор Карата с Суприори. Чем дальше, тем хуже они ладили. И если для кого-то кончится плохо, то для Суприори...

Воздух стал ли свежей? Буро не понял, как понять, настолько принюхавшись. Сел и подумал: «Проснулся...» Удивлённо подумал.

Чудовища не спят. Дремлют, пробираются в полудрёме сквозь водоросли и мёртвые леса, щупальца и губительные потоки, сквозь угрозы Великого Моря, никогда не покидающие их раненой памяти... А он – проснулся. И сел.

Ноги спустил, не почувствовав рези, не услышав хруста...

Согнул, распрямил...

«О, дроиды... О врата Або-Аволь...»

Поднял руки к голове, и они застыли ветвями дерева, раскидистыми ветвями...

«Сейчас, сейчас... О, Або, лунным заревом блеснув во мгле, не утопи же сияния!..»

Буро поднял их выше, свёл, и...

Беспрепятственно...

Они соприкоснулись ладонями беспрепятственно...

Нет ломоты под черепом, нет бивней Гарольда, нет рогов...

Буро выдохнул и умылся пустыми ладонями, всё ещё не веря, от макушки, молитвенно опуская до груди...

Муск отнюдь не считался расходником скрытой механики, ингредиентом, лекарством, оружием против морского. Отпугивает кое-кого, не нравится, и только...

Но... Вот...

Обруч «короны» валялся под ногами, под нормальными ногами. На них, здоровые, Буро встал и пошатнулся...

В стопке книг нашёл вирту, раскрывающееся зеркальным приёмником запроса. Закрыл глаза, распахнул книгу... Взглянул.

Он был лыс, бледен. Без никаких рогов. Миндалевидные глаза, тёмные, горящие отчаянным напряжением. Такие глаза он видел несчётное количество раз. У сотен и тысяч гостей Южного Рынка, впервые ступивших на крупный рынок. Видел у чистых хозяев, впервые ступивших на континент. У самых разных людей: задолжавших, заблудившихся, растерянных, встреченных им, сопровождённых, охранённых, выкупленных...

Теперь он, Бутон-биг-Надир, вернулся в мир живых, обычных людей, как когда-то поклялся себе. Надир вернулся на континент. Во всеоружии морской крепости и умений. И привычек... Но без присущих теней вообще! Свободный! Огненный Круг, сокрытый звук его неторопливого, размеренного вращения, ясно давал понять, что от зова к Белому Дракону, от распахнутого небесного простора, от дождей и ливней Буро оделяет ровно столько минут и шагов, сколько требуется преодолеть до ворот Южного Рынка...

«Сейчас Карат с Суприори зайдут, и увидят сумасшедшее старое чудовище, рыдающее над тем, что залило свой дом мускусом, не удивятся и посмеются над ним, когда выйдут, но не раньше, чем свернут в боковой ряд... Как же я люблю вас, глупые, счастья своего не понимающие, люди, как я ждал этого – возвращения к вам. Смейтесь, танцуйте сегодня и завтра, разделите со мной мою радость».

Небо, небо, небо... Ветреное, облачное небо уже неслось под ним. Движения и мысли казались тугими, замедленными, как бег по мелководью... И Буро хотел, он хотел... Не спешить... Он должен поделиться с кем-то... Сильное до требовательности желание. Не с полёта, со слова, с разделённой или неразделённой радости, всё равно, со слова должна начаться его новая жизнь...

Они так тщательно собирали осколки, ха-ха.

Для красоты во флакончик вложенный Личи, мускатный орех закатился под ложе...

«Голову прикрыть...» Буро наклонился за обручем, понял, что ерунда получается, заметил орех. Поднял. Приложил к губам, вдохнул ещё вчера ненавистный запах, и убрал в нагрудный карман. Запах муска и этот орех будут талисманами для него.

Платок повязал, бандану, тюрбан... Всё не то. Рассмеялся, слёзы смеха уголком вытер, отбросил.

Помимо старого, широкого, с лунными камнями, тонкий обруч имелся среди украшений. Хищниц Южного, приятельниц, танцовщиц задобрить такое собирал. Сказать – диадема? Так ни камней, ни завитков, в три полосы: узкая, ещё поуже, и тонкая как нить. В три оттенка золота. Его опустил на лоб, впору, значит судьба. «Пусть думают, что корону сменил. А что лысый, так мне можно, я – извращённая тварь морская, да и бриться налысо, борцам, вон, норм, технарям норм».

Атласный экран стоял перед Буро крепостной стеной, замковой. Не пройти, не отодвинуть. Волнительно.

Он раздвинул вертикальную прорезь тента, оглядел ряд...

Биг-Джун торгуется на пороге, из его шатра марблс стучат... Промчалась пара, спеша, взметая босыми ногами пыль, оба с Чёрными Драконами. Дроиды плывут, лапы переставляя, а не пыля... Биг-Джун кивнул Буро, поклон изобразил, ничего странного не заметил. «И тебе привет...»

– Биг-Буро, если могу быть полезен...

– Густав, можешь. Заходи.

И присесть-то негде. Буро на ложе, Густав на стопку вирту.

– Чем, Биг-Буро?

Густав не смеялся, о беде его уже осведомлённый. Чего тут весёлого? Да и, в общем, не смешлив.

– Не знаю...

Большой-Буро руки в замок сцепил, смотрел исподлобья.

– Я хочу... На облачный рынок какой-то слетать что ли... Я не знаю, Густав... И дракон мой наверняка их, новых, не знает...

Тишина образовалась. Шорох лапок, бубнёж Карата...

– О, дроидский ненарушимый свет...

Густав заметил. Понял.

– Как?! Когда?! Ты уходил в море? Спускался к источникам не со мной, без сопровождения?! Ваши, морские, они ведь не рвутся к источникам, к обсидиану скользкому под Чистой Водой...

– Можно и так сказать... Спускался... Не рвутся... Не важно, Густав...

– ...Биг-Буро, я в твоём распоряжении! Я тебе гид, провожатый, Чёрный Дракон, я... – безумно рад за тебя!

– Спасибо.

– Это – муск? – сообразил Густав.

– Да. И не только.

– Я должен кое-что сказать тебе, Биг-Буро, как-то повода не было... Как под землёй, так в небе, на любых рынках, не жди подвоха от меня, прошу! Я не просто уважаю тебя, я выполняю обещанное. Такое обещанное, Буро, которое и не успел пообещать! Вот какое: на облачном рынке дроидов, последнее, что сказал Марик, он ведь меня никогда ни о чём не просил, последнее было о тебе! Это правда, Биг-Буро. Я не обещал ему, не помню, о чём думал в тот момент... Но понял теперь! Давно уже понял...

Густав жестикулировал, запинался, заглядывал в тёмные миндалины глаз, как в ожившее прошлое, не иллюзорно ожившее, настоящее. Половина его собственной тяжести испарилась куда-то, половина тоски.

– Густав, мне так хочется отпраздновать... Чем, как не полётом? Давай встретимся над Мелоди к вечеру ближе, это место и верхом найду, а затем...

– Куда скажешь!

– Ты знаешь Рынок Гранд Падре?

– Не бывал, но знаком с теми, кто знает...

– Отлично.

Они встали, и Густав обнял его:

– Биг-Буро, я счастлив за тебя.

02.24

Изменившись на посторонний взгляд немножко, внутренне Биг-Буро изменился куда сильней. В смысле и стиля общения, того не замечая за собой.

Он стал куда молчаливей, афористичней. Интерес к артефактам не находил в нём опоры, Буро по-прежнему торговал, консультировал, дарил и принимал дары, но без огонька.

Настолько же редко, насколько и регулярно посещал Мелоди. Танцевал ещё реже, перед каждым визитом туда волнение безрезультатно старался унять. Он распрекрасно мог делать это и прежде: посещать круг искристых, лимонно-жёлтых шаров, под медузами планирующих, расплывающихся светильников. Покачиваться в медленном парном танце мог и не мог, зная каков он, на какой кошмар положит танцовщица, на грудь ему кладя, свою милую руку.

Буро даже стал немного затворником, случалось, не выходил день-два. Якобы химичил там, с тенями, с напитками... На самом деле, сидел, думал...

Комплекс случившихся перемен на популярности Буро в худшую сторону точно не сказался. Пожалуй что, в лучшую. По-прежнему к его поручительству прибегали, – ногами, со всех ног! – и Буро не отказывал в нём. По-прежнему голуби, горлицы, технари и борцы искали его благосклонности, искали службы у него, на него лично.

Обходиться без закрытых одежд с подолом до земли Буро не научился, и без чего-то, пересекающего лоб, чувствовал себя неуютно.

Тогда, в первый раз, налетавшись, напившись, омывшись всеми встречными дождями, к Мелоди повернув, Буро снизился раньше, чем над волнами показался континент...

Туманные Моря дроидов – поблёскивающая дымка вдали...

Белый Дракон летел медленно, потому что всадник то и дело разворачивал его собачью голову, голову большого дога к себе, и глядел, наглядеться не мог. Буро представления не имел, что разговаривают с драконами не такие лишь люди, как Бест, и вслух просто так произнёс:

– Ты вспоминал? Что позову, что увидимся, мог представить, дроид?..

– Я знал, – без подфыркивающего шипения, чистым голосом произнёс дроид, открывая в пасти дога ряды белоснежных, ровных зубов аллигатора.

От-те раз!

– И что ты ещё знаешь? Выкладывай от и до!

Дракон отвернулся и сказал в пространство:

- Мы больше не расстанемся. Мы станем первой расой. Ты и я.

Снизились раньше времени. С этой линии обзора Великое Море, освоенное, ненавидимое вызывало ледяной ужас у Буро. Доверяя своим драконам, самые робкие затворники миров не испытывали такого страха.

Океан был тёмен, его волны вставали и сталкивались.

После всех дождей, скоростей, облаков, чужих рам и прихожих за ними, придирчиво рассмотренных, состояние Буро было ненормально. Ему показалось, что не может быть, чтоб всё было настолько славно, хорошо, удачно. Что единственный день счастья кончился, сейчас он упадёт, и история его жизни выйдет на следующий, тождественный завершившемуся круг... Ужаснулся и потупил соответственно... – немедленно нырнул.

Прошептав:

– Через минуту позову, не сердись...

Сказал и нырнул. Со злости на себя.

Ещё не хватало ему – бояться Великого Моря. Пусть море его боится. Сделал круг, посмотрел в глубину... Высокой волной подброшенный, позвал дракона, и за гриву его поймал с первого раза. До Мелоди успел обсохнуть...

Круговорот дел вовлёк его и закружил, сразу в эпицентре событий, главное из которых – Гранд Падре. Слетал, поглядел...

Вскоре Айва заявилась к Буро, про Гала-Галло напомнила ему.

Она шла за поручительством, пришла за советом.

Когда коллекционируешь жульническое и торгуешь им нужен кто-то третий, удостоверяющий покупателю: «Да, это шулерские марблс. Нет, не против тебя». В противном случае остаётся подозрение, что продавец осведомил о части свойств, утаив главное, и набор при встрече с конкретным противником сыграет против своего обладателя. На руку сыграет тому, кому был продана недостающая информация о нём.

Айва же хотела увидеть Гала-Галло... Взглянуть на клуб и на обитателей. Мема спрашивала у Мадлен, та прислала ответ запечатанным самой Айве...

Буро - знакомый и добрый, хитрый и проницательный, отчего не показать? Не посоветоваться?..

Письмо приветливое расприветливое ставило, однако, вопросы... Биг-Буро оно очень не понравилось. Отразилась в нём уважаемая Мадлен, как в зеркале.

– Перечти свиток, Айва, – буркнул он, – это письмо-отказ, но в нём – четыре абзаца, на локоть длины, не считая их каллиграфических завитушек. Зачем? Есть хорошее слово «нет». Полезное очень слово. Подозрение вызывает тот, кто не пользуется им в его лаконичности. Либо для него, либо же для других, но для кого-то непременно бывает нехорошо.

Айва улыбнулась Буро нежно и отрицательно покачала головой.

Он усмехнулся:

– Я редко пользуюсь? Ты это хочешь сказать? Зато – прямо!

Тут и у Густава брови удивлённо поднялись... Но за плечом Буро его не заметил, и развёрнутых возражений не последовало.

– Мадлен мне подруга. Письмо это – враньё.

Густав внимательно перечёл и серьёзно спросил:

– Почему, Буро? Как оно может быть враньём, если это обыкновенный вежливый отказ?

Спросил и хмыкнул, вспомнив Мадлен, её хрипловатый смех, её запредельную грубость.

– Соотнёс, да? – уловил Буро. – Где вежливость, а где Мадлен.

– Ну, поручила он письмо кому-то написать! Андрэ...

– Не...

– Так на что ты ориентируешься? Никакая бумага.

– Понимаешь, Густав, есть фальшь и фальшь. Есть подделка для усложнения на вид. А есть куда худшая, для упрощения... Кое-кто из технарей, не буду вслух говорить кто, поналепляет кнопочек... Шкалы, бегунки сделает для регулировки, а оно не работает ничего! Ну?.. Ну, жулик, конечно. Чтоб продать подороже, круто выглядело бы. Это для чужих, которые больше не придут, а есть враньё для своих... Есть фальшь, когда не накручивают, а убирают, как будто лишнее что. Убирается главное. Выходит непереносимо... Щас сравню... Мимы одеваются в ночь «Вууу!..», в ночь страшных представлений чудовищами Моря, да? Приклеивают лапки, головы лишние... Страшно? Опасно? Ну, если постараются, могут напугать! Особенно, если кое-кто, не буду вслух называть, им настоящие, рабочие пружинки поставит в скрытую механику...

Суприори изучал полку с альбомами, не оборачиваясь...

– Лишнего навертеть, наврать, смешно и глупо, и не так уж опасно. Наоборот, обнимаешь молча, а сам придушить бы хотел. Обнимаешь, чтоб он не прочёл «нет» в кривых глазах. Это тебе не лишнюю голову приклеить, это – снять настоящую... Голову саму. Оу!.. Ты уже настоящее чудовище... Моря... Э, типа, такой я перед тобой весь открытый. Это страшно, да. Безголовых чудовищ и в Великом-то Море мало...

Буро ещё раз полностью раскрутил свиток.

– Видишь, тут ничего нет, кроме того, какая ты, Айва, интересная и особенная. И тут, и тут, и вот тут – в конце. И отказ. Зачем? Уверяю, Айва, некое предложение ты получишь иного толка... Непохожего содержания, когда не ожидаешь. До отказа галло не снисходят. Полученный отказ значит, что тобой заинтересовались. И на прощание: я не советую.

Умный Буро... Мадлен присматривала на континенте в заведение определённого типа управляющего – тоже определённого типа. Чтоб не стеснялся ни своих, ни чужих продать, чтоб не открывался ни тем, ни другим, а ей – полностью, чистой хозяйке. Охотники ищут мясников.

Айву минуло, другому человеку выпадет сомнительная честь, найдёт его Котиничка.

Ровно то сложилось промеж двух демонов: избежавшим морского клейма, и освободившимся от него, ради чего Отто зазвал Пажа на Цокки-Цокки, близкая дружба и полная откровенность! Жизнь несправедлива. Без клейма, отмеченные лишь неизбежной печатью Великого Моря, силой да цветом кожи, да опытом, они имели, что поведать друг другу, вспомнить, чем поделиться...

Паж имел шатёр, в нутре Краснобая, олицетворявший запустение. Видимо, перенёс на него нерасположение к опустевшему Собственному Миру, практически не навещал. Ночевать верхом привык настолько, что это не казалось ему тягостным или странным.

К вечеру Паж бывал проникнут ядом глубоководного льда настолько, что явь если и отличалась от дремоты, то лишь более тусклыми цветами, бессмысленной какофонией звуков, усилившихся до глянцевой резкости, смешавшихся в хлам. А в высоком небе тихо. По крайней мере, там тихо... Ну, неплохо и на Ноу Стоп...

Наступили дни, когда Белому Дракону и ноустопщикам пришлось поскучать без него.

Очищенный, перестроенный, избавившийся от доброй трети хлама, шатёр Биг-Буро стал Пажу пристанищем туманными ночами.

Узнай Отто, умер бы от ревности и обиды, а поближе узнал, так и понял бы, что не к чему ревновать.

Староваты и ленивы для регулярного, бурного цокки, как Отто его себе представлял, демоны пили, шутили, перемывали косточки заметным фигурам Южного Рынка, без азарта катали марблс, и беседовали о всяком разном... Рокировка: языкастый Буро стал более молчаливым, замкнутый Паж обнаружил, сколько накопилось невысказанного.

В мозгах у Пажа впервые за годы и годы прояснилось. Обнаружился повод вслух проговорить, систематизируя, над пустотами подолгу зависая, всю накопившуюся информацию про стрижиный век, что из каштанов извлёк, что их обрывочных картинок вирту.

Буро же рассказал ему, что знал от Беста. Знакомый с Амиго, обязанный ему, в Архи-Саду на эту тему Паж с ним не общался, Амиго всё вытягивал из полудемона, не наоборот. Для шаманийца стрижи - не исторического коллекционирования тема, а Шамания то, о чём за пределами её молчат.

Чем помог Буро...

Слушанием. Взглядом со стороны, сведениями... Терпением к бесконечным уточнениям... Согласием играть в испорченный телефон, что бы в Архи-Саду Паж по-прежнему появлялся ради книг, нечастых майн, не афишируя главный интерес, в крупицах вирту ему перепадающий.

Буро, казалось, любопытства к собеседнику лишён... Сразу не заметная черта, но со временем проступающая. Ею отталкивают сознательно или интригуют невзначай.

Однажды Паж спросил:

– Мой биг-цокки, чем же мне развлечь тебя? Чем угодить?

Буро пал в глубокую задумчивость... Новообретённые дни уединения Буро, что верхом, что в шатре, не содержали, подозреваемой рыночными друзьями, и недругами особо, какой-то тайны. Он прислушивался к себе, он пытался услышать себя... И не слышал большего, чем плавно-летящая-тишина... Внутри его как бы тоже был Белый Дракон, но уже венценосный, без всадника... И летел, отмеряя секунду за секундой взмахами крыльев. Ни цели, ни беспокойства... И это беспокоило! Озадачивало Буро.

Задумавшись, лаская голову своего цокки, запуская пятерню в очень густые, тяжёлые, шёлковые волосы цвета морской волны, приобретённую зелень которых не могла скрыть их природная чернота, Буро ворчал, чтобы совсем не молчать, чтоб не обидеть:

– Развлечь?.. Оу, чем-то ещё?.. Вопрос... Странный...

Колени Буро пахли муском, да и весь он, и Паж уже начал привыкать к этому тяжёлому аромату.

Преображение Биг-Буро поразило осведомлённых о нём, а таковых – раз, два и обчёлся. Обстоятельства же знал только Паж, раз и навсегда пришибленный, пусть ненавязчивой, в общем-то, и не проговорённой, но очевидной благодарностью Биг-Буро размером с Великое Море. Паж постоянно пытался вернуть как-то эту признательность ему, незаслуженную, случайную, чтобы сравнять счёт.

– Развлечься?.. Слышал ты, мой Або, в Архи-Саду от кого-нибудь, из книжек не вылезающего, старую присказку: кабы молодость знала, кабы старость могла? От Амаранта, Беста друга? Повторяет, оу, ха-ха, изгнанник и старость, подумать только, вот уж, что ему не грозит... Я бы повторил, да по праву, но для нас это не работает... Я порядком знаю, и всё могу. Всё что захочу... – Буро помолчал, и голос его оживился скрытой насмешкой, обращённой на себя. – Кроме одного: я не могу заставить себя захотеть!

Паж поднял лицо, встряхнулся, волосы разметав: «Да, Буро, заметно...»

– Наскучило? Я нечуток? – спросил он с двусмысленностью в одной приподнятой брови.

– Оу, ха-ха-же, нет!

И Буро, – велика сила привычки, – в очередной раз осознал, что не обязательно ему на кресле высоком сидеть! Легко гнутся ноги, нет нужды голову безрогую на что-то опирать. На ковёр скользнул вниз, к своему цокки в объятия.

Попытался исправиться:

– Про всё я сразу, кроме, конечно... А так – в целом... Вообрази: цацки и люди, облака и Впечатления, Морская Звезда и море проклятое это, превосходящее сушу во столько раз, что не вообразить... Мне думается иногда Паж, Великое Море, есть самая наибольшая вещь во вселенной, больше чем сама вселенная, в том смысле, что она-то пустая, но не Великое море. Оно больше её планет, облачных миров, всех дроидов, всей их сферы... О чём я, не о том... Вообразил? Вещи самого несхожего размера. А для меня они как пострижены, как на Техно стригутся ёжиком, всё вровень, понимаешь меня?

– И люди? – спросил Паж.

Не совсем про людей он спросил...

Да, в конкретном пункте, преображённого Буро ждал крупный облом.

Он надеялся, что пристрастие ача уйдёт вместе с тенями. Надеялся, ждал, боялся... Боялся.

Как бы, да не так! Надеждам и сомнениям его осуществиться было не суждено.

Буро повторял, правду говорил: всё вровень, как постриженное. Летая, и запираясь на день, на два он не признавался себе, что нарушает покой одна только мысль... Тяга. Знакомая, увы, более чем понятная. Его привычки остались при нём. До глубины пробирает то же, что и всегда... Дженераль.

Буро вздохнул глубоко, тяжко, и хищная улыбка успела разойтись, неудержимая, как круги на воде, раньше, чем закончился вздох. Со своей натурой бросил спорить.

– И люди, оу... Або-цокки мой, позволь, угощу? Ты чуток, более чем, действительно, мне не отвлечься. Сделаем пару глотков? И продолжим.

Сделали.

Пажа Буро угощал всё время готовым, при нём не охотился, но однажды туманная ночь Южного Рынка столкнула их со старой подругой Биг-Буро...

На огонёк, на свет пирамидки, без предупреждения, без приглашения зашла Котиничка. Женщина в Красном пришла незваная, но не с пустыми руками. Устроенный морской демоницей пир запомнился континентальным демонам надолго.

02.25

Существование тени суть баланс захватывания и усвоения относительно объёма захваченного. Нарушается баланс, тень распадается или претерпевает пропорциональное видоизменение.

Увеличение обеих позиций, слишком быстро хватает, слишком много, как правило, приводит к распаду. Голод, медлительность – к трансформации.

Рассогласованность между позициями порождает более интересные варианты.

Когда скорость тени велика, а потенциальной добычи, упавших людей, остатков других теней, чудовищ мало, её скорость возрастает ещё и это приводит к гибели. Не из-за голода, что практически невероятно, а из-за того, что разбивается о Свободные Впечатления, игнорируя потоки течений, режется и разбивается. Виновен перепад. Есть множество медлительных теней, жадности не познавших, осторожных.

Если же такая туповатая тень попадает в ситуацию, где много еды, получается именно деградация к состоянию придонного монстра или сразу Падающего Факела.

Объективности ради следует отметить, что «много еды», касательно Великого Моря, всегда лежит в промежутке именуемом «лютый, постоянный голод».

А вот как меняется устройство чудовища, если говорить о присущих тенях, то есть о чудовище с Огненным Кругом...

Предположим, а оно и зримо чаще всего так, что хватательная часть – периферия со щупальцами. Что она может расти.

Вспомним, что усваивающая – Огненный Круг. И он расти не может, он такой, какой есть, да ещё и порядком подостывший.

Наступает момент, когда щупальца, хватив нечто снаружи, обратно уже сгибаются, не дотягиваются! Если понимать Огненный Круг как рот, то они еду в рот не могут положить!

Таково упрощённое объяснение. На самом деле монстр уже не туповат на этой стадии, а почти бессознателен, на элементарную трансформацию хватательных частей, увеличение их не способен. И он, оно – лежит на дне. Хватающее, но голодное. Ядовитое. Опасное. Его щупальца красивы, как всё функциональное, и дико страшны. Актиньи дёсны. Хризантемы. Над подобной штукой и завис некогда Халиль.

Ещё бывают змеи. Актиньи шипастые, стреляющие. Бабочки, о коей разновидности и пойдёт речь.

Будь то змея, ёж, хризантема с пустым, светящимся центром, – правильнее герберой или подсолнухом назвать, но формой лепестков: хризантема. Общее у них – неспособность собраться. Коснуться своего центра. Огненный Круг продолжает тихо поддерживать до предела замедлившуюся жизнь. Снаружи он ничего не получает, кроме Свободных Впечатлений, ненароком сложившихся в крошечный связный отрывок, и ставших таким образом доступными усвоению. Благодаря ловле их немного утоляется голод.

Дольше прочих живут монстры не придонные, а зависшие в толще воды, на ветвях мёртвых лесов. Ведь ставшее связным Впечатление стремится всплыть на поверхность Великого Моря, чтобы собраться заново в настоящих облаках, хранилищах былого. Всплывая, они случайно достаются монстру, при движении снизу вверх. Придонным актиньям, плотно лежащим на грунте, совсем ничего такого не достаётся. Зато, пока способны сожрать, они лучше стреляют, намного дальше, дилемма.

Существа примитивные, именно тени, а не чудовища, устроены на стадии деградации принципиально так же как Чудовища Моря, но не завязаны на Огненный Круг. Сама их внутренняя организация должна стискивать, сокращаться и тем усваивать захваченное.

Лепестки, щупальца не дотягиваются внутрь, змея не может свернуться в клубок. Она и прежде не заглатывала, а стискивала, выдавливая сок из жертвы, и впитывая его, теперь кольца крепче, но шире. В такую змею можно попасть как в железный капкан навсегда, но в итоге как блюдо достаться не ей, а пронырливой стае ро или демону, проплывавшему мимо.

Бой-кобры напоминает, да. Карат Биг-Фазан, как неморской демон мечтал, помнил, ужасаясь себе, изводясь вожделением и виной.

Бабочки, о которых речь, постепенно теряют способность плотно сложить крылья. А им надо сложить, чтобы жертву, кусок тени, глоток связного Впечатления стиснуть.

Большинство совсем деградировавших теней мелки, но некоторые огромны, как мутные области, как раскинутые сети. Их используют чудовища, сохранившее рассудок в качестве сетей, отнимают запутавшееся. Порой наоборот самого монстра подкармливают.

В такое, когда оно в полной силе, не в деградации, упадёшь в желудок сразу, попрощаешься с жизнью! А если оно не в форме уже... Глянь, побарахтался, и выплыл, или вытащили тебя.

На малявку наступил, тридакна, к примеру, сомкнулась на стопе, ужас, не поминайте лихом! А ей, бедняге, не откусить, деградировавшая тридакна. Стряхнул и дальше пошёл по дну, хотя лучше – поплыл над ним. На йоту, но безопаснее.

Неприятно, что любое из этих приключений оставит в теле яд. Хоть некоторым наоборот – приятно! Жить не могут без. И «лёд» добывают, «слизь, сопли», ага, яд для ценителей. Несмертельный.

Великое Море – ненастоящее море, полно особенностей, отличий.

Например, обитатели его сильно зависят от течений, но мало – от глубин. Компрессии, декомпрессии противостоит структура монстра, если озаботился ею, течения агрессивны для всех без исключения, даже толстошкурых тварей. Тени и чудовища, которые на поверхность не поднимаются, имеют охотничьи приспособления легко достигающие её.

Отсюда вывод: если где Великое Море более-менее безопасно, это на мелководьях. По крайней мере, снизу шипом никто не пульнёт. Но не на берегу! На берег слишком многие тени и чудовища ориентированы, по берегу вкусные люди ходят! А по мелководью нет, и некоторые демоны человекообразные устраивают в камнях себе тайники.

Бабочки...

Форма этого типа монстров...

Ну, во-первых, они, конечно, не бабочки. Сходству сильно мешает размер и тот факт, что тела нет, крылья они складывают как в одну, так и в другую сторону...

Казалось бы, мелочь. Но эта мелочь переводит тень в совсем другой класс. Тридакна элементарная по определению с конкретной стороны раскрывается и захлопывается. Способность делать это с противоположных сторон всё равно, что способность выворачиваться наизнанку, восстанавливаясь сразу и полностью. Какие бы причудливые формы не обретала тень, шкура её остаётся шкурой, требуха – требухой. Бабочки-кардиналы исключение.

Во-вторых, они красивы как бабочки. Эффектны, порой гипнотически эффектны.

Великое Море изобретательно и наделено хорошим вкусом, ибо – оно экспериментирует вслепую. Без права на ошибку. Играет на выбывание. Не может позволить себе халтуру, только прямое попадание, только высший класс.

Бабочки не сверхъестественны, но велики, два, четыре человеческих роста. Их «крылья» порхают, складываясь поочерёдно с противоположных сторон. Закрепи их мысленно в одной точке, и станет видно, что бабочка по классификации – тридакна. Но те – донные, эти в толще водной порхают и на ветвях сторожат.

Между крыльями нет тельца, но может быть голова. Если бабочка – монстр, промеж крыльев виднеется светящаяся пустота неотчётливого Огненного Круга. Если бабочка – тень, между крыльев мутная пустота, как штриховка натянутых «струн».

Они издают при полёте тревожный и зовущий, ни на что в мире не похожий свист, той же цели служащий, что и привлекательный окрас. Концентрация горячих цветов в бабочках моря достигла рекордной густоты среди не дроидорукотворных объектов. В большинстве своём они бархатно-синие, чёрные, фиолетовые с пятнами, лучащимися мнимым теплом, оранжевыми пятнами «павлиньих» глаз.

Когда загнанная или неосмотрительная жертва оказывается вплотную, бабочка складывает крылья, расплющивает и так пожирает.

Деградирующая бабочка до конца плотно крылья сложить не может. Между ними остаётся промежуток. Она пробует заново, не отпускает. То с одной стороны сблизит крылья до острого угла, то с другой. Не получается. Угол остаётся. И он называется – ад. Он называется – будка. Самый быстрый и наиболее жёсткий способ сделать Морскую Собаку, заменив рассудок на пару рефлексов. Так Котиничка и делала себе Морских Собак, галло Великого Моря.

Суть метода понятна и непосвящённому.

«Кардинал» – название часто использующейся тени. От слова «кардинально». Ради того кардинала выбирают, что порхать не умеет, где посадили, там и сидит. Срывается – крайним усилием, разве, голос Тропа заслышав.

А посадили его вблизи подводного ключа Чистой Воды забвения, умножив Кардинала на сдирающий кожу холод. Между крыльев ни вздохнуть, ни развернуться. Пленник видит только ущелье. Выход, то расширяющийся, то сужающийся. Его взгляд, мысль, порыв, отчаянье, всё его существо направлено только вперёд. Всё. Остальное в его существе – боль.

Через некоторое время Морская Собака готова. Осталось парализовать кардинала, выпустить готовую собаку и накинуть уздечку. Морская Собака не заботится о течениях. Она разобьёт грудью кого и что угодно. Не задумавшись, сама разобьётся.

Как её ни назови: галло, Котиничка, Женщина в Красном, полудроид и Чудовище Моря... Собственноручно?.. И да, и нет. Фактически – расставила ловушки и достаёт готовое из них. Загоняет – судьба...

Котиничка милая, потому она красавица, страшно раненая, безнадёжно больная отчаяньем, непоправимым искривлением судьбы. Да, галло, да, надменная, да, Чудовище Моря. И да, она пользовалась успешно всеми его лютыми возможностями.

Пребывая в исходно чистом или морем извращённом статусе, люди эпохи высших дроидов не способны на злодеяния прежних эпох. И в море они ближе к животным. Съесть и согреться – предел их свирепости. Нигде они не найдут, наделённого рассудком, исполнителя для наихудших вещей. А люди прежних эпох без труда находили.

Обернувшись к эпохе до дроидов, выпивая чарку запретного, где плещутся Впечатления чужой жестокости и чужих самооправданий, любой полудроид, любой хищник мог бы брезгливо сказать: «Приказывали тебе? Приказ – пустой звук. На руки свои посмотри».

Кокетства она была лишена. И девичьего, – перед кем в океане красоваться? – и демонического самолюбования.

Инфернальный ужас Великого Моря в красных всполохах шали, кистей, бахромы, стрекал парализующих, безмысленно плыл за упряжкой Морских Собак, безмысленно вышел на сушу.

Нетвёрдо ступая по каменистой земле, по дну-то легче ходить, Котиничка пересекала Южный Рынок.

Багрянец её сияния, королевский пурпур предметом гордости тоже являться не мог. Он выдавал её и утомлял. Зарево, сопровождающее галло Великого Моря, зависело от Юлы, от сезона и бывало как громадным, так и обтекающим её плотным красным шёлком. Просторное он полупрозрачно, а в противоположной фазе так плотно, что она выходила гулять без одежды, в зареве. Ослепительная, невозможная.

Мадлен в такие дни ждала её близ Синих Скал. Каждый раз поражаясь, что подобное великолепие возможно для человека, а не дроида.

Статус господствующей над первой расой производил багряный феномен. Осталась бы Котиничка чистой хозяйкой, была бы как Олеандр – полностью рубиновой. Была бы обычным демоном – ярко зелёной, как Изумруд в Собственном Мире. А получилось ни то, ни сё – Женщина в Красном. Постепенно свыклась, стала наряжаться в шали теней.

Однако и у лишённой самодовольства Котинички дрогнули уголки рта, когда на пороге шатра заметила произведённый ею эффект...

В ту ночь туман не слоился по Южному, ветер не гонял его клоками. В ту ночь за туманом Южного Рынка вообще не было. Утоп, прекратил существование. На месте рынка - котёл с густой пеной.

Полное безлюдье. Сокращение гусениц-теней вдоль рядов, их абсурдные, внезапные подпрыгивания. Треск раздавливаемого стекла из-за полога, где вода в бутылке неосмотрительно оставлена на полу. Тень покрупневшая выползает... Без промедления, без рывка, перекусывает гусеницу за порогом и вырастает ещё на треть... Глаза же тени съеденной тени проступают у съевшей на хвосте, выгода получилась.

Безлюдье – не бездемонье.

С гулким бичом бродит кто-то хромой, кособокий, в плаще с капюшоном. Удары бича раскатываются как гром.

Если внимательно, осторожно выглянуть за поворот, можно заметить, что бич его не прочь сбежать! То и дело демон кусает рукоятку. Прицелившись искоса, разбивает следующую тень с резким, оглушительным хлопком.

На главном ряду туман пробивает свет из шатра Биг-Буро острым треугольником беспечно откинутого полога.

Оттуда тоже раздаются свистящее, ударом заканчивающиеся, звуки, и заразительный смех. Но не из шатра, а над ним. Смех двух демонов – негромкий, суховатый и более низкий, густой. Нипочём им эта ночь, превратившая Южный Рынок в котёл с туманом. Буро изобрёл удочку...

Ах, какая удочка! Забудь он про эстетику, это был бы уже не Биг-Буро!

Запускался процесс щелчком искры. По леске сбегал огонёк, гнал перед собой кусочек сорбента. Крючок - гарпун, так что они по-сути не удили, а стреляли. Зазубренный артефакт тени бы не повредил, но крючок – сорбент.

Взобравшись на антресоли шатра, распахнув «чердачное» окошко, приятели демоны гарпунили бестолковых теней, выдёргивали, разглядывали, отпускали...

Буро по-привычке некоторые порывался съесть и одёргивал себя, смеясь вдвойне. Часто попадались тени, облепившие какой-нибудь артефакт, бутылку с водой. Отнятую и немедленно выпитую!

Крепко зажатая десятком хрупких лапок, гравюра в раме под стеклом заставила приятелей хохотать до упаду! Жаль, тень – лапки и спинка, цокающие шипы. Головы не найти, спросить невозможно: «Тени на континент с каких-то пор за артефактами выходят? Обустраивают океан?!»

Вытащив три подряд комплекта коллекционных марблс, знакомых, в соседних шатрах с вельможами ими не раз играл, Буро понял, что завтра ему глаза отводить или смиренно каяться.

– Не я к ним пробрался? – прогудел Буро, взывая за поддержкой. – Честная добыча!

Паж кивал с полной серьёзностью, зная, Буро, конечно, вернёт.

Не успели пресытиться, как следующий бросок выудил им... Халиля... Ай да добыча!

Разгадка проста: Халиль с вечера ещё подорвался. На Краснобае в след тени наступил, вчерашней, в прохладе рыночной материальной стены день пережившую.

Не очень-то ему хотелось к Оливу... Совсем не хотелось.

Пока колебался, действие яда усилилось. В горле комок, дракона не позвать. Пешком смог дойти к Южному, а тут и ночь уже...

Когда вдаль до предела брошенная, леска встретила сопротивление на высоте человеческого роста и задёргалась, приятели мигом спрыгнули вниз. Паж ужаснулся, но не удержался от смеха: богатый улов!

Буро успокоил его, примолкшего, распутывая леску:

– Порядок, путём... Поправим брата-алхимика, – это он за коктейли Халиля так называл, слегка ревнуя к таланту. – Выправим... Дошёл, молодец.

Выправили. Словно всё это время бежал, выпив противоядие, Халиль согнувшись, сидел, не мог отдышаться.

На пороге шатра туман порозовел...

Выглянули. Отшатнулись обратно.

Не сговариваясь, демоны пихнули бутылочку с лекарством в руки Халилю, а его самого за дальние ширмы.

Минуты не прошло, как в тумане, сделавшемся вишнёвым киселём, раздались вежливые хлопки. Буро кивнул Пажу, не отправиться ли тебе к алхимику? Мотнув головой, Паж отверг такой вариант.

Хозяин образовался на пороге, обе руки гостье протянул и, пожимая её точёные ручки, поклонился:

– Коти... Сколько сезонов ветра и тумана, Коти, сколько лет...

Актинья-астра, зловещий цветок на призрачном стебле, прирученным зверем зависла на уровне её колена.

– Да, Надир. Здравствуй, Надир. Доброй ночи – добрый рассвет.

В шатре багряное зарево разбежалось по ширмам и стенам, преобразив до неузнаваемости жилище континентального демона.

02.26

Дружеский визит. Просительский. Не с пустыми же руками к старому другу идти.

В красном она была, в юбке длинной с тонким воланом понизу, в шали, и с белёсой хризантемой-блюдцем. Буро, ко всякому привычного, продрало холодом по спине, едва глянул на это блюдце, с колеблющимся вертикальным зрачком... Порадовался, что лысый, волосы дыбом не встали. Скоро опять порадуется, когда Котиничка воды нальёт в блюдце и кое-кого... Кое-что кушать позовёт.

Паж, глубоководный ныряльщик, и тот потерял дар речи от принесённого морской галло к общему столу.

Оба знали, что это такое и для чего оно может использоваться, но вообразить не могли способа вынести – это – на сушу. Да она не несла ведь, позвала. Прилетело само.

Неприятное, по-счастью, ошибочное подозрение у Буро возникло сразу при взгляде на блюдце, обрамлённое лепестками: «Галло узнали, что охотника Дзонгу, что Густава нашёл я...» Нет. Это в принципе не имело значения. Крайне прагматичные, пребывающие в холодной вражде меж собой, обитатели закрытого клуба не сожалели о погибших. Буро защищал своё место обитания, они точно так защищали покой Гала-Галло. Пожали бы плечами, признав его правоту.

Хризантема-актинья в руке у галло – приманка, гудок зовущий тень слишком большую, чтобы тащить её. Тень достаточно чуткую, чтоб унюхала издалека, прилетела, когда позовут, когда добавят росой на «лепестки» щупалец несколько капель воды связных Впечатлений. Туман густой, позволит прилететь...

Позволит принести угощение, что зависло между бархатных крыльев. «Финальный-синий» назвал бы дроид их цвет в полёте. Определённо синий и несомненно чёрный. Задержи взгляд, пытаясь определиться, разглядеть какой же именно, и всё, пропал. Назад тому два дня один несчастный, начинающий пловец на отмели так и сделал...

Из поднесённой ей стопки Котиничка плеснула в хризантему. Дымок поплыл рядами Южного и достиг побережья. Гигантская бабочка взмыла над волнами и устремилась на зов. Она летела с нарушенным свистом, немелодичным, непустым. Межу крыльев её находился подарок старому знакомому.

Котиничка знала, разумеется, что Биг-Буро ача, и подарок принесла ему, как ача, настолько редкий, что не найти и в Великом Море. Милая Коти. Сама приготовила и не пожадничала. Морской Собакой этому бедолаге уже не стать.

Буро содрогнулся.

Меж тем, человека между створками крыльев давно не было. Полудроиды живучи, но всему есть предел. Слоями чередуясь, там пребывало всё до капли оставшееся от человека: слой горячий – слой ледяной. В форме человека. Торт. Экстра-дженераль. Лакомство. Вкуснотища. Недопереваренный тенью нектар.

Без иронии, это вещь, которая позволяет наслаждаться каждым глотком. Каждым как первым. Так дегустаторы перемежают вкусы. Плюс адская острота собранного предсмертным отчаяньем. Жаждой вырваться, близостью и недостижимостью спасения. Метод противоположный методу Буро. Изготовляя ловчие тени, он, как движущую силу использовал расслабляющую страсть, отнимающую волю, Котиничка – страсть усиливающую её, волю к жизни для последнего рывка, которого, увы, не будет.

Буро выдохнул и подставил бокал ача, руку протянув прямо в смертоносные, продолжающие складываться и расправляться крылья, подождал, пока паром наполнится рог и пригубил. С удовольствием пригубил. Паж последовал его примеру совершенно невозмутимо.

Но из тени не пьют. Фу, дурной тон.

– Мы же не в Великом Море?

Котиничка попросила блюдо, дунула. Нарушенные слои утратили очертания тела и полились в него, начиная с пальцев ног... Не кончаясь. Долго не кончится, ведь это пар.

Из тени-кардинала утекая, человек-торт ложился в блюдо, как был слоями. Вокруг него дрожал воздух, рябил, воспроизводя глубинное течение. Лицо умершего расплывалось и прояснялось. «Шамаш...» – подумалось Пажу при взгляде на внезапно прояснившиеся черты.

Цвет бабочки кардинала менялся к грязно-оранжевому.

Паж облизал губы, то пересыхали, то леденели.

Как обычно бывает, при шоке от запредельных дроидскому чуждых нравов чужой, мысль метнулась в поисках близкого, откуда нормальность мира имеет отсчёт. Для Пажа – в Шаманию. Вспомнил и подумал...

«Чёрт! Такой риск и такой шанс для него... В море, док, лучше в море... Нет, не лучше. Но если уж само море на Южный Рынок к тебе пришло, имеет смысл воспользоваться».

– Госпожа Великого Моря, – с поклоном обратился он, – разреши мне быть по-морскому откровенным. Ради этого бесподобного дженераль, позволь мне сходить за другом, ему было бы за лекарство. Ни ему, ни мне, если откажешь, не представится впредь подобной возможности.

– Сходить далеко ли? За ширму? – беззлобно, моментально съязвила галло, уж такая природа у них. – Мы с Надиром не успеем посплетничать! А впрочем, секретов и нет, зови.

Буро засмеялся, наивно с их стороны.

Но Паж имел в виду не Халиля, а Чуму. Не питьё, а контейнер.

Вот и получилось, что столь непохожих людей объединили надежды, замешанные на случайностях.

Галло заворожила Чуму. Раньше, чем успел осознать, кто перед ним. Паж по своему обыкновению, позвал, не распространяясь, куда и зачем, а он и не спрашивал, если док зовёт.

Увядающая, осклизшая тень-хризантема высыхала на полу...

Жуткая бабочка, поводила крыльями, складывая попеременно разными сторонами...

На блюде, предназначенном к вымачиванию гор соломок или катанию с горки на нём, лежал состоящий из слоёв тумана неживой человек.

– Галло, – шепнул Паж, представляя их, – Великого Моря.

И кашлянул, смутившись: с чего вдруг шептаться? Голос как-то сам.

Сумасшедшей красоты видение в багровых всполохах сидело на фоне... Скромная и хрупкая, как девочка, спокойная и прямая, как смерть.

Халиль, гораздо более странный тут, чем ядовитые тени, не разделял восхищение Чумы. Ютился поодаль, очочки на ворот повесив, не смея чашку пригубить. Хотя налили ему совершенно другое. Изредка вскидывал чернейшие, звёздной ночью полные, глаза на Женщину в Красном...

А Чума, за порог ступив, от её истинной красоты, от скорбного, суховатого, потустороннего лица не отрывался...

Мадлен бы понравилось, этаких привечают в Гала-Галло! Как ни умны, как ни проницательны старейшины закрытого клуба, не без слабостей и они! Честолюбие подталкивало лучшим охотникам, независимым отказать, а принять льстеца, почитателя. Так вырождаются закрытые сообщества.

Вели светскую беседу...

Тема соответствующая моменту. Кто, как ни галло может о ней подробно, живописно рассказать.

– Островки цветущие... – так начала рассказ, мечтательно, негромко. – Если б не толща воды вместо неба, летних пустошей пейзаж.

Окраины ледяного ада Морских Собак, как правило, океанские цветники. Насквозь не просматриваются. Без течений, без теней. Штиль душный, глубоководный, как перед грозой.

Чистая Вода забвения неукротимо триллионы лет спорит с водой кратчайших Свободных Впечатлений, производя стужу, которой нет подходящих слов. Цифр, эпитетов... Кардиналы немногие из теней, способных обитать подле неё.

В этих адских местах обсидиановая порода земных недр выходит непосредственно в океан, и Чистая Вода забвенья бьёт ключом не разбавленная, порождая лёд и ад, пытаясь разбить кратчайшие Свободные Впечатления, производя лютый холод.

По ошибке заплыв в такое место, вплыть из него столь же сложно, сколь из кардинала. Требуется неимоверное усилие воли, потому что здесь любое движение тела и мысли удваивает боль.

Те существа, которые всё же выплыли из ледяного ада, уже не избавятся от привычки плыть по прямой, от тенденции брать на старте максимальную скорость. Они слишком долго и страстно взращивали такой рывок. Не вернётся и чуткость к течениям, к глубинам. Собакам всё равно.

Как тип демонов, они исходно порождены не своей волей или паникой, а особенностями поймавших собаку мест: адов и крыльев кардинала. Исходно – не злонамеренностью собратьев. Уже после, наблюдая, соотнося, полудемоны обнаружили, что за Морской Собакой удобно плыть. Сообразили, что их можно самим делать, загоняя в ловушки. Из кардинала хуже получается, слабей сила рывка, глубже последствия травматичной длительной компрессии. Зато если поместить кардинала в адскую область, выгода двойная: створки несколько защищают от холодной воды, а вода препятствует чрезмерному сжатию. Ад растягивается на годы, собака, вышедшая их него, будет крепкой, будет долго служить. И рывок у такой собаки сверхъестественной силы! Почему? Она годы наблюдала вдали горизонт спасения: луковые соцветия над островками стелющейся иссиня-изумрудной зелени... Пучки луковых стрелок... Каждый день равен году.

Собака наблюдала не тени, не галлюцинации, не скрытую механику, разбросанная с умыслом на дне, а настоящие растения: цветы-метаморфозы.

Блистательные плоды дроидской селекции выжили на океанском дне в узких пределах: возле ледяных адов. Близ тёплых источников, на отмелях, на обычном дне не прижились.

Тёплые источники адам Морских Собак, как явление и как уголок природы, противопоставлены. Затишья вокруг нет, но нет и крупных течений. Водоворотики слабые, щекотные.

Да это никакие и не источники. Это пути, которыми Свободные Впечатления, воссоздавшись до связных, всплывают на поверхность, чтоб оттуда испариться, стать облачными хранилищами.

Местонахождение тёплых «атласных лент» непостоянно. Лента может виться с огромной глубины пять минут и прерваться внезапно. А может на отмели испаряться сто лет подряд. Чудовища Моря ленты обожают, несмотря даже на то, что прямое тепло им вредит. Обожали б и люди, но – занято...

Ныряльщики, такие как Мурена и Паж, делят с чудовищами атласные заводи. Не редко, что и мирно делят, а, казалось бы – какой шанс для охоты! – в тепле побыть и тёпленького попить.

Изумруд, когда Селена хотела в атлас завернуться, отыскивал ближайшую ленту и разгонял всех на километры вокруг. «Чёрный Господин», «Злой Владыка»... Его прозвища имелись, кажется, даже на языке теней, не имеющих не только языка, но и головы! Наученная дрожь, по которой ориентировались и другие тени: туда не заплывать, там «Чёрный Владыка», погибельное зло.

Хорошие, всем желанные атласные ленты... Однако, такого явления, как цветы-метаморфозы вокруг не плавало, не цвело. Они вообще не плавают, им требуется опора. Земля Собственного Мира... Сырая континентальная земля... А таковая имелась в лишь в Архи-Саду, где Пта начинал адаптировать первую вынесенную метаморфозу. Подходит и дно Великого Моря.

Цветку-метаморфозе желательны резко контрастные «метеоусловия». Дроиды выводили их не в лучшие времена: погода катастроф, широчайшее распространение общественных и личных климатических дроидов. Не время для клумб.

Метаморфозы оказались приспособлены к пограничным условиям лучше, чем к усреднённым. В противном случае фазы их удлинялись неравномерно, сменялись прыжками, растение гибло, не замкнув положенный цикл развития. Вокруг собачьих адов условия идеальные, а во второй фазе, производящей опоры, разбрасывающей усы, цветок может самостоятельно перебираться, куда ему надо.

Ночь темнее всего перед рассветом... Касательно ада Морских Собак, обратное верно: ярче всего светится вывеска над вратами в ад.

Цветник глубоководный...

Фиолетовый, цветущий шарами лук, на фоне обсидиановой черноты лучится янтарным светом... В песке, в плетистой травяной подстилке россыпи симбионтов - мелочёвка белых звёздочек... На рябиново-зелёных плетях теряются граммофоны следующей фазы, дудочки, маленькие раструбы... При отсутствии деревьев плети стелются, напрасно завивая усы... Найдя светлый остов каменного дерева, увивают, даруя ему видимость буйной лиственной жизни... Тишина... Душный штиль...

С опасностью этого предгрозового пейзажа в Великом Море не сравнится ничто.

Достаточно демону плавником повести и вылететь чуть дальше, чем рассчитывал, как его окутает глубочайшая фиолетовая тьма. В обратную сторону ад плохо просматривается. Его пронзает лишь янтарный свет луковых соцветий. Настолько холодно, что свет обжигает, клеймит узором стремительно распускающейся листвы, когда цветок-метаморфоза проходит быстрые стадии.

– А ниже? – спрашивал Чума галло.

– Нельзя нырнуть с подбрюшья Великого Моря ещё глубже его, в снегопад, – отвечала она.

– Почему?

Этого галло не знает, в кругу морских существ не принято болтать о том, чего не знаешь.

В самом деле, почему? Чтобы не нарушить инкубатора? Да нет, чего там нарушать, миллиарды снежинок притянуться всё равно, а пока процесс не закончен, тот, с кем он происходит, нематериален. Ему не повредишь.

Затем не нырнуть, что падающие снежинки «комплектных» Впечатлений, то есть, больших, чем свободные, но меньших, чем связные, в такой кристаллической форме и в такой атмосфере через некоторое время, поспорив с дроидами регенерации, начнут заполнять в человеке базовую схему, неизрасходованную часть. Заполнять, но не преобразовываться, вытеснять имеющееся, уничтожать настоящую память, вкладывая новое содержимое.

Для дроида приблизительно такое называется обнулением и насильственным установлением вектора. Человек вынырнул бы с фрагментарной, целиком искусственной памятью. То, что для Восходящего становилось тенденциями характера, для живого человека образует фальшивые воспоминания.

Почему «бы»? Потому что он не вынырнет. Близость Юлы притягивает, усыпляет, растворяет в себе, превращает в Пух Рассеяния. «Что хорошего в прошлой жизни? Чего ценного осталось наверху?»

А если и было и осталось, Царь-на-Троне может разыскать в Заснеженной Степи и вынести оттуда, никто, кроме него.

Есть и такой момент... Снежинки преобразуются, как следует, по базовой схеме в дефектах тела. Положим, Чудовище Моря нырнуло в снегопад. Вместо рук у него тени-плавники. Когда вынырнет, будут и руки и плавники.

Напрашивается вопрос: а если нырнёт человек без обеих рук? Травма была. Да, тогда вынырнет с руками, нормального размера. Снежинки сработают как регенерация. Если поспешит, точно выберет момент, не задержится лишку, его память останется при нём.

А что если повреждено более половины тела? Ведь известно, что дроиды регенерации останавливаются, не видя схемы, хранящейся в виде двух половин. Снежинкам всё равно.

Получается, на свете существует место, где погибшие от насильственной смерти могли бы обрести спасение, но дроиды закрыли его? Получается так.

В песне одной поётся, что дроидов позволения не спрашивая, на волне Юлы, оседлав её, достиг заснеженной степи Юноша Кит.

Не все дроиды согласны с тронами, закрывшими путь в Снегопад. Но кто в силах противостоять тронам? Да и кто может находиться в Великом Море, не говоря, своевольничать там? Разве что, Троп.

Паж и его осведомлённость в морском неизвестны Котиничке, и сам он неизвестен. Галло намеревалась развлечься, без вмешательства просмотрев его рисковую целительскую попытку, но тронутая восхищённым взглядом незнакомца, надумала при надобности помочь. Одобрительно отметила про себя, что Паж не имел в виду под лекарством лакомство ача. При двух посторонних людях, они к туманному блюду вовсе не прикасались, будто он украшение или поверженный чей-то враг. Чума зван ради бабочки-кардинала...

Паж начал спутанные комментарии, в которых чёрт морской ногу сломит, ища, где на вопрос проливается свет, Чума перебил:

– Док, я согласен, я вижу, док, мне нечего терять, док... Не получится, заранее говорю: признателен за попытку, док, и заранее – прощай.

– Чума, ты хоть выслушай меня, а?

– Я слушаю.

– Помнишь, как ногти красили? Так вот, это была полная фигня. Из кардинальских створок, ты выйдешь, ты точно выйдешь, это я обещаю. Крепче лака будешь. Не на то время, что лак держится. Понимаешь?

– Понимаю...

Галло улыбнулась:

– Мема всё зазывала меня в Шаманию, а я всё отнекивалась. Зря... Вкусные каштаны, бесстрашные парни...

– Зря... – прошептал Чума и утонул в её потустороннем, скорбном, циничном взгляде.

Умывшись пустыми руками, Паж сделал попытку всё же завладеть его вниманием:

– Что ты понял?

– Всё. Там больно, там опасно, я могу не выжить.

– Нет! Там жутко больно, там жутко опасно, я точно вытащу тебя, но ты точно не выживешь! Чума, я вытащу тебя на какую-то часть мёртвым. На твёрдую часть! Не прежним! Отчасти таким, как он, – Паж кивнул вниз, на блюдо, на туманное тело. – Мёртвым и для деградации, и для регенерации. Как ты и хотел...

Последнее пробормотал скороговоркой, всё равно его не слушали.

– Я согласен, док, я всё понял, док, я ничего не теряю, док, – Чума улыбнулся прояснившимся взглядом, улыбкой, предназначавшейся не ему. – А могу я после этого уйти в океан?

– Собакой, – улыбнувшись, мягко пропела Котиничка.

– Это означает «нет» – сказал Паж. – Как "нет" переводится «собака» с морского эсперанто.

– Не сердись, друг Надира, – сказала галло, – это была шутка. Я укрощу кардинала немного сейчас. Для друга друга Надира. Разведу створки. Бабочка не затронет головы.

– Благодарю, госпожа Великого Моря.

Котиничка попросила ещё чашку простого связного Впечатления у Буро и пошептала над ней. Побрызгала на кардинала.

Паж пересел так, чтоб Халиль оказался за его спиной, а Чума прямо между ним и тенью. Биг-Буро тоже заслонил Халиля по знаку Пажа, прихлёбывая из рога ача, тщательно контролируя лицо от посторонних выражений... Не удержался. То, что предстоит им долго, а экстра-дженераль – простёрт на блюде, плещется, испаряется...

Жуткая бабочка цвета грязно-оранжевой тучи распахнула крылья широко в линию, в одну плоскость. Тела меж ними не было, разумеется, ущелье, проход. Для одного человека.

Было видно, как тяжело тени это положение держать, как дёргается, как хочет свести, захлопнуть. Рисунок проступил. Два верхних пятна подобны рисункам в тире: малиновые круги, серые, узкие сектора чередуются, светлей, темней.

Малиновые кольца не статичны, он текут в центр мишени. Кто угодно понял бы, что так, таким нервным сужением, сжимается голодная пасть. Собственное ускорение обгоняло их, вырисовывались зубцы. Слышно, как наименьшие круги раз за разом пропадают в центральной точке тира со скрежетом, со скрипом зубов. Для стоящего человека как раз на уровне головы.

Галло ещё пошептала, ещё побрызгала... И эти узоры пропали! Разбежались, поменяв направление, наружу и пропали совсем!

Нижние остались...

Нижние узоры на крыльях кардинала подозрительно напоминали фигуры людей. Серые. Расплывшиеся, контурные, сглаженные... Неопределённо экспрессивные. Словно бегут в разрыв между крыльями.

Да, у них не было голов. Головы приходились бы на уровень верхних, пропавших пятен. Вместо них, до границы крыла мелькают, мигрируют треугольники. Оранжево-серое, серое, малиновое, отвратительно... Грязно-оранжевый кардинал тосковал по своему настоящему магическому цвету: финальному синему, отнятому колдовством галло. Рвался из-под её власти, трясясь с каждой минутой сильнее. Сейчас потемнеет и кинется, на всех разом. Позовёт, вберёт, заблудившейся в чёрном, финальной синевой горячего цвета...

«Я не зашёл бы, – сразу подумал Паж. – Уж лучше по колено в воде светлячком тузика манить».

Не зашёл бы? Когда прямо сейчас пообещал и намеревался? Это не в счёт. Шаманийское братство. Что требуется для брата по лунному кругу, Паж не учитывал в категориях: боюсь – не боюсь, хочу – не хочу.

Котиничка дула на воду и брызгала. Она явно играла. Ей было интересно, сколько удержит разъярённую тень на суше, в тумане.

Кардинал чуял присутствие двух неморских людей, тёплых.

– Кто стал собакой, – напевая, рассказывала она, их серые руки лижет... Кто умер, пополам разорвётся... Малиновым склоном, правая часть правым, левая часть левым, им под ноги стечёт... И сойдётся обратно: левое с правым, правое с левым... Кому выжить - насквозь кардинала пройдёт...

Её смех был мелодичен у дроида и хрипловат как у Мадлен.

«Пройдёт насквозь», действительно смешно.

– Ммм, вы не думайте, – внезапно решила объясниться галло Великого Моря, – это ослабляет кардинала, что распаляет его. Выглядит бррр... Как ему и выглядеть, если ему плохо. В принципе, можно начинать.

Паж сказал:

– Чума, ещё одно. Ты, наверное, я уверен, ты по каштану судишь, но то ж – не то... Смотри, вникни: не то. Не отбивает мозгов. Сохраняет. Видишь, чувствуешь. Понял?

Без того косноязычный, напротив кардинала Паж побил все свои рекорды.

Галло без труда поняла, что он имеет в виду, и подтвердила:

– Суть кардиналов собачьих именно в этом. Чума, шаманиец, твой док хочет сказать, что кардинал не каштан, на Впечатление, не пропустит тебя сквозь ад в мир грёз. В его створках не теряют сознания. Док просит тебя это учесть, и, видимо, повторить согласие. Или передумать... Я могу уничтожить кардинала, – она усмехнулась, – одним плевком. Но вместе с тем, кто между створками. Пока ты там, вы с тенью – одно. Так что нужно именно выйти, вытолкнуть.

Паж покивал:

– Госпожа почтенная и могущественная, присоединяюсь к приглашениям Мемы. Приходи в Шаманию, – он зыркнул на Чуму. – Тебя слушают!..

– Спасибо, спасибо. Я подумаю.

Чума не ждал больше. Он встал и шагнул между трясущихся крыльев. И пошёл... На месте оставаясь, шагая широко.

Это скоро закончилось. Крылья начали смыкаться.

Серые руки потянулись к нему, обвили, потянули... В горизонтальном положении, как в толще океанской, Чума словно плыл и попался. Увяз, глядя на выход, от него в недостижимом шаге...

Сначала человек...

Через минуту – размытое пятно...

Через две – кокон, непрерывно уплотняющийся...

Крылья, пытаясь сомкнуться, выпускали липкое что-то от одного к другому, тонкое, тягучее, и крутящееся. Гало считала секунды... Брови её удивлённо и уважительно поднялись... «Мема зря не болтает. Шаманиец...»

Едва успела подумать, небо над Южным Рынком, туман до облачных куп, разодрал в клочья запредельный людскому крик.

02.27

Крик затих, превратился в щёлкающие вспышки звука, плотные, как слои на блюде, мешавшие и разговаривать и молчать, хотя были тихи.

Они внушали напряжённое ожидание, что с минуты на минуту, вот-вот... На следующем щелчке кардинал сомкнётся. Перекусит, раздавит.

Или же разойдётся, выпуская накопившийся крик, превосходящий в тысячу раз, взрезающий грудь, останавливающий Огненный Круг.

Буро помолчал, слушая щелчки, и спросил:

– Коти, а на что, вообще-то, по времени ориентироваться?

– А как всегда. На глазные тигели, на веки. Не вставай, Надир, отсюда увидим. Где нет голов, там сейчас две его отразятся... Посинеют, тогда.

Халиль опрокинул в рот чашку.

Забывшись, Буро набрал для него дженераль, и он был выпит, как чистая вода.

Паж тоже считал секунды. Просто так.

– Сыграем во что-нибудь? – предложила галло. – Обсудим Гранд Падре...

– Значит в марблс?

Галло застенчиво пожала плечами:

– Подходит по теме. Да вы обставите меня, я плохо играю! Надир, будь великодушен, я прошу форы!

Паж сказал, не переставая считать:

– Здесь все плохо играют. Сыграем, почтенная госпожа Великого Моря на твой визит к Шамаш?

– Плохо играют, да хорошо ставят? А если я вровень с тебя потребую?

Паж сбился со счёта:

– Можно сделать ему легче?!

– Можно, – бесстрастно ответила галло, – однако... Тяжелей – безопасней, легче – рисковей. Я в общей сложности стаю, упряжки три собак, за такими манипуляциями потеряла, оптимальную степень подбирая. Ты ему док? Прими решение.

– Чуть-чуть...

Галло подула на остатки воды, и та осталась ледышкой в её пальцах. Остальные знали, как катаются они, а Халилю было суждено впервые увидеть приготовление коктейльной марблс.

Прислонив к Огненному Кругу, галло катала лёд против его хода по резким, как бенгальские огни, вспышкам огоньков.

Буро тяжёлыми веками прикрыл миндалины глаз. Халиль рукой. Паж не отреагировал.

Женщина в Красном... Теперь она разбрасывала зарево достаточное, чтоб просветить насквозь бездну у Синих Скал до заснеженной степи, до подбрюшья Великого Моря. Вода сочилась по ней, из глаз, с макушки, из-под ногтей красными огоньками. Все огоньки доставались шарику льда. Лицо на йоту не изменилось, сосредоточенность между бровей, тигели век синели...

– Чуть-чуть, – задумчиво повторила она ровным голосом, – примерно так и будет чуть-чуть...

Отняла руку, подула на шарик и бросила в ущелье крыльев кардинала. Бабочку тряхнуло, ущелье разошлось на ладонь.

Буро выдохнул. Щелчки стали реже.

Паж встал, поклонился галло и сказал:

– Я твой слуга.

– Не за что. Так на визит к вам? Я не могу, шаманиец. То есть могу... Но я... Но я никогда не прилечу. Я видела ваше облако. Снаружи. С Мемой, со спины дракона её. Я слышала о нём многое...

Котиничка устремила взгляд поверх кардинала, в сгущающуюся под сводами темень.

– Когда-то очень давно, шаманиец, я сама попалась кардиналу, покрупнее, чем этот раз в пять, и Царь-на-Троне показал мне своё прекрасное лицо. Я увидела спасение... Будущее, спасение. Всё сразу... У меня ведь статус, дроидский, у меня связь с первой расой... Я увидела всё, кроме своей смерти. Не её... А я так ждала её, так мечтала о ней... Так разозлилась... На дроида. На кардинала. Я, Паж, в то время очень хотела знать, сколько мне ещё ждать?! Сколько можно?! А фигушки... Разозлилась. Сильно. Не знаю, что это было, Паж, но кардинал разорвался, в клочья. Как в нём разрывает не вовремя вытащенных собак. А за лохмотьями снаружи увидела... Ты ведь тоже видел его, да? Белый Дракон летит над фиолетовой бездной, белые крылья - отрогами гор, нет окончанья крыла... Он не замечает тебя, но вот-вот заметит... Да, понимаешь, да? Он удалялся... Улетал... В профиль. Он всегда в профиль.

Буро прервал её шёпот своим трубным голосом:

– Коти, это гимн Тропу? Мы предпочитаем гимны Аволь.

– А откуда мы, Надир, знаем, что это Троп? И кто такой Троп? Откуда это имя, откуда мы знаем его? Не приближается, не удаляется... Всегда на шаг, на миг от...

– Ты была насквозь отравлена, Коти, это морок. Троп, это подводный морок.

– Да! И в этом мороке я увидела... Увидела... Над его хребтом облако Шамании. Троп нёс её и улетал в неё... В океане он меня не настигнет! Не найдёт! Он... Он настигнет меня в Шамании... Троп прозревает в Шамании... Орлиный глаз, орлиный профиль... Паж, друг Надира, я – трусиха, за раму вашего облачного рынка я не ступлю.

«Дженераль бреда, – подумал Паж. – Троп в Шамании? Квинтэссенция несочетаемого».

Верхние части крыльев чудовищной бабочки снова имели пятна. Два отражения бледного, размытого, неузнаваемого лица. Определённо – синие веки.

– Время, – сказала галло. – От сих до сих, в течение получаса.

Паж уже стоял на ногах.

– Замечу, – добавила она, – двух попыток быть не может. Я не встречала тебя в Великом Море, но вижу, что ты изрядный ныряльщик, и всё понимаешь сам. Потому, ради очистки совести: я вас двоих вытащу только мёртвыми. Не как ты сказал ему, а полностью. Вытащу, но кусками.

Паж кивнул и собрался.

Кардинал исчез, исчез брат, шаманиец, кокон в промежутке крыльев. Остался лишь сам промежуток. Выход.

Не вход, сразу – выход. Паж представил себя выбрасывающимся наружу. Представил, как пружина уходит в рывок. Представил себя брошенной медянкой отододи. Препятствий нет, есть лишь цель, и она с другой стороны ущелья.

«Насквозь. Одним броском насквозь».

Каждую их этих мыслей галло одобрила бы.

Прыгнул.

Там был оглушительный свит, перемешанный с оглушительным криком. Больше ничего.

Когда они выкатились, Чума был в полном сознании с заиндевелым, прояснившимся, хоть и не человеческого цвета лицом, но главное – с горящими живыми глазами. Словно с горки скатился в игровом ряду, а не совершил прогулку к положению Морской Собаки! Довольный такой!

Не действие яда проявилось в глазах. То есть его, но побочное. Чуму сильно тряхнуло и оживило. Отбросило по времени назад, туда, где есть место надежде и удивлению. Физически выгоды: крепость, стабильность в силах, в настроении, это он оценит после.

Технически грубоватое примитивное это исцеление нетрудно понять.

На тонкую работу дроидской регенерации оно не похоже, а похоже на упорядочивание вслепую. Как верхом если несут ягоды из Собственного Мира, доносят меньше, чем собрали в Саду. Они утрясаются, оптимально ложась, но и сминаясь при этом.

Попавшегося человека крылья-створки на макро-уровне давят, смыкаясь, на микро пытаются разорвать. Это движение пронизывает тело, растягивает в стороны. Одновременно, сознание пленника тянет его вперёд, к просвету, и растягивает вдоль. Образовавшийся крест напряжений грубо упорядочивает потоки воды-огоньков. Усиливает крупные, за счёт мелких, тело становится крепче, ум – грубей.

Ничего самостоятельно не сплавивший тигелем, Чума позеленеть не мог. Но печать моря осталась. Цвет, пребывавший в разводах на лице Докстри, не морской, а шаманийский, предсветлячковый распределился по щекам как тон заиндевевшей сливы. Потусторонний, ровный. Необычайный, сиреневатый румянец.

Котиничка вдохнула новую жизнь в того, кто вопреки утешениям Пажа, мог сделаться безобидным светлячком со дня на день... Оживила и выпустила его как бабочку-кардинала порхать рынками неба и земли. С растрёпанными космами, прекратившими выпадать, с чумой в зрачках, с булавкой в виде косы на плече, блестящей, словно кардинал её заодно начистил и заточил.

Дикими от перенесённого, преданными глазами снизу вверх глядя, Чума поблагодарил галло, охотно протянувшую навстречу его неуверенному жесту тонкие, аристократичные руки...

Преклонив колено, Чума выразил благодарность док-шамаш, доку для всей Шамании.

И задал вопрос, от которого обалдели все разом. Ведь не слышал он их! Из недр кардинала не мог слышать!

– Док-шамаш, а летал ли когда-нибудь за рамой, прямо в Шамании, внутри, над городами, над светлячковыми бродами, над полночной степью в пору тюльпанов, над лунным кругом, и бубнами какой-нибудь дракон? Огромный Белый Дракон?

Пришла галло за невеликой надобностью. Обговорить: что если поддержать какой-то морской добавкой ведьмино варево Мемы?

Женщина в Красном обладала, проистекающими из местонахождения, обширными знаниями про яды. Но – про сильные, предельно сильные, парализующие, быстрые яды. Про оливки меньше, про мороки, пьянящие яды почти ничего. Там это не нужно. Да и не против людей её познания.

Много ли гонщиков, драчунов падает в море? К тому же они слабы.

Морских Собак тоже не из людей в основном делают, из чудовищ невменяемой стадии, которых в родники, в крылья кардиналов удаётся заманить, загнать. Делают из крупных теней, имеющих «тревожность», чёткую полярность: хватать – спасаться. Тени, которым неведом страх, не подходят.

Варево Мемы должно быть прозрачнее, чем туман, должно неуловимо опуститься на безобманное поле Гранд Падре. Маскирующий себя, дурманящий публику аспект требуется.

Встречаясь редко, Котиничка, технарь Великого Моря, и Мема, технарь земли, сохранили между собой вполне нормальные отношения. В закрытом Галла-Гало не успели друг дружке осточертеть. Ну, интересы в области превращений общие, обе не чистые хозяйки давно, а взмахом левой руки в Собственном Мире делается то, что не сплавит тигель Огненного Круга, не выдаст модулятор.

Биг-Буро сказал сразу:

– Коти, я тебя огорчу. Моё мнение такое, что нет. Небо и Море! Да, изгнанническая присказка. Не ругаются они тем, что в море, и не благословляют тем, что в небе. Дроидским... Имеют обиду к тому... Хищник воскликнет: дроидский свет ненарушимый! А изгнанник воскликнет – непреклонный... Да, я к чему... Небо и море, несродство между собой имеют, ощущаемое независимо от дозы. И я, Коти, не раз замечал, чем доза меньше, тем большая тревога отражается на лице у выпившего, – у понюхавшего! – оливку. Халиль должен знать. Подтверди?

Халиль кивнул:

– Уж если подсовывать, то намешай всего с чёртом лысым погуще! Так может прокатить. А если в чистую воду из миров каплю, скатившуюся по льду глубоководному капнуть, она там горит как фонарь ночной на Краснобае! Сильно ощущается.

– Примерно такого ответа я и ждала.

Халиль говорил, уставившись в пол, где соляным контуром высохшим осталась хризантема некогда поймавшая его... Тень высохла, а полоска зрачка всё бегала, всё искала его, глядя с утоптанной земли.

Остаток ночи прошёл за теоретическими выкладками на тему, почему тени таковы, каковы они есть.

Биг-Буро под влиянием Амиго, подумывал это записать. Когда сам разберётся вполне.

Ведь и слов-то, терминологии не имелось. Человеческое эсперанто близко к дроидскому, отличаясь обилием терминов в одних областях и недостатком в других. Великое Море не рассуждает. Оно вздыхает косяками теней ро, оно шипит и бормочет в прибое, оно кричит. Без слов. Как Чума между створок кардинала.

А ещё, как только предоставляется возможность, оно выходит из берегов. И самые лёгкие, самые мобильные его части выходят с ранними туманами. Можно сказать, каждую ночь океан прокатывается по Морской Звезде, как волна по палубе корабля, за исключением Архи-Сада на возвышенности в центре материка.

Тени же в этом тумане многочисленны и однообразны. Почему? Почему такими их создают чудовища, не сговариваясь. Бессознательно. Потому что – мало мозгов. И времени ничтожно мало. На осознанное созидание не хватает, на удержание тоже. А на то чтоб не допускать к Огненному Кругу противостоящих Впечатлений не хватает выдержки.

Из тумана и выходит эта порода, «шагалки». В толкающий импульс превратилась пара сплавленных противоположных Впечатлений. Тень на лапках – уже усложнённая тень. Нижний порог – эти «землемерки», разнообразные тридакны. Мягкие, без укреплённой раковины, если других теней не сумели сожрать, переработать в тень тела. Вряд ли успеют. Недолговечные, они – растягивающаяся землемерка, прыгающая, катящаяся, действительно «тень», сгущение темноты. Ходячий рот. Тень может таким способом бежать или хватать. По характеру предпочтений они и делятся на два этих типа.

Бутон-биг-Надир проявил незаурядную широту взгляда, в единой системе сведя теней и дроидов. Правда, людей исключив. Ради наглядности и простоты. Про дроидов понарассказывал, владыки Сад его собственный сад посетивший некогда, Амиго. Между делом, когда о Марике рассказывал. С Густавом не говорили, ни полслова. Второстепенные детали дроидской сферы запали, на досуге Буро осмыслял их.

– Что значит жить? – вопрошал он. – Жить значит присваивать. Возьмём для примера два типа существ, которые, оу, ха-ха, как раз и не живут! В нашем понимании. Теней и дроидов. Но сначала: что значит присваивать, как? Либо охватив снаружи, либо вторгшись изнутри. А дальше? А дальше либо переварив и усвоив частями, либо целиком оставив себе. Как питающую воду связных Впечатлений, или как присущую тень.

Он выглядывал за полог и указывал на сокращающееся рывками нечто в тумане.

– Как думаете, Халиль, Чума, эта, ускакавшая от Великого Моря, финтифлюшка скорее проглотит наступившего на неё или в пятку вопьётся сверлом?

Халиль, не далее как этим вечером на такое и наступивший, поперхнулся, а Чума ответил:

– Куда ей проглотить, когда мала?

– Правильно. Оттого в большинстве своём они ядовиты. Шанс проникнуть внутрь человека, переварить его изнутри. И там себя заново выстроить. Халиль, не бледней, от намерения до реализации тут, оу, ха-ха... Куда ей, она мала и безмозгла. Порой организм сам справляется с подобной неприятностью. Вот... А крупные, громадные тени Великого Моря, Морские Гиганты... Они тоже безмозглы, но так пассивны, что в их нутре можно пребывать без опаски длительное время. День, два... Безопасней, чем снаружи! Однако затем... Когда тупая громада определиться... Оу, ам тебя! Так, Коти?

– Так, Надир. По характеру движения их можно распознать, на материк выползших. Те, что двигаются, будто выстреливая себя, имеют задаток порождения ядовитых шипов. Те, что перекатываются, имеют склонность в объёме расти. Если на такую наступил, куснёт сильнее, но не отравит. Может стопу откусить. Но, Надир, в чём же симметричны им дроиды?

– Во всём, смотри. И они стремятся присвоить нас каким-то из этих двух способов. Мы – полудроиды, так?

– Так, Надир.

– Это их способ раз. Они часть нас давным-давно, навсегда внутри. Облачные миры ими задуманы и поддерживаются, так?

– И это, Надир, их способ два, мы у них давно и навсегда внутри?

– Не я, конечно, я изгнанник, но да, именно так.

Халиль заметил:

– Теням мы нужны частями, а дроидам целиком.

– Да, в этом разница. Но в чём ещё? Я затрудняюсь сказать...

– Но это достаточно большая разница!

Буро добавил со слов Амиго:

– Я слышал, что и между собой они в сходных отношениях. Называют это образованием семейств, вхождением в семейства. Что сохраняют при всякой возможности друг друга, семейство и любую информацию.

– И это так, Коти?

– Да, но их упаковку информации от уничтожения бывает сложно отличить!

Паж усмехнулся:

– Теням частями, дроидам целиком... А люди людям?

Чума, Халиль и Котиничка ответили одновременно:

– Кусками, – Чума.

– Целиком! – Халиль и Котиничка.

Удивились, Халиль особенно. Рассмеялись.

– Для превращения, – пояснила галло, – нужен живой человек, целиком. А ты как считаешь, провокатор, Надир?

Буро потёр переносицу, заслоняя улыбку, и прогудел:

– А я считаю, без разницы.

– Но мы не об этом, – понимающе покосилась на блюдо галло.

– И я не об этом. Коти, в твоём ли, – закройте ушки, ребята, – роге человек оказался, или, ха-ха-оу, на твоём цокки-роге, или в твоём Собственном Мире... На острие ли пирамидки... В твоей власти, в твоём услужении... Ты думаешь уже не о нём, правда? Отчасти, краем глаза, правда? Поглядываешь уже куда? А?.. Да в сторону тех, кто пока не твои! Пока гуляют... Плавают, гуляют... Увы и ах, оу!.. Как ни хороша добыча, сколь дорого бы не встала тебе удавшаяся охота... Увы, оу... Она завершена. Не всё ли равно, без разницы, я так и сказал. Хоть к демонам, хоть к дроидам нас отнеси, мы будем продолжать охоту.

Ранним утром, проводив Халиля, не попался бы снова, обогащённый познаниями, Паж выразил своё удивление Чуме.

Он ждал по выходе того из кардинала проклятий, возможно, упрёков, долгого периода восстановления. Никак не оживления, сливовых, изморозью помолодевших щёк. Неужели жуть этой тени преувеличена? Сам-то, хвала Лакричной Аволь, не попадался, миновало его.

– Нееет! – воскликнул Чума, на всю ширь ряда раскидывая руки. – Дооок! Я не знать, не знал, каково там будет, лишь потому и шагнул! Ооо!.. О каких преувеличениях речь! Без преувеличения!

– Чум, ты же видел... И слышал? Чего ж ты пошёл?

– Так я доверяю тебе, док! Как иначе? Не для того ты меня среди ночи выхлопал из Собственного Мира, чтоб монстра покормить!

– А вдруг не монстра, вдруг - галло?

– А если тебе надо, док-шамаш, так и обоим вам на здоровье! В конце концов, тебе видней.

– Ну, что светлячком лучше быть, это мне с другой стороны видно! А тебе – нет! Про это бы так не сказал.

– Да я ж так и сказал! Ты же знал сразу, а я доверяю тебе.

– К тому же облаку прилетели, – Паж вздохнул. – И что будет, когда придёт пора повторить? Опять пойдёшь в кардинала?

– Была бы возможность!

– Ты противоречишь себе в двух словах!

– Нет, Паж, галло сказала мне: «Не тот вышел сегодня, не тот зайдёт завтра». Как сегодня не будет... Хотя, мотылёк – адские челюсти, ач-ча!

– Ох, будет возможность... Чума, ты понимаешь, что галло Великого Моря попросту приготовит себе из тебя собаку? Последовательно?

Чума покосился на его, почесался, шею потёр, разбрасывая пряди дугами вздыбленных волос...

И признался:

– Ну, как бы да... Мы как бы... Договорились.

– О, нет!..

– Док, каждому своё. Я не хочу светлячком. Галло прекрасна. Я хочу собакой.

– О, нет.

– Слушай, Чума, а почему ты про дракона-то заговорил? Ведь ни мыслей, ни глюков не помещается в створках кардинала. Неужели ты увидел что-то в мороке? В коктейльной конфетке её?

– Какое там! Какую конфету? Не знаю, док... Я вспомнил, когда чуть створки чуть разошлись... Я вспомнил, как... Бросишь каштан - и Шамаш улыбается, как жернова чуть разошлись... Так улыбается, как будто створки на сердце раскрылись... А за ними Шамания и огромный Белый Дракон... Летит... Над Шамаш, под Шамаш... Несёт её на хребте. Она улыбается, а он летит... Не двигаясь. Крылья расправлены, морда орлиная... Лишнее для такого – крыльями махать.

– Он страшный, – мимоходом спросил Паж, – что и говорить о нём, нет силы?

– Мало-мальски не страшный... Я неудачно выразился?.. Он был, ну, не вместе, но рядом, в общности некой с Шамаш... А как можно не доверять ей? Кому, если не ей и не тебе?..

Всё совпало, что о Тропе Паж знал. Кроме главного: страшен этот дракон, непереносимо, до онемения. Ожидая голос его услышать, взгляд его повстречать, сходишь с ума. Сам в створки крыльев кардинала нырнёшь, как глупая тень в расщелину скальную, сочащуюся гибельной для неё Чистой Водой забвения, от большой тени спасаясь. Нырнёшь, чтобы только избежать его взгляда, его заранее невообразимого окрика.

– Отнюдь не обыкновенное это дело, Чума... Если и морок, тоже необыкновенный. Замечал, что и снов почти не видишь у нас? – Паж сменил тон. – Тузика он ждал!.. Уши мои пожалей: собакой моря, а не светлячком... Сам ты и получишься тузик, так что ли?!

– Тузик не собака, док! Тем более не морская! Тузик большеголовый криволапый... Ач-ча, я не знаю кто! Ужас!

– Тоже видел?.. – прищурился Паж.

– Нет, док... Док-шамаш, не хочу светлячком. Не хочу манить его... И да, вот как последний трус я, что именно: не хочу и знать, почему они все его манят. Зачем зовут к себе? И те, что горят, и те, что мнятся из каштанов. Мне не интересно! Я к красивой галло хочу. Пусть запряжёт и один раз прокатится.

– Собака ты, собака... Одумаешься, надеюсь. Ещё сам будешь кому-то док...

02.28

Последний оракул Буро явно не к нему относился, чем и огорчил безмерно. Встревожил.

Человек, ради его оракула окунувший в недра вирту свою руку, прежде не искавшую оракула, а именно – Каури, раскрыл шёлковые страницы тяжёлого как диван тома на месте, где оказалась открытка. Тоже вирту, с движением. Совпадение столь маловероятное, что текст на страницах Биг-Буро проигнорировал.

Открытка реагировала не на касание, а на глаза перед ней, на моргание глаз. Двухчастная банальная красивость.

Обнаружив, что на неё смотрят, открытка предъявляла пейзаж в голубых тонах: небо и море. «Небо и море!» – прошептал Буро изгнанническое восклицание.

Голубизна, разделённая горизонтальной волнистой чертой, оживала. Стебель тянулся, поднимая бутон, раскрывшийся по мере вознесения. Когда взмывал над водой, лепестки его оказывались бессчётны, цветок становился солнцем.

При всей простоте идеи, воплощение её смотрелось скорей грандиозно, чем мило. Обычное благопожелание: доброй ночи – добрый рассвет, удачи, в смысле.

Буро прислушался.

Некоторые открытки имеют звуковое сопровождение, обонятельное, неощутимое, воздействующее исподволь. Не что-то подобное заворожило его? Нет, картина сама.

Она длилась, пока не моргнёт смотрящий.

Тогда линия горизонта начинала смещаться вверх до ухода за пределы открытки. Нижняя часть её темнела, и то был уже не вид на море со спины дракона, а предстающие ныряльщику океанические глубины. Последовательно: пена, голубизна, морская волна, синь, ультрамарин и непроницаемая фиолетовая бездна. Буро знаком этот спектр. Создавший открытку мастер выдал своё знакомство с Великим Морем не понаслышке.

Солнце исчезло с открытки, а стебель начинал утопать, падать на дно, чем ближе к нему, тем ярче светился, тем сильней изгибался петлями и в самом низу ложился красивой виньеткой. Монограммой? Сокращением благопожелания? Буро не знал этих букв. Погружаясь в полный мрак, они истончались и пропадали. Да ему не требуется, без того всё понятно: восход одного станет закатом другого, имевшего к этому восходу самое непосредственное отношение. Буро покинул грозное Великое Море, покинул окончательно и бесповоротно, это его восход, сомневаться не приходится. А вензель чей? Кому уготован закат? «Нет, оу, Буквы прочитать надо-таки...» Бутон-биг-Надир был старчески мудр и привычен к потерям, но юношески склонен бороться до конца.

В Соломенный День, на заре его Буро получил эту открытку-предсказание. В Соломенный День Паж предстал Отто в новом свете.

Печать моря принято скрывать, стыдиться её, прятать. Естественно, ведь чисто внешне, как правило, она – уродство, знак исходной враждебности небесному, дроидскому началу в полудроидах.

Избавившись от теней окончательно, ликуя, каждым следующим днём обнаруживая в себе перемены к теплу, гибкости, мягкости, казалось, необратимо утраченных, Бутон-биг-Надир на конспирацию махнул рукой. Кто он такой и что он такое – все давно знали.

Буро мог лечить, как Олив, в чём-то лучше, в чём-то хуже его, но прежде скрывал это, перенаправлял раненых на Оливковый Рынок, что являлось пунктом их необъявленного договора. Теперь принимал людей открыто. Не маскировал в коктейле оливку, которая должна противостоять яду. И в названиях не маскировал! Мог подарить, продать универсальный коктейль: «Блевотно-ежиный!» Если на тень наступил, и не знаешь какую, что ждёт тебя через несколько часов или минут, выпей его залпом! Будет ооочень плохо!.. Тебе, но и тени тоже.

Легализовал коктейль «Побегунчик». Для тех, кто отравился в опасном месте и должен срочно покинуть его, а отравился парализующим чем-то... Со стороны эффект, производимый этим пойлом, смотрелся... Комично – не то слово! Зато не долго, так как на руки и ноги действовал одновременно, и человек-ветряная-мельница скоро исчезал с глаз бессердечно хохочущей публики! Узрев такового, даже Олив округлил глаза и поинтересовался у Биг-Буро, не слишком ли оно... эээ, грубовато? Для публичной шутки?.. Буро ответил, что нет. Полная безвредность стоит того, и менять рецепта он не собирается. Пусть лучше под ноги смотрят и с незнакомцами не пьют. А потом ещё долго смеялся!

Если кому интересен принцип их действия, он таков...

Морской яд в принципе, это недотень, стремящаяся стать присущей тенью, но не способная к тому. Извне пришедшее, тигелем не своим переплавленное, присущим стать не может. Но как будто у него есть соображение, яд подталкивает человека выплавить присущую тень, тогда яд пожрёт её и ею станет, присущей. Противоядие же скомпоновано так, чтоб показаться выплавленной тенью и позволить сожрать себя. После чего весь конгломерат распадается, ибо противоядие задумано крайне нестабильным, а с отходами легко справляются дроиды регенерации.

Новые-старые знакомые Буро появлялись на горизонте. Недавно Котиничка...

Выдающаяся продолжительность жизни полудроидов, что вообразить её фактически, должна быть поделена на не менее выдающуюся разницу между пребыванием верхом под ливнями, на континенте и в Собственных Мирах. Ну и в океане, конечно, но это отдельная тема.

Четыре эти состояния очень разные. Время в них течёт по-разному. Затворничество в мире это не анабиоз какой-нибудь, но и не пляски на Мелоди. Затворник, вернувшийся к рыночным развлечениям, приходит порой как совсем новый человек в среду, изменившуюся до неузнаваемости. И если в ней бывает обнаружен человек из прошлого, ооо!.. Из первой пятёрки миллионов лет... То во второй половине жизни, как бы ни складывались их отношения в первой половине жизни, во второй они станут приятельствовать неразлучно! Есть что вспомнить, есть о чём поговорить.

Уникальность демонов и клинчей в том, что их жизнь, их навыки не имеют разрывов периодами затворничества. Шаманийцев тоже.

И музыкантов.

Как оно бывает, возврат в прошлое...

Когда-то Суприори, пять тысячелетий всего, мелочь по их меркам, затворничал, корпел над руинами модулятора, доставшегося ему задарма, как оказалось, не починяемыми по причине уничтоженной связующей кибер-части. Когда плюнул и вылетел за раму, решиться не мог: на какой облачный рынок направить дракона?.. Рынки-то дроид помнил, а вот названия их и специфику всадник успел подзабыть!..

Пока вспоминал, естественно как-то очутился рядом большим Цокки-Цокки. Сомневаясь, за время его отсутствия, не нашёлся ли хитрец, превративший намоленное место в ловушку, всё-таки зашёл.

За первым поворотам, навстречу глуховатым, басовитым, мажорным струнам неспешно идя, он увидел своего цокки, одного из, цокки-баса. Обнажённый, с контрабасом между ног он играл, прикрыв глаза, и не сразу заметил нового гостя рынка.

Инструмент блестел тёмным лаком, музыкант маслом, зовущий, волоокий, дремотный и одуряюще желанный. Обвитый, пропитанный в своей наготе струнными ритмами, ароматами амбры и миндаля, властью над этими струнами, над гулким корпусом великолепного инструмента... Над рынком цокки и всеми его гостями, опьянёнными амброй и миндалём, усталостью, им лично, упоительным, дурным от жажды... Играл долго, а попить ему приносили давно. Толстыми, гудящими струнами упоённый, неутомимым каким-то смычком, на орбиту вышедшим, покинувшим притяжение земли, на орбиту и возносящим... Без пропусков, без остановок. Замедляясь, но не остывая...

Суприори покачнулся, ни слова не говоря, и опустился перед цокки-басом на колени.

Довольно экспрессивный жест для рынка, на котором отказы более редки, чем дроиды в Великом Море. Но жест не о том... О тотальной благодарности судьбе за то, что в одну реку, оказывается, можно войти дважды, и блаженство, как нить, продето во все бусины бытия...

Цокки-бас, кстати, когда-то и дал ему, совсем молоденькому и неопытному, прозвище «суперский!», «суприори». Не за таланты на Техно Рынке, которых не имел, Суприори прозвали так! За врождённый талант к любви. В те времена подделками он ещё не торговал и смертельных аттракционов не строил...

Уточнить стоит. Музыкальный талант и мастерство не дают представления о месте цокки-басов в общей иерархии рыночных людей, которое они делили с баями, немузыкальными старейшинами цокки рынков. Высокое и уникальное место. Чем уникальное...

Безо всяких идеологий и религий формируется облачный эскиз. Впечатления впитываются и выбираются спонтанно, как душа ляжет. То есть заново, с нуля.

Точно так вне Собственных Миров в разные периоды времени каждый раз заново формировалась культура как таковая, цокки как часть её, этикеты, в частности ношение одежды.

Отличительная черта, покоящаяся на обособленности Облачных Миров, недоверчивость. Средний полудроид, не без колебаний решившийся сойти где-то с Белого Дракона, существо замкнутое, робкое, торопливое до крайности. С человеком, встретившимся ему, когда оба не верхом, обмен поклонами и разговоры о погоде грозятся затянуться так... Что станут надёжным щитом от хищника! Затворничеству чуждый, охотник попросту столько болтовни не выдержит! Ему проще побыстрому обдурить другого хищника!

Ладно, а как затворник будет одет? Скорее всего, он будет закутан с головы до ног, возможно, в маске, и несомненно будет иметь нижнее одеяние. Эти два одеяния символичны как собственничество и робость.

В целомудрии полудроидов нет, не только идеологической, но и вообще интеллектуальной составляющей. В сущностной части оно опирается на дроидский консерватизм, в человеческой на недоверчивость. Второе и разумно, и не очень.

Для того, кто прилетел на континент выменять себе вирту и читать его в Собственном Мире ещё тысячу лет, раскованности не требуется, замкнутость обоснована. А тому, кто уже оброс связями, увлечениями, проблемами эти два одеяния начинают жать. Он бы хотел уже в чужом Собственном Мире отдыхать, сбросив верхнее одеяние, фигурально выражаясь, звать в свой мир гостей, фигурально отбросив нижнее одеяние. Но не решится. Такой полудроид начинает за рамой искать и создавать домашние огоньки. Одеяние становиться узким Собственным Миром: самовыражением, чертой характера, знаком, намёком, вызовом. Бронёй, опять-таки, маской кличневской, чтоб покер фейс прирос к лицу, а то спадает.

Она довольна бесплодна, попытка решать эмоциональные проблемы через трансформацию внешности. А как и кому их решать? Где? Наверно, не на Краснобае, не портным. Нет среди полудроидов и «разговорщиков», психологов на старом эсперанто. То есть, среди охотников полно! Но не говорят же «комодо-бай»!

Зато есть понятие цокки-бай, гетеры высокого класса всегда существовали. Всегда от цокки-горлиц и цокки-голубей ждали не того, чем весь их класс славен. Особенно те покупатели, которые в страшном сне не признались бы. А получали от них, ясно что. Не тот случай, когда высший класс коррелирует с ценовой категорией.

«Психологом», словом напрочь вышедшим из употребления, назвать цокки-бая, значило бы оклеветать, хотя бы потому, что «лога» мало в их искусстве, эти баи чертовски мало разглагольствуют! Зато их эффективность чертовски велика! Кто-то удивлён? Вряд ли.

Для нахождения цокки-бая проходят фильтры не нарочные, естественные. По знакомству. По наводке. Они редко бывают видные, эффектные люди.

На цокки-сокки рынки часто приходят с большой тоски. Это напрасно, исцеления так не получается. Туда надо приходить за радостью и с радостью, принося и приумножая. Люди с иным подходом рискуют разочароваться, в чём они там начали разочаровываться, в жизни окончательно.

Перебрав море партнёров, последние из которых подозрительно часто спрашивали, что случилось и не нужна ли помощь, мрачный гость сладкого рынка порой слышал от кого-то: «Глянь, сокки-марблс в уголке...» – «И чего?» – «Просто. Рекомендую». Девушка как девушка, ничего особенного. Но так, по совету можно познакомиться с той, с которой рядом очнёшься уже в высоком небе и обнаружишь, что цокки на драконьей спине, – мягко говоря, непринятый способ... – оказывается восхитительное времяпрепровождение! Что понятливость драконов распространяется не только на гонки, а твои проблемы соломки выпитой и переломленной не стоили. «Ура, опомнился парень». – «Да уж, не в тему мрачные рожи тут, не в тему».

Отто в этом смысле очень повезло. Когда Чёрного Дракона потерял, признанный цокки-бай первым встретил его за рамой рынка. Утешил, насколько возможно.

Вместе с тем, став своим на Цокки-Цокки, Отто не имел азарта к занятию. Равностное отношение цокки-бая к партнёрам предалось ему. Ни с роковыми страстями, ни с одержимой привязанностью, ни с чем, кроме тёплой, поверхностной доброты жизнь цокки рынков у Отто не ассоциировалась, чистое поле, открытый дом. Острых ощущений, закрытых, таинственных миров и себя в них он отправился снаружи искать, за столами марблс, на Ноу Стоп и дальше, куда не звали его, куда не следовало заглядывать.

А раз на Цокки-Цокки Отто был потрясён. Ему, ну, не именно ему, всем, кто был, приятель показал вкладыш из гига-вирту, запечатлевший цокки эпохи до дроидов. Пока калейдоскопом мелькала нарезка отменных девичьих тел, Отто лениво и одобрительно смотрел вполглаза. Но когда там пошли более последовательные сцены цокки, Отто обратил внимание на тамошних парней... Ему вообще показалось, что он перепил запретного на Ноу и теперь смотрит не вирту а глюки!

– О, дроидские крылья, овевающие нас! – воскликнул он, уставившись в голограмму, так, что очутился носом внутри неё и погасил на секунду. – Мой бай, почему они делают это с такой звериной серьёзностью?! Про что это вирту? Он запретное?

– Нет! – засмеялся его цокки-бай. – Оно типичное.

– Но мой драгоценный бай, почему они даже не улыбаются?!

– Подожди... Кто-нибудь да улыбнётся!

Публика рядом уже покатывалась со смеху. Понимая, что шутят, Отто не улавливал в чем шутка...

– Сколько ждать? Долго?

В самом деле, должно же оно как-то разрешиться? Общий хохот был ему ответом.

– Внимательней, Отто! Не отвлекайся, пропустишь!

– Я не стану это смотреть!

– Прояви терпение, как исследователь! Награда не заставит себя ждать.

– Уже заставила!

– Ха-ха, спешишь! – обнял его цокки-бас и повалил на спину. – Отдохни, представь: облака пролетают, пахнет сладкой мятой, взмахи крыльев... Успокойся.

Какое успокойся, когда он не понял!

– Зачем вы это притащили?!

Удерживая его как жука на спине, перебирающего лапками, цокки-бай пообещал:

– Покажу, Отто, ну, не ради же этой экзотики! Оно не перематывается, вирту, потерпи.

Отто просмотрел до пост-титрового клипа, дописанного в последнюю эпоху, и был вознаграждён за терпение. Клип запечатлел дроида. Одиночку 2-1, это вторая раса для себя задокументировала.

Одиночка, как человек, обыкновенным зонтиком-стопкой собирал дождь из-под рынка, уходящего последней грозой. Среди ветвистых молний. Быстро летал, искал что-то, ловил. Ему помогал дроид, державший меха - синий мешок, украшенный звёздами. Звёзды и молнии... Мешок держал дроид желания, королева, её вуали не тяжелила вода, она непрерывно проявлялась, ни разу не до отчётливости... Когда зонтик, раскрытый наверх, наполнялся, дроиды сближались... И воспользовавшись сближением, не сразу расходились... Помедлив, награда нашла Отто, на это – стоило посмотреть.

Негласно и однозначно в иерархии цокки-баев имелось две живые легенды. Две противоположности.

Цокки-бай... Им был юноша-виолончелист, большой и мягкий на вид, на характер и на ощупь, открытый всем, доступный, милый в беседе и в деле. Не молчун.

И сокки-бай...

Про неё знали лишь, что познакомиться можно, оставив в определённом шатре Южного Рынка записку. На нём же встретиться, в шатре, который сокки укажет, если дождёшься ответа. Она явно завсегдатай Южного, но кто именно? Она будет в маске. Что нужно особенного написать, чтоб откликнулась? Тех, с кем встречалась, спрашивали: как она? Они не могли ответить. А вопрос, о чём говорили, смешной, она безмолвна.

Девушек сокки мало, даже горлицы-сокки по этой причине втрое дороже голубей. Потому на каждую их них заглядывались, гадали: она? Живая легенда? Какую магию проявляет наедине, что счастливчик, обретший её ночь, уходит как Восходящий на утро?

«Я по-прежнему извращённая тварь морская? Я навсегда извращённая тварь морская, ребята, я знаю. Так пользуйтесь этим! Что среди вас живёт. Развлекайтесь! Кто за глаза обычным демоном назовёт, того расцелую!»

Любящий угощать и развлекать людей, теперь без подставных лиц, открыто Биг-Буро использовал морскую тематику, аттракцион устроил в подаренном Густавом шатре.

Водный купол, низвергающийся без источника, возвышенный без поддержки изменил форму, превратился в отрезок ребристой трубы. Стеклянный бамбук диаметром в два человеческих роста. На рёбрах слегка искажается внутреннее убранство, в промежутках между ними видимое как сквозь кристально чистое стекло. Что же за убранство?.. Любой вошедший с первого взгляда угадает: «Дорожка? Для гонок, выходит?.. Значит – и для марблс!» И не ошибётся. Даже морской аттракцион с тенями исключением не стал! Забеги, партии марблс-тенями. Их Буро сделал и шариками, и гоночными улитками.

Чтоб запускать имелись специальные варежки. Брезентовые, громоздкие, негнущиеся... Неудобные! Так ведь это для смеху! Не для марбл-ассов игра.

Ради гонок со дна поднимались бортики. Вначале те, которые сгребут теней к одному краю, на старт. Затем продольные обозначат беговые дорожки. Четыре, четверо игроков поймают по тени в рукавицу и по сигналу – марш!

Когда в марблс играет большое, неопределённое число участников, подходящих на один бросок, свою тень-марблс надо маркировать, стреляя из пистолета краской, добавленной в воду связных Впечатлений, в желатиновую пулю, еду. Тут в избранную тень нужно хорошо целиться, а то другие налетят и сожрут! Получится вместо одной ярко красной тени, розоватая стайка.

Как же они выглядели... Ну, как шарики, да.

Столь незатейливую форму Биг-Буро сумел сделать одновременно пугающей и смешной. Глазные яблоки. Зрачок. Он не смотрит, он - вроде сопла ракеты, выбрасывает воду и толкает тень в рывок, оставляя в кильватере завитки быстро таявшего дыма. По этой причине перемещались они, с точки зрения непосвящённых людей, задом наперёд, а попытки лавировать принимались за попытки глаза обернуться, посмотреть, что же там впереди. К чему можно добавить, что белёсыми веками тени щурились и моргали, забавные.

По бокам глазные яблоки имели два плавника, будто веки их там завязаны бантиками. Прилегая к корпусу, плавники пропадали, сообщая ему некую огранку. Совершенно прозрачные веера, исключительной остроты по всему краю. Раскидывая плавники, тень резко тормозила. Они для медленного лавирования, разворотов, но в основном для еды: резать и впитывать. Отдельного рта у тени нет. Когда нет пасти, клыков, существо кажется безопасней... Это такая ошибка. И как часто она приводит к предсказуемым последствиям.

Делал их Буро собственноручно, наловил маленьких ро и перелепил. Ро-гласс назвал. Самоподдерживающаяся система. Заточены жрать и расти.

По мере роста, в отличие от исходника, ро-глассы теряли мощь и скорость, и бывали пожираемы более мелкими. Чтоб не смущать этим зрелищем людей, Буро сместил пик активности теней на тёмное время суток, что для океанских не свойственно и даже противоестественно. Океан ориентируется на свет, от него ждёт подарков. Буро совершил переворот в основе, чем заслужил высокую оценку от Изумруда. Всегда-то главное от широкой публики скрыто.

Несмотря на то, что тень впитывала связные Впечатления плавниками, лезвием края и поверхностью, подрагивающей от бессознательного наслаждения, её поверхность в этот момент, вдавливалась, забирая, там, внутри усваивая, а снаружи образовав смайлик нечеловеческой улыбки! Огибающий зрачок, струящийся, будто волны идут по губам сладострастника. Вдвойне от обычного вида ро-гласс жутковато и комично!

А ещё она облизывалась! На самом деле пыталась образовать третий плавник и не могла. Но он пробегал по смайлику и, облизнув весь шарик, с причмокиванием пропадал. Публика пищала от восторга! Лишь этот момент гарантировал Буро, что голодать его питомцы не будут!

Иногда напоить ро-гласс приносили такую дорогую воду, не представляя её цены, что Буро выкупал немедля. Пули-то желатиновые его, а вода с посетителей, благо вход свободный. В дни, когда скучал, на заполнение пулек садился сам и гадал: что за Впечатления принесут сегодня?

Для кормёжки, где не нужен пистолет, а можно бросать или с рукавицы кормить, гости роняли каплю воды в чашу с растопленным воском и доставали капсулу. Брось и смотри, какая тень домчится скорей. Буро их очень замедлил, морские скорости сухопутным людям были бы попросту не видны.

Когда ими пойманными в рукавицу швырялись как марблс, тени маневрировали с завидным изяществом... Партия не складывалась, однако, грубоватая на первый взгляд игра приобретала несомненную эстетическую ценность. Особенно если разобраны все рукавицы и десяток ро-гласс брошен в какую-нибудь тень посредине водного купола. Они не сталкивались, как положено шарикам, никто не попадал, для этого надо гораздо сильней бросать, но закручивались в дивный танец взаимных обтеканий, постепенно замедляющийся.

Притом, туповатые, низшей интеллектуальной ступеньки тени на непродолжительное время обижались! Им не нравиться, что их швыряют! Подманить и поймать такую тень становилось гораздо трудней.

Насколько в действительности опасны его ро-гласс знал только Буро. Да те из Морских чудовищ, которые под плащами, капюшонами, париками, масками, гримом, заглядывали к нему. С порога заглядывали, хмыкали и уходили.

За палец ро-гласс не цапнет, не оттяпает и руки. Её нужен весь человек, как среда и пища одновременно. Может за голову утянуть. Одна может. Все вместе буквально разорвут на части.

Инцидент имел место.

Ночной посетитель, парень борец из соседнего шатра, там обитали, интересная категория... Видите ли, борцы - теоретики... Этот был практик. Он в армрестлинге проиграл визит. Что тень в голой руке принесёт.

Парень – за полог, а Буро – из отгороженного закутка в основной зал шатра вошли с разницей две секунды. Но всё, было уже поздно.

Буро нырнул с разбега, тени брызнули в стороны, а он попал в созвездие огоньков дроидов, в форме человека всплывающее под водяной купол. Ача с тоской и наслаждением задержался в нём... Зловещий, рефлекторный вздох «ач-чча!..» распространился по ночному, туманному Южному Рынку... Ещё некоторое время качался в толще водной один... Кончено. «Дураки сухопутные, знать не знают, разобраться не желают, остерегаться не хотят».

С тех пор закрывал шатёр на ночь.

Шатру дано имя Бутон-биг-Надиром: «Гусиный Шатёр», в честь и в насмешку бывшему хозяину, бывшему недругу. На том не остановился, гусями бронзовыми вместо львов украсил вход. Густав смотрел на изогнутые бронзовые шеи, и голос Марика проходил по сердцу ножом: «Гус, Гус... Густав...» Всё бы отдал, жизнь бы отдал, не задумавшись...

02.29

Чего не принято у полудроидов, так это выше других карабкаться, сверху разглагольствовать или наблюдать. В пространственном понимании выше.

Бывают рынки хитро закрученные, игровые, там ярусы лесов, гор, площадок препятствий, бывают распорядители игр, направляющие... Но это всё для дела, как в Шафранном Парасоле по необходимости. А чтоб так, с трибуны... Не, не бывает.

Наоборот, пониже сидят те, кто поважнее, на ногах стоят, кто полюбезнее, прислуживает или выслуживается.

Поэтому, сделав второй этаж над ширмой в Гусином Шатре, Биг-Буро не взирал оттуда за порядком. А, подумав, загородил интересным сооружением. Для хозяина оно было как жалюзи – подглядывать можно! Для публики внизу - опахалами. Из широких планок жалюзи, колыхавшихся, распространяющих ветер. Можно побрызгать, повеет дождём, слабым, Впечатления неразличимы, освежают... Ароматизировать, вообще кайф... Дивный шатёр, всякого благополучия хозяину!

В счастливый, весёлый Соломенный День, не пожелал бы хозяину шатра благополучия один из посетителей... Ядовитую тень, ро-гласс подержавший в голой руке, незадачливый марбл-асс... Отто.

Отчаялся до Гранд Падре сосредоточится на задании Арома-Лато. Все мысли мимо. Пузырёк с апельсиновым маслом доставал, глядел и обратно в карман. Сейчас подумал: «А нельзя ли этим маслом смешных марбл-теней подкормить?»

Публика приманивала теней, чтоб рукавицей хватать, а он, дурашка, чтоб подкормить крашеной каплей, голую руку протянул сквозь водную стену. Вдаль, к ничейной тени протянул, к шарику, расправившему полусферы тонких, гранёных меридианами плавников. Сбоку прыг ро-гласс, и цап его! И руку, и каплю. Покрасил, ничего не скажешь... Занемела, как нету. И колет. А ему этой рукой играть... Колет зверски! В бадью с Чистой Водой забвения сунул. Стало хуже.

– Бутон-биг-Надир наверху, – сказали ему, – беги! Или позвать?

Ноги-то не отказывали, чего звать.

Отто бесшумно взлетел по лесенке с поворотом площадки, раздвинул частую соломку аквамариновых бусин, перемежавшихся жемчужинами две через две, и увидел сцену... Однозначную сцену, не нуждавшуюся в трактовках. Собственно, не допускавшую их.

Он был так быстр, так тих, неждан, что успел ещё увидеть, как, оправляет, запахивает одежду Буро... Как, сквозь жалюзи оглядывая шатёр, тихо смеясь и комментируя игру, они с Пажом прощаются традиционным рукопожатием Мелоди после парного танца, со взаимным, синхронным поцелуем рук.

Обрывается что-то и встречает человека земля... Реальность, почва как бы... Над которой махал, махал крыльями, устал и упал...

«О, так вот оно как обстоит на самом деле... В соломенных коронах гуляют... Паж в соломенном венке гуляет рядом с господином, к которому не каждый так запросто подойдёт... Оливково-зелёный Олив рядом с ними, клычками сверкает... А уж к Оливу-то совсем никто без нужды... Причём тут я, где мне среди них место?»

Ревность у них не в почёте. Отто не приревновал, а увидел себя со стороны. Ничтожеством, полным нулём, как в день потери Чёрного Дракона, день чужой подлости и своей наивности, маленьким, ничтожным существом в мире существ хитрых, умных, огромных. Повязанных между собой, но не с ним. Безнадёжным, наивным идиотом.

Глаза на неподвижном лице у него были такие, что Паж вздрогнул: «Светлячок на Южном?! Хуже. Ач-ча, ещё хуже...» На языке вертелось дурацкое, бессмертное: «Это не то, что ты подумал». А чего тут думать? Промолчал.

– Почему – так?.. – прошептал Отто. – Врать, ждать... Чего? Ну, то есть, я не про других, я про нас...

И поперхнулся.

– ...про нас с тобой?

«Каких нас? Каких с тобой, неудачник?..»

Развернулся и вышел.

«Тебя просто не надо. Пойми, признай».

Соломенный День продолжался Соломенной Ночью.

Отто брёл среди музыки и огней. Хромал. Тень, сброшенная на ногу, обожгла и её. Маски, маски... Как никогда.

«Маятники-Кукушки», марбл-салюты рассеивали тьму над рядами и туман в рядах, распыляли сорбент и муск. Искры, пиротехнические залпы взлетали в небо, чтоб маятником из стороны в сторону метаться, исчезая в промежутке, взрываясь в крайних точках амплитуды со звуком похожим на «ку-ку, ук-ук!..» Красные, они напоминали Цокки-Цокки...

Там Отто понимал себя в отличном приключении, теперь со стороны понимал – внутри неповторимого, оказывается, счастья, которое не вернуть, как глупость, наивность, как заблуждение не вернуть, которое недостижимо, оказывается.

«Важна же для них эта партия у Гранд Падре! Для кого, для них? Я даже этого не знаю и не узнаю!.. Наивный неудачник. Я просто купил, попросту купил его, задорого, за очень дорого, как и обговорено. Но я не знал, что просто покупаю... Почему же не знал, когда так и обговорено? Я же знал. Мы же сразу договорились... Но Паж?.. Он был так искренен на Цокки... Да что такое искренность на Цокки? Неудачник, лузер. Видимо, за пологами рынков цокки она есть, как запах аниса, как струны, барабаны, бу-бум... А снаружи нету. Не долетает. Не доносится. Просто купил. Как голубя, как цокки-горлицу. Хватило мне, марбл-ассу, на один торг, да на то, чтоб продолжал врать до Гранд Падре... Просто – купил. Как голубя. Просто купил...»

Отто заметил, что его тащат, а руки не чувствовал, не отошла она. Сквозь толпу, из толпы...

Внешность у тащившего была солидная, рост выдающийся, выражение лица – смущённое и суровое, одновременно. Заискивающе. Он выглядел, как олимпийский бог, обмишурившийся в чём-то... Отто поднял глаза.

«Ох, задушит... Или этот вельможа станет объясняться передо мной? Оправдываться? Как же важна для них грядущая партия с клинчами!..»

Олимпийский бог тащил его безмолвно, пока на локоть Отто, вырывавшегося лениво, не взглянул при яркой вспышке фейерверка...

– Что это?! – трубно, нахмурившись, возгласил Буро.

Это был синий, лиловый локоть, почерневший до искры на сгибе, яркой звёздочки с красными вкраплениями.

Отто посмотрел внимательно, безразлично посмотрел и ответил, слово за словом выпуская, как птенцов марблс:

– Это доказательство, господин, что подсматривать за вами, шпионить за вами я не на-ме-ре-вал-ся... Бутон-биг-Надир? Уважаемый, чести не имел быть знаком с тобой, господин. Приношу свои извинения.

– Принимаю. Взаимно.

– Взаимно.

Буро, он в общественном мнении, как ни крути, навсегда останется Чудовищем Моря. В такое время суток и при подобных обстоятельствах и знакомые побоялись бы следовать за ним. Отто было всё равно. До своего шатра Буро дотащил его быстро.

Беглый осмотр показал, что руку легче отрезать. И даже правильней. Как раз по локоть, где яд временно сдержан от распространения поясом огоньков дроидов, во мраке ночи выглядевшим одной яркой звездой. Над ней следует отрубить руку, и предоставить дальнейшее дроидам регенерации. Ибо в противном случае выйдет то, что называется «оливкой прижечь». Альтернатива – промывать противоядиями человека насквозь целиком. То есть, ещё более неприятными ядами.

– Как предпочитаешь? Разом или Олива звать?

– Зачем тебе это? - цедя слова, спросил Отто.

«Зачем, зачем, дурилка. Славный, но совершенно простенький пацан...» Зачем?.. Затем, что сто тысяч раз Пажу Буро клятвенно обещал покровительство для конкретно этого насупленного телёнка. Все морские клятвы перебрал, обещая! И своими же ро-глассами ущучил!

– Вопрос на вопросом отвечают...

– ...дураки, господин, знаю, ду-ра-ки. Имею полное право.

Буро покачал головой, хорошая, несмешная шутка.

– Не нужно Олива, сезон, два обойдусь левой рукой.

– Пей.

Графинчик был узкогорлый, хрустальный, тяжёлый. Вода ледяная, без вкуса и запаха.

Буро так скоро извлёк из-под низкого столика широкий, тупорылый, разделочный нож, ясно, что неспроста он там живёт. На столик руку Отто положил и нажал. Без приготовлений, без какой бы то ни было паузы. Как приснилась рука, огоньки – и всё... Нифига не больно.

– Очень сожалею о моих кусачих игрушках... Очень.

– Пу-стя-ки...

– Он не для тебя, мальчик.

– Я уже понял.

– Нет, ты не понял.

– Куда яснее. Я не спорю, господин. Не пара, неровня, так далее... Я вижу теперь.

В самых разных кругах, от специфических небесных рынков до крупных земных не принято цокки партнёров отнимать, присваивать. Ревность выказывать не принято. Но если уж случается, то, как личные коллекции, личные заморочки, обсуждению не подлежит.

Отто понял ситуацию, как то, что это он вторгся в отношения людей, полудемонов, которые явно не завсегдатаи никаких цокки рынков. Вторгся, может, и по праву, но вот на продолжении настаивать не следовало. Ему было так горько и от глупости своей, и от надежд глупых, рухнувших.

Биг-Буро за последнее время очень изменился.

Застарелая боль, выдержка каждодневная и ежёминутная всегда облагораживали его лицо, но и убавляли яркость. Освободился, навёрстывал.

Его кожа приобрела тёплого, янтарного цвета смуглость и здоровый гладкий блеск. Зелень проявлялась отдалённо. В довольно узких губах поселилось немного высокомерия и доли на две сверх него чувственности. Обыкновенной человеческой и ача... Без «короны» рогов, лысый, с обручем по лбу он выглядел мало необычно, и много внушительно, небожителем.

Перенесённая скорбь не уйдёт окончательно с высокого лба, из миндалин глаз. Миндаль горький. Буро казалось, он всё время теряет, судьба его вымощена дорожкой сплошных потерь. Сетовал. А это не судьба, это сама продолжительность жизни. Долго жил, многих пережить довелось.

Такому грандиозному существу Отто смотрел в лицо... Куда ему спорить? Не из трусости, а согласен: неровня, не пара.

Единственное, что противилось: ожог белоснежный вокруг груди у Пажа, кораллом расходящийся, под левой лопаткой не замкнутый. Красный светильник Цокки-Цокки водил по нему лучом, как Отто губами. «И что, анисовый цокки, больше никогда? Совсем никогда?»

Остаток Соломенной Ночи Отто провёл самым няшным образом, ноги в тазике полоща, выгоняя остатки злой тени с охромевшей ноги, обкусывая за соломкой соломку, безразличие к их дивному вкусу и кратким Впечатлениям переживая как неловкость.

А Буро покоя себе не находил: безруким, так хоть не хромым! Дёргался, прекрасно зная, что поверхностной ране нужны лишь вода и время. Как мог, развлекал Отто, живописал радужные перспективы всего, чем он цокки своего цокки готов за отступничество утешить.

Ещё вчера подобное Отто во сне бы не привиделось! Сегодня ему скучно слушать. Скучно и тоскливо.

– Хочешь менялой быть в игровом районе? Кто с кем на обмен не сумеет договориться, все к тебе пойдут!.. Хочешь в единоличное распоряжение целую голубятню? Каждый вечер они приукрашенных сплетен, о, сколько в клювах принесут! А как опытны в ласках, а как безотказны!..

«Ага, – несправедливо думал Отто, – мадам в заведении, всю жизнь мечтал».

Несправедливое пренебрежение, Буро предлагал шик.

В реалиях же такого мега образования, как Южный Рынок, владелец голубятни, то бишь, владелец намоленого места, общеизвестного, удобного как птичкам, так и заказчикам почтовых, всяких прочих услуг, он – птица крупная, на узловом центре гнездящаяся, могущая тут же забацать что угодно по своему вкусу. Личные соревнования может организовывать, распоряжаясь универсальной доской объявлений. Голуби хозяину этого места на все лады ворковать будут, на глухие рыночные задворки нипочём не улетят, расчётливое племя.

– Чего сам-то ты хочешь? – спросил Буро, поняв, наконец, что болтает не о том.

– Нафинг... – в сторону глядя, бросил Отто на неизвестном ему языке и плеснул больной ногой в тазике.

– Ты боишься меня? Затем и не хочешь ответить?

– Нет, – улыбнулся Отто, почему-то вопрос показался ему смешным.

– Тогда... Да ведь ты марблс-мания! Не сплетник и не торговец, я как-то запамятовал.

– То есть, Паж говорил обо мне?

– Угу... Да что же тут можно подарить... Ваши поля и столы не покупаются, не продаются, не в этом их смысл... Подыграть тебе что ли, хочешь партию, от меня – поддавки?! Что тебе проиграть?

Отто рассмеялся и покачал головой. Если б он боялся этого вельможу, этого полудемона Южного... То ненавидел бы и презирал, и всё сразу стало бы где-то нормально, как-то разрешимо... Но, чем обаятельней, непосредственней, щедрей раскрывался Буро, тем глубже уходил в себя Отто, сознавая, насколько «мальчик, не для тебя». Можно со стороны принять за боязливое оцепенение. Ногами плескал, разговора не поддерживал, хотел исчезнуть, провалиться сквозь тазик и сквозь землю.

Буро упрям. Задержать гостя ему необходимо. Хромым в утреннем тумане уйти – худшее, что мог сделать однорукий, несчастный телёнок.

– О, знаю! Хочешь набор неприрученных цыплят? – нахмурился. – Не ври, что не хочешь!

Опыт есть опыт! Попал, хоть и не с первого раза.

Отто встрепенулся:

– Цыпа?! Уважаемый господин имеет в виду...

– Отто-марблс-бай! Прошу тебя, мальчик, просто – Буро. Имею их, и в виду, и в кисете. Два пятка Цыпа... Неприрученных цыпа, – подчеркнул Буро.

По какой причине он подчёркивал это?

Обобщающее название шариков марблс – птенцы. Наборы противников зовутся: канарейки и кукушата. Они могут отличаться по договорённости разными окрасами, качествами. Классика – когда размер одинаков. Канарейки однотонны и начинают, кукушат бросают вторыми и они пестры.

Цыплятами же называются марблс редкостные, желанные, невзирая на то, что их отличительное качество не помогает в игре. Оно сближает цып с живыми артефактами.

У марблс-мания море разливанное личных ритуалов, суеверий, амулетов.

Из последнего наисильнейший, привязанность к которому достигает порой вершин безумия, это личный набор птенцов. Ими не всегда играют, не всем показывают, порой никому, но всегда носят с собой. Возможно – первый в жизни набор. Возможно, принесший особенную удачу. Возможно – цыпа.

Качество же цып таково – они сбегаются к хозяину по щелчку его пальцев. Надо быть неподдельно повёрнутым на чём-либо, чтоб пережить восхищение таковой способностью вполне.

Прикатываются цыпы не дальше, чем с противоположной стороны широкого стола, но выглядит... Обворожительно! Если проиграл сдуру марбл-талисман, за ним, за простым-то шариком идут гостем в Собственный Мир. Идут в слуги. За цыпа на дно бы морское пошли! За своих прирученных цыпа!

На щелчок чужой руки они не реагируют, утратив хозяина, становятся обычными стекляшками. Скрытой механики наипростейший образец. После создания цыпы «приручаются» пальцами, тепловым узором подушечек пальцев и ладоней правой руки, хозяина впредь не меняют.

Их редкость зависит от редкости материала. Почти любой модулятор скатает, а вот «цыпа-стекло», так его и назвали в честь марблс, модуляторы не производят.

Это дополнительный пункт, сближающий цыпа марблс с живыми артефактами. Стекло для них производят левой рукой, превращением в Собственном Мире. Не кто попало, человека в цыпа-стекло превращают технари, схему материала держа в уме, проецируя в форму, пригодную для модуляторов. Стекло это магнитное, для экспериментов оно надо Карату, больше вроде бы и никому.

Уже потому понятно, что необратимо запечатлеваются тепловые линии пальцев, когда технологии на грани дроидских, магнитное стекло, как материал.

Торговать набором цыпа – признаваться в своём хищничестве. Кажется, что такого? Но есть разница, когда про тебя знают, что без Чёрного Дракона ходишь, другое вслух, в лицо произнести: «Гляньте-ка, что я вчера вечерком скатал!»

В кругу Секундной Стрелки, подобное бесстыдство принято, в ещё худших узких кругах, а в широких нет. Нужно торговать через кого-то, то есть ему отстегнуть. Торговаться с богатым марблс-мания, достаточно циничным, которого не смутит свежее происхождение желанной игрушки. Проблемы, сложности...

Поэтому цыпы торгуют как вина – выдержанными. На этих непритязательных с виду шариках есть знак, объединяющий набор. Добавлен одиннадцатый шарик, которым не играют, на нём – встроенный счётчик лет. Через тысячу лет цыпы считаются выдержанными, очистившимися от своего недроидского происхождения. Когда миновал тысячный год, не только закоренелый хищник, любой марблс игрок их без колебания возьмёт в руку.

Чистоплюи, и ещё какие, страстные марблс игроки. Не играют ведь физически грязными шариками. Запрещено и неудобно. Идея символической и фактической чистоты – их суеверный пунктик.

Когда марблс игрок собрался на Арбе ночь покататься или на облачный марблс рынок улетает на несколько дней, он суеверно старается подгадать, чтобы вход в начальную партию был против соперника – чистого хозяина.

Биг-Буро ушёл за ширмы, погремел оттуда кисетом, произведя замирание у марбл-асса в животе, и потряхивая парчовым мешочком, на петле шёлкового шнура его небрежно крутя, вернулся.

«Ууух ты!..» – протянула в Отто часть не затронутая грусть-печалью.

В качестве противовеса нецке продет в шнурок одиннадцатый шарик-цыпа. Буро самодовольно предъявил его на широкой ладони, развернув счётчиком вверх.

К удивлению самого Буро, давненько не перебиравшего свои сокровища, счётчик показывал красивое число: один – один – один – один... Тысяча сто одиннадцать лет прошло с их создания. Сделал Биг-Фазан, это помнил Буро, знаменательный день был... Сегодня тоже.

И вдруг миндальные тёмные глаза Буро расфокусировались печалью...

– Ведь ты же не решишь, что я тебя обманываю, Отто? Так дёшево... Не подумаешь, что подсунул чьи-то?

– А в чём дело, уважаемый Бутон-биг... Буро... С чего я должен так решить?

– В чём? Так ведь правой рукой проверяют неприрученность...

– А, ну да...

«Как можно было забыть?»

– Нет, не подумаю. А обманешь, через год с претензией вернусь!

Они хором засмеялись.

Отто перестал и отрезал:

– Уважаемый, я не возьму их. И буду делать, что захочу. И ты делай что хочешь.

– Я и делаю, что хочу. Пытаюсь убедить тебя: просьба – не угроза, подарок – не цена. Я прошу понять... Отступиться... Если веришь, возьми.

В играх марблс, как в самых разных обособленных областях наук и развлечений, обыкновенные вещи и понятия имеют свои названия на внутреннем арго.

Чисто-белые марблс называются на нём «днешными», в смысле – нетронутыми, однодневными, как создаваемые ради одной партии, разбиваемые после неё. Белые шарики, в силу упомянутых суеверий, считаются днешными, чистыми навсегда, их не разбивают. При всей простоте окраса и материала, белые марблс особо любимы игроками.

Отто перебирал в кисете, катал на ладони, пять и ещё пять цыпа-днеш, не глянцевых, матовых, как цыплята в пуху. Столкновения и ноготь его не оставляли следов на их боках. Два пятка неприрученных цыпа-днеш, которые будут сбегаться к нему по безобманному полю Гранд Падре, стоит лишь щёлкнуть пальцами...

Взял. Не ради цып, ради дарителя. И Пажа, пусть будет счастлив.

«Не виноват ты, что дурак я... Такой дурак, что, похоже, и сам не виноват. Была бы дурость рукой, попросил бы и её заодно отрезать...» Собрался повторить упрямо, что мол, всё понял, но ничего не обещает. Да зачем?..

После рассвета кто-то уже стучался к Буро, хлопал в ладоши. Пошептался с хозяином на входе, ушёл...

Когда с главных рядов Южного Рынка ветер смёл сорбент, а на боковых высохли последние склизкие тени, Отто был с миром отпущен.

Телохранитель, Биг-Фазан-Карат уже поджидал его за пологом.

– Моё дело, – сказал, – до рамы проводить, или до шатра твоего. Имеешь его на Южном? Хоть сразу, хоть до вечера броди.

Сразу.

Отто был богат, однорук, разбит. Ожог от тени ро-гласс и тени, лечащие от ожога, сказывались.

Обернулся в конце ряда.

«Громадный какой... В жизни к этому шатру не подойду. Будь благополучен, будь счастлив Паж. С дроидами, ага, с чудовищами, ага, с цокки своими, в вашей Шамании... Где угодно, Паж, с кем тебе угодно!..»

02.30

Ближе к дальней стене Техно Рынка, где его элита, мастодонты его собирались обсудить текущие дела, уделяя этому утренних минут пятнадцать раза два в сезон, в остальное время тишину обеспечивал специальный модулятор, там и Карат отгородил себе уголок.

Отгородил не по-научному, по-разбойничьи, как парни Секундной Стрелки в горах поднимают пирамидки для игры – минимальным из возможных треугольников. Хищник, охотник... Шатра не поставил. Диван под «деревом»... Под ветвистым держателем для аксессуаров и заметок, насаженных густо как листва на шипы, магниты и крокодильчики. Крона из записочек самому себе. К папкам имел нерасположение, таблицы создавал для конкретных надобностей, считал их подавляющими творческое начало. Экстравагантность, которую он мог себе позволить себе, обладая феноменальной памятью.

Диван из пенки. Дешёвый... Просиженный, драный, скособочившийся. И громадный, хоть стол ставь и в марблс играй. Судя по квадратным углублениям от ножек, так порой и делали. Свисающие записочки, частью, как диван, истлевшие, скрывали его целиком, и пирамидки закрывали. Плакучая ива...

Зайти к Биг-Фазану в логово, означало зайти в лес без шороха, – эффект модулятора-заглушки, – в лес, пахнущий химикатами и старой бумагой. Непроглядный лес в несколько десятков шагов. На свой страх и риск заходи.

Кому-кому, а завсегдатаям известно, какой Карат бывает в проекте одержимый технарь, и какой он охотник. Имя его первое, борцовское тоже известно.

Риска не понимал, или страха не имел? Суприори не стал дожидаться Большого Фазана на мощёных дорожках Техно Рынка, прямо нырнул под бумажки, шлёпающие по лицу. Вместо хлопков на входе пощёлкал пальцами.

Модулятор, чётко отделяющий механические звуки от производимых людьми, пропустил щелчки. Пропустил и голос Карата, гнусаво имитирующий звуковые указатели с облачного Техно-Лаба, где впрямь нетрудно заблудиться:

– Дредий повород налево, и вы дришли...

Мрачный Суприори усмехнулся: «Дришли, мим с бубенчиками!.. Фазан щипаный, щаз, поверну за угол и дриду!..»

Однако повернул трижды и всякий раз дальше на шаг, - как положено делать, следуя указателям с Лаба, - и звонко рассмеялся, уткнувшись взглядом в клык ярко светящейся пирамидки. Во всякой шутке комодо есть доля комодо.

Суприори вручил ему пульки цилиндрических палочек, набор экспериментаторских пистонов... - и одно застарелое недоумение. Наконец-то сказал, а то молчанка затянулась сверх меры.

Они посидели на краешке дивана, добивая его, кроша в задумчивости рыхлую пенку, попили братски из одной бутылки, и Карат исчез со словами:

– Вряд ли... Но мало ли...

Суприори остался.

Незаметно вернувшийся Карат мог наблюдать появившуюся у него привычку закусывать губы. В моменты одиночества, предполагающего снятие выражений с лица. Словно кто-то незримый поджидал Суприори в эти моменты, чтобы наедине, только наедине повторять ловкачу, посреднику, жулику от техно что-то, заставляющее его молчать и кусать губы. Взгляд тусклый, волосы отросшие, ёжик – жёлтый дикобраз.

Карат был бы рад помочь ему. Какой ни не есть, Суприори их племени – технарь. Один гуляющий охотник и другой гуляющий охотник, это объединяет? Да, сюрхантеры им общие враги. Выбор темы для исследований и экспериментов их обоих обрёк на противодействие дроидов. Чтоб не сказать прессинг.

Но где один почивает на лаврах, другой терпит поражение за поражением. Биг-Фазан изобретал оружие и был успешен. Суприори, в несчастный день избравший тему кибер-механики, изобилующей лакунами в сведениях, был, мягко говоря, неуспешен. Он старался, компоновал разрозненные факты и предположения, проверял, бесстрашно экспериментируя на себе, но при каждом новом шаге упирался в непредугаданную стену.

Подвели его, однако, не опасные эксперименты, а мелкое жульничество.

Среди технарей много затворников. Всегда имеется шанс для того, кто прижился на рынке, считает себя стариком, всезнайкой, наткнуться на того, кто в Собственный Мир со стопкой альбомов ушёл раньше, чем всезнайка увидел раму Техно Рынка! Чья белая борода всё ещё по дорожкам волочится, когда сам затворник уже в шатёр мастодонтов зашёл!

На беду свою именно такой человек Суприори и повстречался. На Пароле, на входе, где дежурил случайных людей отсекать, богатых отсеивать. Если б внутри, в Пан-Квадрате, если б у Карата в гостях, беды не случилось бы.

Этот незнакомец чётко указал, что ему надо. Их тема оказалась общей – кибер-механика. Время сразу насторожиться, товар искомый, хоть дешёвый, но редкий, а главное - обозначен правильно. Но жулики алчны и азартны.

В глупой башке Суприори на тот момент ничего не крутилось, помимо выгоды. Без колебаний он подсунул покупателю муляж.

Вскоре объявилась с поклонами и возгласами тройка в полном составе: Нота, Ментор, Свасти... Та-да-дам!.. Унцито разноцветноглазый, грубоватый всегда, заявившийся дежурного подменить, гостю едва не в ноги поклонился. Суприори настигло запоздалое осознание своей неправоты...

Он и признал бы, и извинился... Попросил бы Свасти их нормально познакомить... Но покупатель, как назло, едва кивками поприветствовав старых друзей, всё вертел, всё разглядывал этот чёртов недоделок! Рукава широкие, такие карманами служат...

Движением быстрым и незаметным покупатель вложил что-то в муляж, под крышку кальмаровидного веретена, и швырнул в лицо жулику:

– Подавись своей ложью.

Бросил как камень. И лжец подавился.

Вложенное сделало муляж действительным «веретеном». Специфика от этого не появилась, но появился и сработал момент схватывающего контакта. «Бур, винт, поршень...» По всякому называют, в зависимости от конструкции. Вложенный был «крючок», рыболовный крючок. Запретная часть кибер-механики, сделанная в Собственном Мире, незаметно от дроидов. Стечение обстоятельств, Суприори попался.

Отсутствие специфики стало последней каплей неудачных обстоятельств.

Кальмар с крючком пробил голову насквозь, а щупальца раскрылись изнутри в межбровье, без выбора захватывая всё человеческое, все органы чувств.

Муляж из тонких, мега тонких нитей, проволок... Пробив башку, он не торчал из неё. Канул, впитался. Ну, может, секунды три Суприори походил на ктулху, после чего опять на Суприори. Снаружи. Изнутри - на паралитика.

Густава, использованная им, обладающая узкой спецификой, кибер-механика замедлила. Суприори внеспецифичная заготовка полностью остановила. Он сознавал окружающее с невероятной кибер-отчётливостью, но при этом настолько не имел личных побуждений, что не мог даже ходить, шага сделать.

«Бур» и «крючок» от «поршня» отличаются, не правда ли, предполагаемой связью со второй стороной. Заезженной пластинкой в голове Суприори вертелось: «Похищение? Рабство? Грабёж?.." Не-а. «Крючок». Решающее невезение настигло Суприори, когда обидчик оборвал леску.

Кибер травма не вытащила Суприори за жабры на берег смерти, не осталась с ним, как яд. Всё-таки Техно Рынок.

Свасти уговорил жулика простить. Гость показал чертёж. Вытащил кальмара Ментор. Но за нечестность своё Суприори получил.

Пока бродил шагающей статуей по рынку, пока водили его приятели, консультировались, щипчики-магнитики для операции искали, только ленивый не преминул сообщить Суприори, что за дело он схлопотал, заслуженно... Это озлобило его? Нет, он им благодарен был, и с упрёками согласен.

Суприори мучили фантомные боли. Не проходили. Почему? Он не отпускал их. Он побыл киборгом.

Ужас в том, что благодаря вот такому стечению обстоятельств, он побыл полным киборгом, внеспецифичным, тем, кого не бывает, ибо - зачем? И как?

Он помнил невыразимую силу безмыслия. Обычная человеческая страсть к жизни, в норме подобная лёгкому бризу, на пике – тайфуну, из киборга рвалась как радиоактивное излучение, сквозь все органы чувств, вне контроля разума. Ни одно желание ни во что не выливалась, каждое – охватывало с предельной силой. Страсть Шаманийцев к стрижиным «фьюить!..» – ничтожная толика обрушившегося на Суприори. Как человеку ему было порядком страшно, как киборгу – ему было никак.

Вероятность подобного несчастного случая - косвенная вина дроидов.

Ища спасения, Суприори нашёл выход на них, редко контактирующих с людьми. Не сразу.

Суприори уже готов был искать морской помощи, когда через Олива вышел на Беста. Густав, старый знакомый в Архи-Саду оказался сюрпризом...

Но вердикт был тот же:

– Дроиды регенерации сработали полностью, отлично. Человек, ты здоров и цел.

Бест поинтересовался, как такое может быть.

– Очень просто, – ответил дроид, как две капли воды похожий на владыку Там. – Огоньки дроидов текут ритмично и верно, правильно захватывают влагу. Но человек ими помнит. Держит азимут. Не даёт растечься в иные пути.

Густав глядел мимо.

Перекодировав человеческий организм из белковых структур в «огоньки», каждую деталь дроиды сделали совершенной. По силе, по производительности, так сказать. И лишь затем положили ей нормальный, человеческий предел.

Сверх того они сбалансировали триаду: восприятие-усвоение-преображение.

Без такового баланса и ограничений, органы чувств выдавали бы атомный взрыв на всякий коснувшийся их импульс. Память хранила бы абсолютно всё воспринятое. Воображение предлагало бы все возможные варианты времяпрепровождения на следующий день, час, миг. Наконец, каждая мышца сжималась бы и расслаблялась полностью. Такой организм нежизнеспособен. Человек – это сумма ограничений. Кибер-механика – это таран, осадная машина под стенами его крепости. Суприори воспользовался ей, к сожалению, успешно.

Кажется, ну, испытал ты разок нечто сверхъестественное, радуйся и живи себе дальше. Байки трави, важности напускай.

Обнаружился подвох: дроиды регенерации следуют воле человека, производя работу. Утраченная рука восстанавливается, начиная с подушечек пальцев, с чувства хватания. Человек, лишившийся глаза, видит на следующий день, а друзья его глаз через четверть сезона увидят. Мускулы клинчей, борцов соответственно наращиваются.

Как же начал меняться организм человека пережившего состояние киборга, побывшего вне дроидских ограничений? Лишь изнутри поймёшь, снаружи можно дать количественную характеристику – весьма радикально. Безо всякого морского яда Суприори быстро пришёл к состоянию, когда из Огненного Круга не проливается песня, он звал Белого Дракона, но сам не слышал зова... Вскоре не сможет и звать.

Пороговое восприятие взлетело на нечеловеческую высоту и осталось там. Низлежащее утратило вкус, цвет, запах. Не представляло малейшего интереса. Вровень и выше лежащего не находилось для Суприори-киборга.

Незаметные для постороннего взгляда, но жуткие и характерные, приметы скрывая, Суприори пребывал в трансе от единственного штриха... Сравнительно эфемерная потеря, для него - катастрофическая. Суприори утратил вкус к цокки. Напрочь.

На этих рынках, при звуках контрабасов и виолончелей, при виде партнёров, действительно близких ему, на пороге всегда утешительных радостей он чувствовал столько же, сколько робот. Или меньше. Он думал, что меньше. И даже свою бесчувственность Суприори не ощутил, а увидел в чужих глазах. Он был не нужен, непонятен. Когда последний раз долетел дотуда, он понял, что стал на Цокки-Цокки чужим. И на Южном Рынке ему не улыбались голубки.

Малейшие происшествия, всякая минута каждого дня болезненно фиксировались памятью, обретшей за короткое время страшную силу. Суприори помнил всё, как машина самописец. То есть, сплошную боль отчуждения. Как она перемещается в оболочке его тела с Техно, на Мелоди, с Мелоди на Краснобай.

Эволюция предыдущей эпохи повторилась в технаре следующей. Он начал искать выход, изобретать. Смоделировал то же самое, даже форма похожа: резак. И ощущения вернулись.

Тема, некогда избранная произвольно, стала вопросом жизни и смерти, делом каждого дня.

Суприори искал обход дроидских запретов, конструировал сверхмалые «винты», «крючки»... Что-то проходящее сквозь частую сеть дроидских фильтров.

Чёрные Драконы уже заметили его и держали в поле зрения, когда Суприори пришёл к идее Астарты.

Если ему не удавалось сделать кибер-механику столь малую, что можно в теле спрятать, не удастся ли противоположный ход: построить гигантскую и отдельную? Мнимо отдельную он него? Связанную слегка? Наделённую элементами распадающимися, «поршнями» не просто малыми, но сразу исчезающими?

Астарта дала ему пережить нечто невероятное.

Шаманийский стрижиный восторг, когда резак острым «фьюить!..» забирает инфра-ультра, полный спектр поддерживающей жизнь энергии, «пар», состояние вещества – между влагой и огоньками дроидов. Исчезающий на резаке тотальный импульс жизни. Контур-азимут всех людей. Гибнет один, весь мир гибнет – это не образное выражение.

Когда моток перевязывают посредине и, затянув, разрезают по сторонам, выходит помпон, пушистая звезда.

Стрижи и Астарта так и резали, не по груди, где сам узел жизни затянут, а по шее. Раскрывалась «звезда наоборот», лучами внутрь, в резак, в Астарту, в Суприори, пробивая, наконец, броню его кибер-бесчувствия. И только. Ничего кроме.

На лицо главный закон: ужасающей бессмысленности злодеяний.

Ни на какой мечте не коренился архитектурный кибер-шедевр Суприори, Астарта. Даже на мечте, подобной амбициям Карата, об умной отододи, новой удавке... Никакой нацеленности в послезавтра. То, что нацелено в завтра – просто голод. Астарта – просто зуб.

Ошибки растут без корней, иначе сказать: в отсутствии корня заключается ошибка. Закон «сухой ветки в песке» – трудом, кровью, талантом её поливай, инфра-ультра, всё заберёт песок, но ветка плода не даст.

Да, Астарта питалась людьми. Верней, тоже киборгами, невольными, ставшими таковыми на время полёта... Ничем она не питалась, она неживая. Астарта делала полудроида полукиборгом и забирала все три несовместимые половины... Так не может быть, три половины? Не может. Вот она и забирала.

На гибельные мгновения между киборгом за секунду до смерти и киборгом у подножия пролегала не то, что прямая связь, образовывалось единство. Суприори был стриж, Суприори – его жертва. Когда очередной летун разбивался в лепёшку, разбивался и он, злорадно, неукротимо счастливый в самоуничтожении...

Остатками воли и рассудка возжелав спасения, Суприори пришёл к Карату, угадав родственную душу, полную избыточных страстей. Пришёл очень поздно.

На этот момент Бутон-биг-Надир уже решил, куда технарю следует отправиться с его помощью, чем скорее, тем лучше.

Ну, Буро-то хоть от Пажа в общих чертах знал про Шаманию и ту эпоху. Ауроруа же, платиновый гений с надчеловеческим умом, пребывая в неведении относительно скучных закидонов истории, поняла исходя из пары бесед в Архи-Саду. Что случилось, поняла, и что такое Астарта.

Суприори ещё пару раз появлялся среди и изгнанников, когда поднималась тема кибер-механики.

Хмуро встречал хмурого Суприори гостеприимный Архи-Сад. И только Рори вдруг, улыбнувшись безмятежно, спросила:

– А сколько стоит билетик? На «чтоб полетать»?

Соль отрыла рот и, не обнаружив рядом с сумасшедшей девушкой, её Дабл-Пирита, устремила к Бесту жалобный взгляд, невозмутимому, точно каменная кладка за его спиной. Биг-Буро твёрдо обещал ему, что из Архи-Сада никто на эту штуку не ступит. Буро он верил и не напрасно.

Нервно дёрнув бровью, Суприори ответил грубо и резко:

– Дорого. Не для изгнанников.

Почему самолюбивая Рори так весело рассмеялась? Реакция безумна под стать вопросу.

«Ауроруа сошла с ума. Я так и знала, – подумала Соль, – нельзя постоянно думать о математике и абстракциях».

Ауроруа видела лицо Беста, отправившегося с изгнанником на Южный, но вернувшимся без него... Поиграть, в игровые ряды зашли. Проклятые! Заколдованные ряды для Беста. Возненавидел их хуже правого крыла.

О дальнейших успехах технаря-жулика-вельможи Суприори на Южном Рынке, речи быть не могло, вопрос лишь в том, кто кого опередит.

2015


Добавить в альбом

Голосовать

(Нет голосов)

Обсуждения и отзывы

Туры в Хорватию и Черногорию

18+
Продолжая пользоваться сайтом вы даете согласие на обработку ваших персональных данных и использование файлов cookie.
Ознакомиться с нашими соглашением об обработке персональных дпнных можно здесь, с соглашением об использовании файлов cookies здесь.
© «МегаСлово» 2007-2017
Авторские материалы, опубликованные на сайте megaslovo.ru («МегаСлово»), не могут быть использованы в других печатных, электронных и любых прочих изданиях без согласия авторов, указания источника информации и ссылок на megaslovo.ru.
Разработка сайта Берсень ™