планета Поэтян и РасскаЖителей

Фэнтези и Фантастика,Проза,Романы
«Дроиды. Гелиотроп. Часть 2. Главы с 31 по 40»
Женя Стрелец

Логин:
  
Пароль:



Дроиды. Гелиотроп. Часть 2. Главы с 31 по 40

02.31

Что же ненавидят с такой силой дроиды в облачном рынке Шамания?.. Высшие дроиды... Максимально подобные людям дроиды... Разумеется, свою же ошибку! Постоянно на глаза лезущую, ими же допущенную ошибку. Бессильную досаду, разумеется. Невозможность исправить, время отмотать назад. Приложили руку, ага.

Какие проблемы остались в эпоху высших дроидов принципиально не разрешены? Две фундаментальные: запретное и хищническое. Преемственность злого и трансляция злого. Из прошлого - запретные артефакты оружейного толка и запретные Впечатления. В настоящем, понятно, похищения и недроидская борьба.

Дроиды пытались решать две фундаментальные проблемы по отдельности. Не выходит. Пытались вместе... Лучше б не пытались.

Следует упомянуть к двум принципиальным проблемам одно, – одно общее! – принципиальное ограничение: дроиды не уничтожают. Они сохраняют. Не без разбора, с разбором, но всё подряд, потому что всё - информация, а информация высшая ценность.

Троны напряжённо размышляют, имеют ли они право закрывать уголки Морской Звезды? И в какой мере? Дроиды – принципиальные машины, они понимают, что закрыть на сто процентов означает – уничтожить. «Для некоторых людей на некоторый промежуток времени» – уточнение смысла в глазах принципиальной машины не имеющее, закрыть полностью, не оставив лазейки, не соорудив двери, пусть с кодовым замком, – значит уничтожить.

Мало кому известно, ниже обсидиановых пещер соль законсервировала целые пласты «культурного слоя», под пеплом извержения Морской Звезды, целиком рухнувшие в пустоты скальных пород, накрытые морем и покинутые. Подлинных артефактов, куда больше, чем принято считать. Целые дома и кварталы-этажи... Частично обросшие друзами, сталактитами, частично выветрившиеся артефакты... Замещённые минералами при полной сохранности формы...

Некоторые догадываются, что подобное должно бы существовать...

Волею судьбы, именно склады оружия остались ближе к поверхности. Именно их дроиды всё пытаются зарыть поглубже, замаскировать получше.

А какие минимальные лазейки можно оставить, что б никто не пролез? Формальные, узкие-преузкие лазейки?

Например, совместить хранилище запретных артефактов с хранилищем запретной воды. Её массив создаёт такую атмосферу, что приближение к «Водопаду Памяти о Крови» с каждым шагом кричит: «Стоп! Поворачивай назад? Куда ты, дурак, лезешь?!» В прежние времена это называлось интуицией. Непосредственно же водопад ограничен полем, степень холода которого несовместима с жизнью, с движением потоков в теле.

Кажется, получилась? О, как они просчитались!

Тот факт, что коллекционеры запретного питья могут существовать, для дроидов было открытием, в которое с ходу поверить не могли! Дроидов свидетелей расспрашивали... Поисковиков и Чёрных Драконов к расследованию привлекли... Удостоверились: эту дрянь – пьют! Нарочно – пьют!..

«Ловушкой для хищников» назвал хранилище запретного Августейший шут своим, с его острым как жало языком. Разумеется, какой бы то ни было ловушки, замаскированной, обманом завлекающей, дроиды не собирались строить, наоборот! Маятник предосторожностей качнулся в другую сторону. Дроиды ограничили подход к оружейному хранилищу и водопаду ужасными, непостижимыми, отталкивающими - легендой, привратником, атмосферой. Плюс его внутренние, уже упомянутые свойства... Вот снова зря!..

Не обманом она привлекала!

Своими ногами всякий хищник устремлялся к краю, как мотылёк на пламя. Своими ногами шёл во мраке, спотыкаясь о ружья и бомбы, разглядывая их. Никто не толкал его навстречу холоду, вплотную к водопаду с кровавыми огоньками, не заставлял смотреть, вдыхая сырость, всей кожей смотреть на то, от чего стоило отвернуться сразу.

За всякого, из таковых хищников, разгорался спор между дроидами второй расы. Не имелось ли в его ошибке дроидской провокации? Хотя на тот момент человек не являлся живым, был солью и холодом. «Он точно сам пришёл?» – «Точно...» Всё равно – море сомнений.

Затем попался Индиго и сломал ловушку. Создал прецедент. Он не был хищником, тёплый Чёрный Дракон сопровождал его. До водопада и четырёх тронов дойдя, Индиго не погиб.

Куда теперь перепрятывать?

Касательно современных хищников, с морем швах, не поправить, не отрегулировать, чужое оно дроидам. Сырой материал, хранилище неупорядоченное – питательная и грозная среда. С какой стороны и подступиться к ней. Гелиотроп с Чёрными Драконами обмозговать пытался, для прочих – неактуально.

Рыночное хулиганьё, меркантильное и скучающее – той же неприступности проблема. Ускользающая материя.

«Как бы хищникам запретить быть хищниками?..»

Автоматизировать пресечение хищничества?! Да никак!

Можно ли оборудовать границу между хищником и жертвой. Потенциальным – хищником? И потенциальной – жертвой? Смешно? Действительно смешно, роли в каждый момент непредсказуемо распределены. Мотивацию не вычленить, не уловить! Часто её вовсе нету!

Есть рама мира, как распоряжаться ею, ваше дело, люди.

Тема кажется настолько вечной, что глупой. Однако холодные дроиды 2-2 с обидой и растерянностью неоднократно имели возможность убедиться, что пресечение хищничества возможно. С обидой, потому что всякий раз это чудо совершал дроид нарушитель, тёплый дроид второй расы.

Каждый раз это бывал личный контакт, во всех смыслах своевольный. Бессистемный, незапланированный... Никогда – приказ трона. Никогда – продуманный ход, угрожающая демонстрация, что-то, благодаря чему хищник должен прозреть и «сам всё понять». Личный контакт и всё.

Продолжительный. Эпизодический. Дружба. Наставническая связь. Притворство дроида обыкновенным человеком надолго и в публичных местах. Танцы, песни. Дроид притворялся мастером на Краснобае, заказчики тянулись к нему. Нарушитель делился с людьми крошками знаний и морем тепла, дроидского тепла, растапливающего.

Дружба и веселье, таким способом пресечь хищничество получалось.

Для дроидов нарушителей, как правило, раскаяние хищника - побочный результат. Они развлекаться в сферу людей уходят. Но, к примеру, бай-мастер, учащий тиснению бумаги, превращению её в барельефы, в ткани, в наряды и маски для мимов, одноразовые сценические костюмы, безопасно прямо на теле сгорающие... Он день за днём учит и сопровождает работу прибаутками, байками об эпохе, к которой относятся и костюмы, и представления, этот дроид-бай может приметить кого-то...

Борца. Заказчика вначале. Затем наблюдателя. Затем ученика. Борца с правого крыла... Он за бой берёт одну ставку и одну жизнь... Сложно ли увлечь хищника тёплому дроиду? Сложно ли сделать своим учеником?

Проходит день, ещё день, ещё... Борец игнорирует правое крыло, он рядом с наставником на Краснобае. Трудно ли влюбить в себя и своё искусство хищника тёплому дроиду? Трудно вовремя остановиться!

На примере видно, дело индивидуальное, методики не имеющее, совершенно свободное во второстепенных моментах, жёстко обусловленное в основном: это личный, тесный контакт. Хищник получает время поразмыслить. Получает вместе и предмет для размышлений - контраст между вчерашним днём, и сегодняшним, без борьбы, без охоты, без лжи...

К сожалению, контраст получается в большинстве случаев недопустимо избыточный. Меняющий обоих до такой степени, которая неизбежно приведёт дроида на Турнирную Площадь, а человека к безнадёжному непониманию: отчего жизнь, радость и тепло вдруг начались и вдруг закончились. Где ошибка, в чём вина? Не его вина, из дроидской сферы пришла, в неё вернулась.

Это ответ на вопрос, почему тронам не способствовать всемерно контактам тёплых 2-2 и 2-1 с хищниками, именно с целью пресечения хищничества.

То самое ограничение: дроиды не уничтожают. Они сохраняют, да. Тесный контакт с человеком уничтожает обоих быстро и необратимо. Это уже не тот дроид и не вполне человек.

Тупик.

Сог-цок за нарушителей границ!

Возвращаясь к Шамании.

Чем только она не успела побывать! Эскизом, Собственным Миром, облачным рынком. Затем снова Собственным Миром! Пристанищем для человека, который поддерживал со второй расой дроидов тесную связь. Дроидам пришло на ум, что мир, человеку неродной, не трепетно близкий, вполне можно сделать хранилищем. Что запретная вода природу Собственного Мира охладит настолько, что он и вовсе никогда не прольётся. Таким образом хранилище надеялись окончательно закрыть.

Всё шло по задуманному. Но второй хозяин Шамании чужой, безразличный ему мир хозяин тоже однажды утратил.

Он был внимателен. Он тщательно выбирал гостей, но от предательства не убережёшься. Шамания стала обратно рынком. Переполненным запретной водой! Затем стала для клинчей полем вечной войны. А затем мало-помалу она заселилась шаманийцами...

Дроиды некоторое время побились головой об её раму. Обругали все всех, кто только принимал в авантюре участие, кто поддерживал ещё вчера... И отогнали проклятущий рынок с глаз долой. В высокое небо, на верхние лепестки. Не-по-лу-чи-лось.

– Геспер, фосфор, люцифер... – бормотал Гелиотроп в уединении Дольки, на корточках пред кадкой сидя.

В белом, лабораторном халате, с моноклем сильно увеличительного стекла в глазу, сквозь которое ему не на что тут смотреть.

Росток. Поросль сорняков вокруг него, как тина поникшая. Притронуться нельзя, условие. Его бормотание походило на какое-то заклятие, с ходом веков превратившееся в детскую считалку, но сохранившее аромат тайны.

– ...и вечерняя звезда. Флаведо – флавус... Албедо – альбус... Гесперидий. Он же – утренняя звезда...

Вернулся к столу. На тиски, ножики, что там ещё навалено, сверху положен диск, срез оранжа, апельсина. Диаметром с арбуз. Благоухал, соком инструмент пачкал. Ни от какого плода не резал, в очередной раз с ноля создал. Что увидеть хотел? Каждую дольку в разрезе. Зачем? Просто так. Боялся, что выращенного оранжа не увидит ни в разрезе, ни в кожуре.

В дверь постучали.

«Кто-то вежливый и ко мне? – с человеческим сарказмом подумал конструктор. – Не может быть. Наверное, дверью ошиблись...» Не было поблизости никого, кто оценил бы шутку. Кто мог оценить, стучатся копытом в окно.

Юноша за порогом подчёркнуто соблюдал требования к полётам в человеческой сфере: общая форма, Белый Дракон, отстранённость в лице – против знакомств со встречными...

– Ха!.. – сказал Гелиотроп. – С новым носом, с новым счастьем!

– Фррр!.. – выдохнул Белый Дракон этим носом, новым, как можно судить по приветствию

Мокрым, слюнявым поцелуем тыркнулся в щёку, и ещё минуть пять конструктор с белым ящером на общедраконьем перефыркивались!

Всаднику протянув руку, Гелиотроп её так и не отпустил, долгим пожатием нивелируя сомнительную вежливость, в данном случае – свою! Но ему было интересно пофыркать и на нос вблизи посмотреть. Монокль в глазу пригодился!

Этот белка, не так давно отказался от его помощи: «Сам починюсь!»

Сам, так сам... А драконий нос, он колебатель и стабилизатор азимута. Травма невелика, но исправлять её без посторонней помощи, всё равно, что резьбой по скорлупе заниматься с тремором в руках. Приятелей смешить. Но сделал. Конструктору интересен был избранный драконом метод.

– В море макал, фррр... Бррр!..

«Аха-ха, великолепно, метод салями наоборот!»

– Пластами орбит приторможенных?..

– Фрррах, да!..

– Долго же пришлось тебе мокнуть, собираться и опять! В У-Гли зайти побоялся? А Тропа взгляд из-под волн встретить не побоялся? Я вашу выходку давным-давно забыл!

– Фрррах, забыл!.. О какой же выходке речь коли забыл?!

– Трусишка!..

– Нос в море лучше, чем нос в тисках!

За столом минутный весёлый настрой покинул Гелиотропа.

Айн – прямой, строгий без притворства, сидел напротив, ожидая с почтительным безразличием и внимал той же считалке:

– Флавус, альбус, гесперидий... Утренняя звезда...

Они собирались на турнирную площадь.

Зная характер и подозрительность своего братишки, Гелиотроп избегал отпускать Айна от себя, справедливо полагая, что с ним на турнирной площади, удивительный дроид в большей безопасности, чем где бы то ни было. Кажется, и Айн понимал это. Кажется, ему было всё равно...

В самом деле, какие тревоги могут одолевать дроида, чья функция видеть то, чего нет? Во власти которого измерить это, сосчитать?

Для автономного дроида инженера Айн всё еще высвечивался конструкцией из суставов, тонкими плашками набранных костей... Под пронзительно зелёным взглядом лишь сердечник орбиты, дар Амаль, оставался замутнённым. Тихий трон. Молчащая орбита.

Гелиотропа смущало, что её замутнённость имеет красноватый тон... Августейший уж точно указать на это не преминет! Как на вину. Чью же вину? Этого юноши?..

Зелень взгляда падала в кирпичный дым красноты, и как серое облако ощущался обоими итоговый неконтакт. Но во лбу у нового дроида орбита, подобная самостоятельно починенному носу дракона, балансир итоговых азимутов, гармонировала с конструкторским взором идеально-хрустальная зелень, преломляющая свет в тысячи оттенков зелени же, без иных вкраплений...

«И это братик, вне сомнений, поставит ему в вину!.. Внимательность – счётчику в злонамеренность поставит... Сохраняем мы, дроиды, свои родовые черты от первого дня до последнего. Как был Стражем игровым, так Стражем братик и остался. Неигровым уже».

– Флавус... – указывал Гелиотроп на жёлтую корку оранжа.

Внешний слой отделился обручем, завис над столом и рассыпался звёздной крупой...

– Альбус...

И белое кольцо обручем пошире взмывало, чтобы рассыпаться манной крупой.

Айн улыбался. Он дорого бы дал за устранённое противоречие их сердечников. Да в чьей это власти?

– Гесперидий...

Мякоть оранжа собралась в яркую звезду, свет которой был удивительно мягок при большой интенсивности.

Все пять пальцев правой руки Гелиотроп сложил щепотью вверх, словно приготовился посолить вверх известным жестом. И поймал на них звезду.

– Геспер, фосфор, лююцифер... – перечислял он эпитеты того, что скрывалось за двумя слоями кожуры, жёлтой и белой. – Вечерняя и утренняя звезда...

Раскрыл щепотку. По-морскому сказать, в тигель ладони канул гесперидий, а разведённые пальцы преобразились...

– Фосфор... – повторил Гелиотроп.

Его большой палец стал белым, он источал лёгкое бледно-зелёное свечение. Указательный – жёлтым и горел, согласно взору конструктора, пронзительным ярко-зелёным пламенем. Средний – красным, он зажёгся вспышкой обычного огня. Безымянный чёрен. Мизинец казался железным.

Гелиотроп загнул, не охваченные огнём, пальцы, а указательный со средним оставил выпрямленными, задумчиво разворачивая, рассматривая в монокль.

Айн сказал:

– Коронованного создатель, если ты когда-нибудь станешь высшим дроидом и обретёшь трон, я хочу оказаться в твоём семействе.

– Азимут прият, – лёгкое удивление выразив, кивнул Гелиотроп. – Если надумаю, а ты к тому времени уже будешь тронным, кинь в меня пригласительной меткой, не постесняйся. Но, Айн, милый, что тебя навело на эту мысль?

– Почтенный, всей дроидской сферы опора, не могу ответить. Белый-автономный, не далее как сегодня, сказал мне: «Лишь ты и люди не знаете, откуда какая мысль. Откуда пришла к вам в голову». Он хорошо выразил мою невозможность.

«Ишь, крокодил какой!.. И нос починить догадался!..» – хмыкнул Гелиотроп.

– Что, Айн, – перевёл тему Гелиотроп, – довелось тебе за прошедшие дни помогать какому-нибудь Восходящему с запросом?

– Да, владыка Сетей хотел, чтоб для владыки Запруд я указал в которых тучах, где нет прудов для касания, с Впечатлениями, под которые им смысла нет лететь... Кстати, что это такое, пруды?

– Небольшая вода. Ты указал?

– Указал. Нескладно выходит... Моя же траектория пролегла, от тучи к туче, где этого нет!

– Да, – рассмеялся Гелиотроп, – заковыристая дилемма! В свете её, да не покажется мой вопрос фамильярным, ты как видишь в дальнейшем себя? В Туманных Морях? На троне?

– Почтенный, я, такой как сейчас, без антагониста, одиночкой 2-1 и один полный оборот пробыть не смогу, иначе сам себя увижу, и остановятся все орбиты. Троном не могу, трон – стены суть, вокруг семейства расположиться должен, наружу смотреть...

– Значит – при троне? Отсюда мысль твоя и пришла, всё просто.

– Нет, не отсюда. Что нет, это я вижу.

– Дааа, – протянул Гелиотроп задумчиво – удивительный ты, Айн, дроид. Ну, что на площадь? Потом, раз Туманных Морей леса не прельщают тебя, вернёмся вместе в Дольку? Соберу кое-что и покажу тебе, ладно? Серп в меду, он с турнира мне достался. Это бумеранг победителя в потёкших, изнутри пробитых доспехах. То есть он без разрыва зашёл, а на выходе ранил. Случайно, специально ли не смог вернуться? Необычный бумеранг. Укажи мне, согласно твоему дару, откуда эта луна, серп полувозвратный – не – происходит. А я уж попробую среди оставшихся вариантов угадать, откуда происходит.

– Распоряжайся мной.

02.32

Уррс настиг Айна с наставником на Турнирной Площади. Уррсу потребовался Гелиотроп вот за каким, странным вопросом...

Отто в очередной раз поверил сходу чёрт знает кому и чему.

Принёс, как сорока в гнездо, за одно из колёс Арбы, престранный рассказ о полной разумности давным-давно несуществующих животных. А именно про разговор человека с крысой... И был тааак убедителен!

Пересказчики выдумок стократ убедительнее выдумщиков. Те языком мелят, в пустоту глядя, а следующий человек, кружево выдумки плетя, перед мысленным взором имеет живого человека рассказ. Как не наполниться кружеву плотностью реального Впечатления?..

Уррс осознал, насколько ничего не понимает. Ведь не может быть?.. Отто клялся, что в этот раз не поверил, а сам видел! Ну, сам-то он положим, глоток видел, остальное для переводчика сохранил... Отдал выпить и внимал, не дыша, уши развесив.

– Дикарь его зовут, он не покидает Архи-Сада. Он мне дословно! Смотрел, пил и вслух говорил, что видит, что слышит! Не бывает такого притворства! Зачем бы? Уррс, прошлое не таково, как мы привыкли считать!

Уррс никак не привык считать. Его настоящее интересовало, а особенно – будущее! Из прошлого интересовало: куда Отто руку дел? И почему у него такой вид пришибленный? Из-за руки или как?

Но на важную для друга тему со своими, в дроидской сфере, поговорить согласился немедля.

Вода была с Рынка Ноу Стоп. В общем, это свидетельствовало в пользу неподдельности, нерафинированности Впечатления. Обманные коктейли, конечно, тоже бывают, намешанные, чтоб фантазийное Впечатление, кино или вирту-кино, с реальными событиями переплести, «сквозь-мыслю» называются, но среди ноустопщиков они непопулярны.

Удивившее его Отто Дикарю принёс, потому что язык во Впечатлении звучал неизвестный. Эпоха задолго до эсперанто...

К счастью, она осталась только во Впечатлениях... К сожалению, осталась в них.

Пачули, выслушавший его первым, позвал Халиля, и тот подтвердил: коктейль, но не «через-мыслю». Смешаны нерафинированные Впечатления двух реальных людей, находившихся рядом. Очень дорогая вода, эксклюзив.

Досталась она Отто за обещание перенять эстафету в партии марблс, грозившей игроку в случае поражения сезоном голубиной службы на тех условиях, после каковых обратно в «высшее общество» его бы не скоро приняли. Парень был из касты консультантов-проводников по Краснобаю, а они жуткие снобы. Всячески стараются отдалиться от местных голубей. Но сами-то, на Рынке Мастеров обитая, они-то не мастера, не баи ведь! К голубям ближе всего стоят, от них упорней всего отпихиваются, логично.

Вода содержала Впечатления двоих, не разговаривавших друг с другом.

Тот, на чьё Впечатление пришёлся почти весь, объёмный, грушевидный графин, запретной воды, этот человек лежал на земле, на каменных плитах. Щекой тяжело лежал. Похоже, что с холодного камня не поднимется. Голова его была разбита, он видел тёмную лужицу своей крови.

Человек, наблюдавший чрез решётку, видел кровь в волосах, вывернутые ноги. И крысу, стоящую перед его лицом. Видел как крысу. Серое пятно с длинным, голым хвостом.

Лежащий видел её, как маленького человечка. С носатой, умной мордочкой, с лапками, словно ручки. Глазки бусинки умны, усы двигаются...

Но большей частью он видел себя изнутри, как болит голова, как бегут тропинки воспоминаний...

Поля... Ограда, край их поля. Столбы, жерди перекладин... Коровы, идущие в ворота... Видел издалека ту, соскучившуюся, которая встречает у старых ворот. Пахнет просторным небом, вечерней пылью, начинающей отсыревать в преддверии ночи. Пахнет едой от платка и поцелуя, и любовью от её волос, заплетённых, растрепавшихся, густых... На этом месте он прекращал вспоминать и возвращался к крысе, запаху крови, боли в голове и на черепе...

Смотрящему из-за решётки человеку не было до него никого дела. Думал про крысу: прогнать, не прогнать? И не прогонял.

Он злился, что люди так бессмысленно живучи, надеялся, что этот, живучий, наконец, умрёт сам. Успеет, что его не придётся достреливать. А придётся, если офицеры успеют приехать до утра. Впрочем, если уже пьяные приедут, он может быть свободен, запинают сами. Досадовал. Не видя лица, знал, что этот – жив. Он лежал не так, как лежат покойники, не как часть земли, тяжело впечатавшись в неё, иначе.

Крыса смотрела спокойно и любопытно. Крыса слушала лежащего, по крайней мере, он так считал. Впрочем, он считал, что говорит, хотя губы не шевелились, ни звука не нарушало тишину.

Себя ли успокаивая, настраивая на дальний путь, исповедуясь ли, он объяснял крысе разницу между живым и мёртвым. Он рассказывал и доказывал ей, что умер давно, а дважды не умирают.

И всю вот эту тошнотворную жесть, ради просьбы Отто, Дикарь, не пробовавший в жизни капли запретного, синхронно переводил вслух. Безостановочно, монотонно, с некоторого момента решив не вникать.

Поля ласкали вечерним светом воспоминаний закатывающиеся глаза. Человек водил рукой, как сломанным крылом, хозяин земли, на неё, и на себя указывая...

«Это ли я? – спрашивал он крысу. – Разве это я? Это – на себя указывал – кусок земли... А земля моя где, где я настоящий? Где дому фундамент поставил... Куда поглядеть свозил её. На пашни, на пастбища. И всё моё, всё... Вот это я. Это был я. А потом оказалось – беги! Да с чего ж беги, куда же беги, когда всё тут моё?.. Я живой был, больше меня было моё завтра. А когда я остался больше, чем завтра, я стал мёртвый. Вокруг стало тесней, чем внутри. Как в петле. Дышать нечем и воздуха не хватает. Два уничтожили. В третий раз дома не поднимал. На пепелище не ставят, а вокруг отрезали, сказали, что не моё. Где ставить? Не ставил, всё равно сожгут. Я думал зачем? Ну, зачем жгут? А так, чтобы не было... У Заречных сожгли, а он и повесился. Бежать? Куда от своей земли бежать? Он и повесился... А я не вешался, так умер. Стал меньше, чем можно. И умер. Теперь не умру. Стану чем-то... Упырём стану, мозги им сосать. Мне всё равно... Речка, речушка наша, куда на ярмарку... Не та, что в болота, широкая, да тинная... Эта ручей узенький, быстрина – Чернушка куда веселей бежит. Прыгает по камням. Она впадает в озеро... Оборонь его звали. Оборону на берегу его когда-то держали. Крепость была, руины по сей день видны, малинник, иван-чай, меня батя мальцом возил. Большое озеро, берег вдали, как полосочка, а в темень и вовсе не видать... Пока оно было, завтра, больше меня, я был живой, и дом, каменный фундамент положить успел. Загадывал, думал про неё, как преступит порог, как хлопотать будет, как на соседский двор глянет... И с соседкой «бла-бла-бла...» У колодца, колодец общий. Повезу её, думал, землю покажу... Как у речки - озеро, Оборонь впереди у нас было, я живой был. Было течь куда. Дышать. А если некуда, то и незачем. Надо было стрелять в них... Или бежать. А мы не стреляли. Люди же, как в них стрелять?.. Поздно... Хороший был фундамент, каменный, наши-то из кирпича были, как у Заречных. А там тёсанного камня есть. Оказалось, купить можно. Я купил, поднимал и кряхтел!.. Любо-дорого, хороший фундамент. Кто-то живёт, кому-то достался, это не сжечь...»

Так он говорил. А затем стало плохо видно. Ночь, офицеры всё же приехали. Тот, кто сквозь решётку заглядывал, угадал, пьяные приехали. Началось то, ради чего, собственно, приносят такую воду в котёл на Ноу Стоп.

Бедняга Дикарь по настойчивым просьбам Отто досмотрел до конца, до дна испил, так сказать.

Отто взывал к нему, знать хотел, что крыса ответила! О, дроиды!..

Дикарь поклялся, что ни слова, небом и морем изгнаннически поклялся! Отто, изредка, глотка не делая, прикасавшийся к воде губами, не поверил ему.

Вероятно, по той причине, что он - полудроид. Дродидская часть не позволяет до предела разувериться в жизни, не позволяет допустить, что может быть всё так беспросветно плохо. А в этом Впечатлении не нашлось решительно никого, от кого исходила бы надежда. Кроме крысы. Значит, она. Она слушала... Поводила усиками... Она что-то ему ответила очень важное!

– Сказала по-крысиному? – допытывался Отто. – Это же не Впечатление безумца! Люди не разговаривают с пустым местом! Значит, она слышала и должна была отвечать! Долго молчала и слушала, это я понял, а затем? Что было затем?

Дикарь, морщась, рассказывал. Да Отто и сам видел: крыса сразу убежала, когда пришли офицеры. Не скоро, но ушли... Темнота и тишина с далёкими пьяными выкриками. Выстрелы. Мутный рассвет озарил картину, который не доживший до утра человек мог быть удовлетворён...

– А дальше?

– Луна дошла до окошка, заглянула. Косой прямоугольник, расчерченный на полу.

– А после?

– Графин кончился.

«А, вот в чём дело! Впечатление не полно! Оно прерывается на самом важном месте. Надо выпросить и разыскать продолжение! Наверняка, крыса сказала что-то важное. Или вообще, звери были дроидами регенерации, и она сказала: «Усни. Я соберу тебя заново. Убежишь к озеру Оборонь, и переплывёшь на тот берег, на свободную землю...» Наверняка, дроиды скрывают что-то обидное для них. Возможно, что долго были зверями? Махонькими, хвостатыми, и теперь стесняются своего прошлого?..»

Идея захватила Отто. Про Пажа он больше думать не мог, навязчивая обида измотала его. А нежность не отпускала, только росла. Проклятье какое-то. Решил, во что бы то ни стало отвлечься. Допытаться в одном коктейле до сути. Историк, хе-хе, с чего только коллекции не начинаются!

Прежде дроидов рыночные люди, конечно, объяснили Отто, что именно он видел. Но доверчивый телёнок именно в этом случае и не поверил! Совсем!

– Отто, – задумчиво спросил его Халиль, – ради выкупа, сколько дней ты видел или слышал, чтоб человек человека на пирамидке продержал? Выкупа или поручителя ожидая?

– Пять дней подряд! – с круглыми глазами отрапортовал телёнок, не в силах тот небывалый, недроидский случай забыть.

– Пять дней... – подтвердил Халиль, он, будучи постарше, превосходящего рекорда не помнил. – И это в свете миллионов лет нас ожидающих, тех из нас, кто над морем не будет гоняться и с Астарты пуляться в небо, пять дней... Человека бывает, встречаешь, и не вериться, что он тот, кто татушку прошил тебе! Он забыл, как иголку в руках держать... Столько собрал марблс, что можно насыпать горку немногим ниже Астарты и кататься с неё... Отто, а тот, кто разговаривал с мышью...

– С крысой, – перебил уже вкусивший самообразования Отто, – есть разница, это разные звери...

– ...ладно, так он имел шанс прожить лет... Несколько десятков. Ну, сто. Вряд ли сто... Знаешь, сколько при этом его продержать могли на пирамидке торга. Без торга. Ну, в плену?

– Тоже пять дней?!

Незамеченный обоими, Паж слушал их под горшком с геранью в отгороженном закутке.

На этом восклицании, – «...как же тебя на Ноу-то занесло, телёнок анисовый?» – желание обнять его до хруста и никогда не отпускать, вышвырнуло Пажа со скамьи и Краснобая прочь.

– Не угадал, – сказал Халиль. – Он мог провести в плену и сезон, и год. И десять и двадцать.

Отто насупился и упрекнул его:

– Халиль, по моему мнению, выдумки, даже страшные должны радовать и веселить. А не наводить тоску. Вот Паж, к примеру... Про бездны у Синих Скал рассказывал, как его чуть не поймали, смехота же! А как поймали ещё смешней! Хотя я-то про море-то понимаю! До колик мы хохотали, вся Арба, помнишь, нет?

Было, редкий случай разговорчивого Пажа.

Халиль развёл руками и поправил очочки на угольных, звёздных очах.

Степень осведомлённости Отто, ноустопщика, относительно тюрем вызывает удивление лишь на первый взгляд.

Сцены насилия в запретной воде самоочевидны, а сцены человека находящегося в комнате с бедной, убогой обстановкой тюрьмы – отнюдь. Впечатление же не длится год, не пьют одну чашку десять лет. Сцены с людьми, которых битком набито в комнате с двухэтажными нарами, непонятно что такое. Наоборот его можно понять: скученность признак дружественного места для полудроидов. Вон, на Цокки-Цокки в закутках «черпнувших лодочек» и побольше парней набивается!

Любопытство Отто к жизни зверодроидов не существовавших, быстро подвело его к зверокиборгам. И эти не существовали! Но, до воплощения не дойдя, оставили в мифах и легендах значительный след. Как будущее, которого ждут, ужасаясь и с нетерпением. След этот не был стёрт, так как, Впечатления с ним - сплошь фантазийные: киношки, фестивали ряженых, игрища. А подобное – никогда не запретная вода. Её много.

Но... Эпоха-то в запретное попала едва не целиком. Та самая, предпоследняя. К Шамании Отто подошёл вплотную, не подозревая о том. Загадочное местопребывание Пажа для него не связалось с упоминанием отдалённого облачного рынка, в котором можно больше узнать о предпоследней эпохе.

Тема Шамании всплыла для Отто, дверь Шамании приоткрылась в неожиданном для такого разговора месте. У Гранд Падре.

Никогда не знаешь, где новости поджидают тебя... «Знал бы, соломки бы в уши натыкал!..» – Биг-Буро проворчал, обнаружив, что опоздал пресечь безобразие буквально на пять минут.

Он давно заподозрил, что Астарта, возведённая Суприори и не слушающаяся его, ближе к кибер-механике, чем к скрытой механике. На рынках у клинчей киббайки и прочее некому отнять, дроиды туда не заходят. Но на континенте кибер-штучки Чёрные Драконы изымали, обнаружив. Эту же, проткнувшую небо иглу, мудрено не обнаружить и тени-нюхачу, слепой со всех сторон! Однако драконы возле неё не появлялись.

Карат объяснил феномен так:

– Не придираются оттого, что эту кибер-механику к телу не присобачишь, телохранителям – пустое место она.

– Подозреваю, что присобачишь, – возразил Буро, – ровно на время взлёта. Да что я рассуждаю перед тобой, технарём.

– Биг-Буро, – Карат хотел очередного коктейля и безоглядно льстил, – ты безупречно рассуждаешь! Такому, как ты не надо быть технарём или баем, что бы здравым смыслом любую загадку распутать!

Буро похлопал Большого Фазана с усмешкой по плечу и подмигнул в строну больших песочных часов: к вечеру приходи, днём у меня что-то не смешивается... Днём вдохновение не посещает.

Облачный рынок, на который ступил Буро, едва обретя возможность летать, стал чем-то особенным для него. Притягивал. У Гранд Падре, не играя почти, Буро проводил много времени. Ему было вместе: спокойно, волнительно и радостно, как рядом с Густавом в первый визит... Оглядывался, будто Марика искал у комодо за плечом. Будто Марик покинул земные рынки, но осталась надежда встретить его на облачных.

Густава обошёл мираж подобной надежды. Проводив Буро, к Гранд Падре больше не заявлялся.

Буро опоздал, Отто успел отыграть обещанную партию за воду с крысой, положившей начало его поискам. У кого же выиграл? Кому службу задолжал ноустопщик, отдавший воду запретного Впечатления? Он задолжал Суприори.

Короче обычного выстриженный ёжик его правильной, красивой головы изучал раздражение даже затылком. Суприори уже превратил мысленно этого ноустопщика, проводника по Краснобаю, в шпиона и слугу, и такой облом. На безобманное поле их привела величина ставки. Последний раз, когда мнимый киборг смог позвать Белого Дракона, после Гранд Падре континент принял его и не отпускал.

Отто не знаком Суприори. Технарь опрометчиво запросил отыграться, и Отто сделал его снова, единственной в наличии левой рукой! Привычно подумав: «Жаль Паж не видит меня!» Стрельнул глазами на входящего Буро и затосковал от сияющей роскоши его одежд, царского роста, непобедимой приветливости.

Суприори, обрадованный лёгкой к отдаче ставкой, рассказывал Отто, что знал про рынок Шаманию. Про засоленную историю кибер-механики. Рассказывал, названия «Шамании» не произнося. За отдельную цену, будто нехотя Суприори согласится найти для Отто «к этому рынку» голубя, проводника. Назовёшь заранее, попросит кого-нибудь другого. Болтать будет, а шаманийцы этого не любят. Молчком – тише и выгодней. Надёжней и безопасней... Вряд ли, зайдя, Отто выйдет обратно... Да и что значит, зайдя? Когда Харон не встречает человека направляющим зовом лунного бубна, притяжение рынка в лепёшку разобьёт незваного посетителя об раму.

К рассказу Суприори Отто проникся полным доверием и по характеру своему, и по причине явного совпадения. Выпитые им соломки эпохи стрижей, содержавшие уличные представления, принадлежали, как Впечатления, жертвам стрижей и обрывались резко, одинаково: непередаваемым, круговым чувством в горле и по шее, и звуком... «Ййи-ююю... Фьюить!..»

– Что же ты хочешь за сопровождение? – спросил Отто. – Или сыграем в третий раз, на эту услугу?

Мрачный Суприори повеселел:

– Хватит с меня!

– Тогда говори цену.

– Мммм... – Суприори огляделся, будто ассоциаций ища, подсказки у места. – За комплект неприрученных птенцов!

Он назначил очень высокую цену. Эти марблс нужны ему не как игровая фишка. Как ролики для кибер-начинки Астарты. Но отчасти запредельно высокая цена служила успокоению совести: парнишка наверняка не найдёт.

Отто усмехнулся, вынул кисет и протянул...

Вместо того чтоб обрадоваться, Суприори похолодел, став ещё мрачней. Преображённая Астарта и судьба, ждущая марбл-асса, предстали в одной картине. «Чёрт, на вираже попутный ветер встречного страшней!»

Взял. Рассмотрел пристально, удивления не скрывая.

– Цыпа-цыпа!.. – позвал их, стеклянно гремевшие в кисете. – Цыпа-днеш, беленькие!..

Кивнул. Обговорили день.

Взгляд Биг-Буро от входной рамы был тяжёл и тёмен, как обсидиан подземелий.

Зачем же Суприори, к Гранд Падре залетевшему случайно, не игроку, технарю комплект неприрученных цып, чья суть не легла доверчиво и окончательно в чью-то правую руку, не потратила её на установление нерушимой связи? Затем, что Астарта до сей поры, кого хотела – казнила, кого хотела – миловала, от инженера, воздвигшего стелу, её выбор не зависел никак... А инженер хотел, чтоб зависел. От его правой руки. Какие открываются перспективы...

Перспективы открылись.

Зачин... Было два богатея на Южном, что ссорились постоянно. И вдруг один из них на Астарте погиб... Ну, что, бывает... А Суприори, снова удивив рынок, купил у второго такое, что обычно не продают... У бессменного держателя места, купил его «уголок белых писем», откуда разлетались эти прощальные лепестки. Пустяшная, кажется точка... Однако прилежала к ней крупнейшая на Южном Рынке голубятня-сокки, и принадлежала ей, как точка, как земля, чей лабиринт простирался, охватывая сектор задворок, до самой рыночной стены. Дальняя голубятня от шатра Бутон-биг-Надира. Ближняя, элитная, стояла к нему почти вплотную и была невелика. А эта – к игровым рядам вплотную, между ними и правым борцовским крылом. Двух и даже трёхэтажные, тесно стоящие голубиные шатры, в которых не торгуют. «Салоны» по периметру, а вызвать птичку можно через «внутреннего голубя», хорошо знающего обитательниц.

Так Суприори стал тем, чем Буро предлагал заделаться Отто, впрочем, ненадолго...

Высоко над Синими Скалами, на пустой Турнирной Площади зеленоглазый дроид-конструктор крутил боевой шест в руке, между пальцами пропуская, улыбался Айну: сейчас притупим, нетерпеливые же почемучки эти уроборосы... – и рассеяно повторял юному дракону общеизвестное...

Зверодроиды – глупости, зверокиборги – человеческие глупости... Пёс был, да когда это было. Морская Звезда ещё не взорвалась, луна ещё светила.

02.33

Вторым зрителем их разминки на турнирном поле оказался, – без сюрпризов, – Августейший.

Нарочно подгадали, чтоб пустовало оно, да от автономного разве скроешься. Впрочем, он не вмешивался ни советами, ни комментариями, зыркал и перо серое грыз. Его высокая трибуна пустовала, сохраняя флёр покровов, духов красавиц, королев. Гаер топал внизу, по периметру площади.

Гелиотроп жестом несколько раз безрезультатно пригласил его присоединиться к их тренировочным схваткам. Однообразным, для поверхностного наблюдателя не зрелищным.

У Айна прямой двуручный меч односторонней заточки. У Гелиотропа средней длины шест, плеча не достигающий, дзё. Сколь ни уникален, с превосходящим оружием, не устоявшимися азимутами, молчащим троном, с удивительной функцией своей, Айн вчистую проигрывал автономному сопернику раз за разом.

Волнение, нарастающее упорство, заодно с рассудительностью и хладнокровием, обгоняющая досада – вот начальные чувства, которые новый обитатель дроидской сферы успел испытать и они наложили на его характер сильный отпечаток.

Формирующие базово-завершённого дроида переживания оказались турнирными и конкурентными, чтоб не сказать жёстче. Их положительная сторона – в противнике, в отношении к нему, точному, прямому, на йоту лишённому рисования и эгоизма, благородному в полном значении слова. Гелиотроп, отражая каждую следующую атаку, всё подумывал подсказку дать, и передумывал... Меча не держал в руках этот дроид до сегодняшнего дня. Пусть тупит, пускай повторяется, ему будет приятнее и полезней догадаться самому.

Два варианта атаки, сверху косым в шею и колющим в грудь, Гелиотроп отражал одинаково, чтоб не путать новичка: полшага вперёд, блок такой, чтоб меч лишь скользнул по шесту, а противник на шест напоролся. При колющем прямом Гелиотроп ещё успевал иногда сверху коротко долбануть по мечу, отклоняясь слегка, паузы не делая перед встречным «уколом».

Зрителю просвещённому, Августейшему, например, это однообразное зрелище было в высшей степени интересно. Почему...

Если копьё самое малотравматичное турнирное оружие, то шест и вовсе непонятно, считать ли за оружие. Он... Лифт? Способ транспортировки что ли?

Сеть, которая ловит, но не связывает, клещи, которые берут, но не держат. Такая сеть бестолковая, не определившаяся, где ловец, где улов. Клещи не решившие, с которой стороны у них ручки, с которой «хватало».

Айн лишённый турнирный доспехов, налетая грудью на торец шеста, пропадал и немедленно оказывался на противоположном торце. Если Гелиотроп толкал его в спину, то Айн вылетал со свистом в ушах до края площади. А если нет, успевал развернуться и понять, что даже с учётом времени, необходимого Гелиотропу, шестом дугу очертить, опережения не случается. Тот снова лицом, снова с ожидающей, механистичной улыбкой. Бесполезно!

Палка, шест, это как бы раскладка клещей. Самая заготовка. Сложить. Затем разорвать, пережав специальным жестом, вот клещи и вышли. Или ножницы. «Посредине гвоздик» будет точкой уже без сомнения относящейся к преображающим инструментам.

Когда Гелиотроп заходил в У-Гли с клещами наизготовку, значит, кто-то из драконов не сильно счастлив будет через минуту. Когда Августейший, – для смеху! – выходил перед настоящим турниром на площадь с огромными ножницами... На шуточный бой публику задирал, осмеливались редкие одиночки из Туманных Морей.

Такой принцип: беспокойства не внушают заготовка и усложнённый инструмент, а то, что от заготовки на шаг отошло, оно... – грубовато, так сказать... Жестковато.

У дроидов, к примеру, есть свои модуляторы микро-макро, им-то важней функция макро, где множества заданных шаблонов воедино сводятся. Эти модуляторы смотрят, как и дзё Гелиотропа, разбирая и собирая, без перемешивания между стадиями. Сбой возможен, но аккуратный... Вкрадчивый... Так что не сразу заметно, что дырка из правого уха ведёт в левую пятку вместо левого уха...

Клещи же в руках конструктора ошибки не ведают, но - грубоваты...

Как преображающий инструмент работал бы и шест, если сделать на нём завихренье, клапан. Не сделал, там была только стальная кисть Гелиотропа, сжимающая древко. Сквозь неё Айн проскользнул уже сто раз, на йоту не изменившись, если конечно досады не считать, глупо зациклившегося упрямства.

– Предлагаю в качестве домашнего задания, – произнёс Гелиотроп, отступая на шаг и опуская шест.

Айн сделал тот же шаг назад, левую руку на сердце, правую с мечом простёр в зенит. Достигнув точной вертикали, меч убрался в его предплечье как в ножны, только наоборот – с рукоятки до острия. Поклонился. И Гелиотропа поразило нежданное сходство...

Ровно так закончился бой Стража с владыкой Там, с его дорогим, тёплым протеже, творением его, ослушником его... В меч дискрет канул Там, в могущественную руку шута... Долгая разлука.

– Ммможно я?.. – раздалось заискивающее мычание Белого Дракона над площадью.

Уррс фыркнул и сконденсировался от Августейшего на противоположной стороне.

Он знал четыре приёма против этого финта как свои четыре клыка! А шестьдесят четыре уловки, как свои шестьдесят четыре зуба!

– Давай со мной! – громогласно крикнул Августейший через площадь, так что гул по ней пошёл.

Уррс хамски плюнул искрой и отвернулся. Они успели поссориться.

Гелиотроп покачал головой. Позвал обоих в Дольку, с Айном, ничего не поделаешь, примирения ради. Обществу друг друга не возрадовавшись, паяц и дракон, однако, приняли приглашение.

Странноватая сложилась компания, но не просчитанные смеси, как нешаблонные ассоциации в колбе, дают нечто: взрыв или джинна? То и то пригодится!

Уходя через центральный панцирь с начавшей заполняться площади, Гелиотроп сочувственно отметил, что дроиды тёплого семейства не смирились с новым главой до сих пор. Всадник гарцующий у дальних ворот, снова он... Сутулый, флегматично и зорко владыка оглядывал трибуны.

Владыка Порт издалека приветствовал Гелиотропа конным поклоном, общим для него и Георга. Гелиотроп вздохнул, кланяясь. «Ну, по крайней мере, у него классный конь. И терпение размером с поле Юлы... Такое чувство, что оно в нём аккумулировалось! У скольких-то убыло...»

Спускались Улиточьим Трактом. Айн впереди, перед Гелиотропом, иначе Тракт выбросил бы его, второй расы дроида, наверх. За Гелиотропом паяц, в конце процессии дракон, то и дело наступавший ему на маховые перья крыл. Паяц мог бы поднять крылья. И вообще форму поменять. Но не менял и не поднимал.

Очередное перо, выдернутое, под драконьей лапой оставшееся, подождало, пока задние лапы пройдут... Взвилось и с шипением воткнулось в кисточку белого хвоста! В шикарную, шёлковую кисточку!.. Уррс взвыл, кувырок на тракте, это как на узкой железной лестнице для него. Огнём хвост обдал, клыками вцепился, и выдрал клок пуха, но не перо! Мерзкое, серое, трёпанное, драное!

– Бррратно-тссс! Скверная ссссссссстрекоза! Обррратно пошли!.. Фрррах, в небо пошли, к Обманке! Там же рассссссберёмся с тобой!

– Подарок!.. – басом захохотал паяц. – Не стоит благодарности!

– Дрроидссссское проклятье, из ссссемейства своего не выйдешь до исссссчерпания мира! Полетели драцццццца!

Гелиотроп притормозил Айна, обернулся, нахмурившись... И рассмеялся!

Паяц, коротконогий, крылатый, плешивый старикашка в кургузом пиджачке с жабо, накрепко обвитый драконьим хвостом, с пером не извлекаемым, уклонялся от алого пламени, бьющего в лицо! А уклоняясь, успевал короткую гриву Уррса в пряди укладывать, бормоча:

– Ничего-ничего... Покрасивше сделаем-сделаем, лучшим образом устроим...

В его руке мелькало, кинжалом занесённое следующее перо, заколоть в гриву.

Толща морская синела вокруг...

Сквозь алый огонь из его же пасти плошки уррсовых глаз, бешено вращались, вылезая из орбит, следя за рукой в диком отчаянье. Нервный тик отбрасывал зрачок в сторону, ужас возвращал на место.

Бесчувственному хохоту Гелиотропа внимало Великое Море, не подозревающее о Тракте, тени шарахались прочь... Гигантский кардинал распахнул створки крыльев и улетел в синюю тьму...

– Хелиос, – взвыл дракон, – я откушу башшшку ему! Прямо ссссейчас, извини!..

– Ку-ку! – среагировал Августейший.

И воткнул себе это перо в макушку, в плешь!

– Не подавись, дорогой! Поперхнёшься, придётся пощекотать тебе горло третьим пёрышком!

Он рыкнул, вздрогнул. Из-под драконьего хвоста резко выдернул крылья. Они хлопнули, и мелькнул в оперении кусок меча... Штриховка дискрет. Блик шлифовки. Страшной заточки лезвие.

– Братик, прекрати!

– И не подумаю! С каких это пор мне низззя?

Конструктор всё ещё смеялся:

– Он Тропу пожалуется! Уррс, скажи, чего ты молчишь?!

- Пожалуюссссс?! Я-ссссссс?! Хелиос-торопус-тропус!.. С перьями ссссссъем! Извётрышшшш плешивый!

И съел бы!.. Будь, что будет!

Но Айн тихо сказал:

– Пора... Скоро взойдёт луна.

Всё трое замерли. И к нему обернулись. Остановились орбиты на миг. О, какой ощутимый для дроидов миг небытия...

Для каждого взошла эта луна.

Счётчик того, чего нет на свете, попал, не целясь, одной стрелой в три разные мишени.

Он не имел цели прекращать их потасовку.

В самом деле ощутил что «пора», что «скоро взойдёт».

Гелиотроп вдруг подумал, что этот дроид не умеет смеяться. Совсем. Впоследствии наблюдения подтверждали его догадку раз за разом. И он начал думать, а что произойдёт, если всё-таки рассмеётся? Не выпь ли он? Не напугает ли всю дроидскую сферу, как Троп своим голосом?

И Августейший много чего подумал.

Так или иначе, они последовали словам Айна, будто приказу.

Перья исчезли, кольца хвоста разошлись.

Теперь паяц шёл как четырёхногий, суровый Страж. Уррс в облике человека. Они больше не сердились друг на друга. Они были вместе, Айн – отдельно. Ни в чём неповинный, Гелиотропом заслонённый от них, и просвечивающий сквозь Гелиотропа...

– Ящерица, ты что ли, с Тропом над обманкой кружишь? – спросил Августейший, припоминая. - Видал два силуэта, что за топ-извёртыш, понять не мог, думал, Тропа на Пухе Рассеяния отражение.

Уррс кивнул.

– Он считает, Троп, что с вами не поразговариваешь...

– А с тобой, типа – да? – прищурился Страж.

Уррс понял его колкость: интересный, типа, ты собеседник? За молодостью лет он себя таковым не считал и скромно добавил удивительное:

– Он рассказывает. Это – да... Ему есть о чём... Я с радостью, мне интересно.

«Оппаньки! Голоса тропова мы не пугаемся?! Совершенно?! Что ж, - подумал Стаж, приплюсовав Аномалию-Линь, оранжевоглазую, – теперь в сфере Юлы насчитывается минимум три уникальных дракона. Причём, я не уверен и про двух новых, в сфере ли они, или подле сферы...»

Вслух сказал:

– Не теряй этой дружбы, ящерица. По перьям ему не топчись.

Уррс хмыкнул. Уж год как не уроборос, а кругом по-прежнему одни советчики!

Планы, планы... Планы – смешная вещь! Смешней всех выкрутасов Августейшего паяца. Он-то с Уррсом, как гости, кстати пришлись, очередной концерт в Дольке устроили, заодно тиски ломанные поправили Гелиотропу: Уррс драконьим огнём их расплавил случайно, гаер перековал, раз уж так, не выбрасывать же вещь... А вот званый Айн не понадобился конструктору, потому что...

«Взошла луна...»

Его слова на тракте относились к тому, зачем зван, к серпу бумеранга... Ведь Айн – счётчик отсутствующего. Турнирный инструмент «серп в меду» вместе с мёдом доспехов успел раствориться в кладовке Гелиотропа. Бывает с таким оружием. Ускорился, недостающую скорость выхода их лат наверстал. До полной луны восстановился в медовом ореоле окончательно уничтоженных лат... И испарился, ушёл в Пух Рассеяния. Таким образом Айн увидел его, а что увидел, то и сказал с небольшим, бессмысленным опережением: луна успела взойти и пропасть в облачной дымок у подножия Горы Фортуны.

Августейший глядел в панорамное окно и видел Великое Море сквозь все облачные миры. Видел, как лунный круг отражается, слабеет и разбивается рябью волн. Завидная острота зрения!

– Чей ножик-то? – грубовато спросил он, как в тех случаях, когда пытался скрыть волнение. – Кто с такой чепухой на турнир вылез?

Гелиотроп не знал, чей. Ему от драконов достался, они над Турнирной Площадью в небе поймали, как залп фейерверка.

– А что? – переспросил он.

– Ничто... Не помнишь что ли? У дроидов желания было всю войну...

– Такое?!

– Да уже не тающие ножики!

– Твоя правда, братишка...

Сюрикены грозовые у них были, полные луны... Этот же нож, подобно дроиду желания повёл себя, две фазы продемонстрировал и пропал в две стороны разом.

Удивительно, что вокруг кадки Гелиотропа апельсиновый запах однозначно веял! Деревце же вело себя как угодно, но только не как деревце: покрывалось как нимбом, помимо ветвей, делало вид, что листва шумит на ветру, сбрасывало её, цвести не собиралось, но плодом благоухало вовсю! Ждёт чего? Может в своё время и апельсин предъявит таким же парадоксальным способом?

02.34

Десятидневные виражные гонки на прибрежной равнине закончились. Чествование победительницы и вечерний салют тоже. Нико развлекалась, как всегда – в отличной гоночной форме. Махараджа был счастлив: хоть не над волнами! Вслед за ним и Нико, публика переместилась на Мелоди, продлевая праздник.

В равниной тьме, поперёк разделённой на густую тьму земли и разбавленную тьму неба, светились, ради ночной части гонок фосфором выкрашенные, брошенные шесты разворотов, круги манёвров, закреплённые на них едва, чтоб при малейшем задевании падали. Арки наземные, ажурные. Тоннель извивался, будто рёбра змеи. Ночной ветер трепал два вертикальных флага: старт и финиш.

Море невдалеке выло голосом Пажу незнакомым. Ловушечным... «Приди... Подойди...»

«Тьфу, на сухопутных людей рассчитано».

Паж скривился, не проймёшь его такой ерундой, а задевает. Со злорадством через несколько минут он отметил, как вдохи косяков ро, беспредельность державшие за край горизонта, как пиалу за кайму, приблизились необычайно... «Оу... Оуу!.. О-ууууу!.. Ууууууу...» Такое ощущение, что они на берегу, вышли и ромбами стоят... Воющий голос взвизгнул и пропал с хрипом. Перерезали.

«Довылся... Тупая тень».

На прощанье легонько хлопнув Белого Дракона по скуле, обращённой к нему в ожидании, суровой морды, Паж припал к хребту и сквозь зеленолунное кольцо гоночного препятствия пролетел ловким кувырком. Спрыгнул. Дракон растаял.

Ни то, ни сё, дурное освещение: огоньки дроидов видны полосой, к небу рассеиваются над прибоем. Досюда не долетают, во тьме ничего не видать. А фосфор шестов раздражает глаз. Паж поморгал, сдвигая плёнку на глазах, и его зрачки зажглись двуцветным переходом, от болотной тины под верхним веком к аметистовой точке над нижним. Вертикальными стали. Не зрачки, а две аметистовые слезы, замёрзшие. По ним видно, что не вздумают капать. Маска демонического Пьеро.

Настроение ныряльщика ей не соответствовало, приподнятое, самодовольное. И по-праву!

Сегодня нырнул чисто, вынырнул путём. Через все тёплые, мимо ледяных источников, адов собачьих. Даже полетать и высохнуть успел. Осталось явиться к заказчику. Кубик в кармане. Завтра воля, выручка, оплаченные счета!..

Полная воля на предпоследний день! Гранд Падре ждёт, и не только он...

«Сколькие ждут!.. Сколькие не думают сейчас ни о чём, кроме марблс-поединка у Гранд Падре... Если бы внимание людей, прикованное к одному месту, имело вес, облачный рынок на континент рухнул бы, сверху на Южный Рынок встал!»

Без преувеличения. Так напряжённо давно ничего не ждали. И он. Но он всё-таки больше ждал предпоследнего дня.

С чувством, как говориться, смешанным... Что смешано? С чем?

Бывают коктейли путанные, – Халиль, жалевший воду на них, не делал впрок, лишь по специальной просьбе, – когда компонентов на стопку больше десяти. Взбиваются почти до морской воды, до разбивки на свободные Впечатления. Получается перец, острое, фрагментарное питьё. Момент, когда пора прекратить взбивать, сам себя обнаруживает: стопка разогревается и резко остывает. Третий способ получить тепло. Помимо первого – огня, относящегося к неживому миру артефактов, второго – Огненного Круга, разогревающего питьё ача, относящемуся к живому. Это нечто третье – краткое тепло Впечатлений. О нём, о таком коктейле и свойстве, Паж задумался, стоя в равнинном мраке, ожидая голубя от заказчика.

Голубь на свет его вертикальных, аметистово-тинных зрачков приближался без восторга...

Тормознул дракона, слез и пошёл пешком, руки с гривы не убирая. Паж усмехнулся. Моргнул. Зрачки перевернулись, легли горизонтально... Голубь остановился.

Паж снова моргнул и не увидел голубя...

Небо просветлело на несколько секунд огромной, тающей драконьей мордой, размытым облаком прощания...

«Каких леших-зёрен-придонных опять! Вечно настроение испортит!»

На месте голубя над зияющим провалом в сырую непроницаемую тьму стояла бесформенная копна. Жевала. Держала в двух гибких щупальцах два шара глаз... На уровне как бы пояса, если счесть копну антропоморфной. Глаза были протянуты к Пажу, они тоже имели вертикальные зрачки, тоже мигали веками без ресниц, как бы кланялись, приветствуя его.

Демон близорук.

Но демоном ещё пока называться может, копна эта была стрекалами. И не его, а тени, носимой вроде шляпы. Под ними демон антропоморфен настолько, чтобы, скрывая рост, присев на корточки, все пять колен согнув, в широком плаще и под маской ходить рыночными рядами. Охотился таким способом, бесхитростным. Днём оставлял записку вызов в голубятне. Ночью голубя в условленно месте поджидал. Откликались редко, голуби робки. В этот раз повезло.

Паж с досадой подумал: «Не пугался бы ты, голубок, моих зрачков, ближе подлетел, глядишь, жив бы остался. А я б ими не лупал...»

Демон вежлив. Красиво ли рассчитываться на пороге? Со старым знакомым?

От приглашения Паж не отказался.

Уже предвкушавший на драконьей спине полётную, тихую, вольную ночь до утра... Утренний Сад... Визит за сладкими плодами... Очень сладкими, для шаманийца прекрасными... Паж пожертвовал ею. Ради задела на будущее.

Рыночникам надо одно и то же: глубоководный лёд, субстанцию добываемую просто и утомительно. Даже риски тоскливо однообразны, внимание замыливается, по-глупому бы не пропасть. А от своего брата демона можно ожидать заказа неординарного, заковыристого, сложного. Чтоб труда поменьше, а чести побольше! Чтобы виртуозно рассчитать, вынырнуть с добычей и гордиться!

«Осой», актиньей-осой звали демоны моря Пажа промеж себя. Это – титул!..

Он не был охотящимся ача. Вытащивший и костерком согревший его Амиго испугался тинистых глаз напрасно. Но природу ныряльщика верно уловил. Охотящимся – не был, ача – был. За его метод и прозвали Осой, жалом, атакующим актиньи.

Обнаруживая в кругу щупалец, в просвете стрекал пойманного ныряльщика, пылающего насквозь, которого только яд и подводный холод удерживали от распада, убедившись, что это не та стадия, регенерация с которой возможна, Паж впивался осой с разгона в щупальца. Ударялся в хаос сияния, в нерастраченное тепло и сладостную, восхитительную наполненность связных Впечатлений. Отнимал, короче, добычу. Оса смерти для всего конгломерата. Тем оправдывал себя: истребляет злые тени.

Реально актиньи встретились ему меньше десяти раз, и почему не погиб от их яда, Паж сам не знал. Как ача он не останавливался. И впредь не собирался. После того, как человеком подплыл, оценил ситуацию и сказал себе: можно, он до полного насыщения становился осой, тупой осой, тупой тенью, решительной как всеобщий, лютый подводный голод.

Отнимал жертв у тридакн, у небольших кардиналов. У теней ро, если успевал отнять. У пёстрых змей отнимал, впитывая всем телом тепло и влагу, раздавленную их же кольцами. В их пёстрых объятиях забывался, едва-едва не гибельных и для его жилистого тела. Змей он оставлял в живых, поскольку и они не пытались сожрать полудемона, слишком прохладного для их рефлекторных сокращений. Подчас огромные как стволы дерева, эти красивые сотрапезники нравились ему, сентиментально к змеям относился.

Упавшие гонщики, естественно, редкость. Смешно предполагать, что это удовольствие Пажу – на каждый заплыв. А останки людей – светящиеся клубки, неусвоенные, по цепочке отнимаемые тенью у тени, встречаются, если знать, где искать. Тени агрессивны, но усваивают плохо, так как, Огненного Круга не имеют. Встречаются наполовину люди, наполовину падающие факелы, погибшие очень давно и выплывшие из гиганта после его распада.

Халиль, который парил над астрой, над самым дном, тёплый, горячий, отравленный, полусонный, был для Пажа серьёзным искушением, с честью преодолённым.

– Ос-са, приветствую тебя на суш-ше! – щёлкающим, раскатистым и ломким голосом обладал заказчик. – Чк-чк, положи мне сверху на весы слова твоих последних приключений. И я тебе кое-чего сверху обговоренного положу.

Весы реально стояли перед ними. Напольные, большие, две чёрные чашечки на золотом коромысле, стойка чёрная. Чашечки в равновесии замерли пусты.

Обстановка подземного убежища и вид существа, обставившего его, произвели бы сокрушающее впечатление на кого угодно, на человека, полагавшего, что видал всё. Размерами. Тут демону незачем припадать на четвереньки. Обилием и функциональной согласованностью нечеловеческих, сугубо недроидских, приспособ...

Дома он, Ухо, разделся, как сделал бы простой человек, без гостя пришедший, или к гостю пренебрежительный. Это не нарочно, недостаток манер и тяжело ему. Хотя на вид и не скажешь. Исполин уронил плащ мимо вешалки. Да, она имелась. За каменной, со скрипом отодвигаемой дверью, без петель. Каменный блок без ручки, с отверстиями под пальцы. Накинул парчовый халат, пояса не завязав. Дальше проследовал, подол волоча, как шлейф...

«Ухо»...

Ухо занимало весь его лысый затылок. Не в смысле, ухо с мочкой... Воронка внутрь. Естественное желание океанского жителя, наблюдать за опасностью и со спины тоже. Ему удалась из намеренных вот такая трансформация.

Пещера в целом походила на дом. Только потолки везде высоковаты, как своды в готическом храме.

Прихожая с Падающими Факелами в виде не рыб, не лепестков пламени, но, раскинувших руки, вниз головой падающих, людей. Высоко на сводах закреплены факелы, их ореолы расходятся зримыми, сквозняком нетронутыми, овалами. Что это и есть останки людей, Паж понял, едва глянув.

«Слепил... Объединил с обычными факелами. Для красоты что ли?»

Для страшноты! На самом деле, чтоб дольше на воздухе светили. Ярче.

«Гостиная» освещена факелом более старым, очертания тела превратились в извивающуюся четырёхконечную звезду. Нижний луч в сумме как три верхних, так что и она – падающая, А три как встречным потоком сносимы. Он не закреплён, парит на тумане, восходящем из широкой плошки. Паж вдохнул и кашлянул, давно не нюхал такого, тем более не пил. Этот факел приятней, и цвет его старый, в аметист, как у Пажа вертикальные зрачки. Рядом с плошкой, под светильником упомянутые весы. За ними – стенная ниша, всё сразу: спальня, столовая хозяина, не отгороженная от зала.

В спальне-трапезной-нише Ухо восседал частью скалы. Подножия под все десть колен, гнущихся в любую сторону, хоть лестницей, хоть замыкаясь в два угловатых колеса на месте ног. Подголовник, чтобы шеей опираться, а ухо бы продолжало слушать стену, вибрациям почвы внимать... Полно чашек на кронштейнах, на кольцах. Некоторые пусты, большинство поблёскивают, налитые вровень с каймой. Для демона – неплохо устроился.

Обстановка выдавала желание хозяина сохранить сколь возможно человеческие приметы.

Зал с книжными полками вдоль стен. Старинными фолиантами, – интересно, раскрываются ли они, или намертво окаменели? Остроумная вещь: водные альбомы. Без придонного льда такое не сделаешь. Впечатления законсервированы листами. Можно понюхать, на язык попробовать. Можно вырвать, скомкать и «прочитать», кинув в рот. Имелись и чистые страницы. Имея с собой связное Впечатление, можно записать его в альбом, вылив на шелковистый, полупрозрачный лист...

Камин источает озарённый пар. Полагающиеся к нему аксессуары: решётка, совок, щипцы, часы на каминной полке... Столики, выгрызенные из скальной породы, лампы, цельные с ними, не горящие, но выполненные искусно...

«Этой пастью выгрызенные? С ума сойти...»

Напольные вазы, в них цветы, частью морские, окутанные паром, частью искусственные с рынков, живых Паж не обнаружил. Большущий кактус. Непонятно... Гостиная, качественная имитация гостиной.

Из функциональных вещей – плошки с водой, как те, что под руками хозяина.

С трудом, но угадывалось тяготение к конкретной эпохе. И вместе с тем – сделать удобно. Глазам другого демона это удобно выдавало, что и без того знал: что хозяину перемещаться тяжело. Не из-за каких-то дефектов в десяти коленях. Из-за того, что он для суши и для самого себя слишком тяжёл. Отсюда и редкие визиты на рынки, отсюда в неудобном положении ног, скрытых плащом, неестественно плавная поступь. Будто катился, перетекал.

Зато если бы Ухо вздумал топнуть, то мог проделать трещину в любом месте земли, с любого места уйти домой, проламываясь сквозь обсидиан. Грызя его! «Ухо грызёт обсидиан, – хмыкнул Паж, разглядев странные отметины, полосы на стенах, – как шаманийцы безе». На Оу-Вау всё собирался для своих заказать, да так и не собрался.

Повсюду недроидская суть в обрамлении интерьеров: от ламп до выступов стенных, до углов полок, ножек журнальных столиков, столешниц, как крыши пагод, загнутых углами вверх... Рогами - загнутых вверх. Везде разбросаны они, бокалы ача: миниатюрные, длинные, спиральные, гладкие, с насечками гарпунными, чтобы жертва не сорвалась. Гарпунный рог Ухо носил на груди, не снимая.

Ухо – ача, куда без того... Но голову, челюсти он превратил в инструмент для бурения, пригодный сквозь землю и скалы проходить. Жала не сохранилось, а ведь не зубы нужны, что-то колющее. Даже у Буро – обыкновенный человеческий, но очень длинный язык! Ухо не имел никакого, потому чавкал.

Топнуть Ухо мог где угодно, во всякой точке Морской Звезды. С поправкой на то, что и Бутон-биг-Надир не хуже мог топнуть... Редко, с оглядкой демон Ухо появлялся на Южном Рынке.

Пару раз моделью бывал, демонстрацией для Буро, беспрекословно выполняя унизительную службу, показать, что бывает с теми, кто: «Буро, я уйду в Великое Море!» Ага, а потом выползу на «великий берег» тысячелетие за тысячелетием подыхать. Иди, только глянь сначала.

02.35

Колосс... Громада... Нешуточно страшен.

В парчовом халате, обтекающем его как расплавленное красное золото, торс человеческий – валуны мышц и костяк плеч, ключиц, рёбер... Если сплести четыре пёстрые, морские змеи, каждая из которых толщиной ствол каменного дерева – таковы были его руки, тяжко лежащие в каменных нишах подлокотников. Истёрся камень, потрескался под ними. Колени Ухо как человек согнул, посередине. И развалился... Когда так разваливался, мощь свою переживал вполне. Излучалось из демона это оправданное самодовольство... А лицо?

Лицо его был таково, что в одну из редких встреч Буро на прощанье бросил: «Не показывайся ты им, дроидского света ради, когда жрёшь их! Должно оставаться в нас хоть что-то дроидское?»

Ухо с трудом удерживал нейтральное выражение морды, но когда в глубочайшей задумчивости оно проступало само, то превосходило жутью обе крайности.

Для носа места осталось мало, он короткий и широкий, ноздрями наружу, вырезанными глубоко, как при гримасе. Под ним две трети правильного овала лица, – форма черепа сохранна, – занимал рот. Пасть. Либо ощерившаяся ухмылкой, так что углы губ – до глаз. Либо морда вытягивалась вниз подковой, и все непобедимые зубы, два плотных ряда представали миной горя и угрозы... Узкие, ссохшиеся от соли губы с трудом натягивались на них. Как выглядит бур горнопроходческий? Так и его частые зубы немного разнесены: один вперёд, другой поближе к глотке, чуть развёрнуты и наклонены.

Оставшуюся треть лица, то есть весь лоб, занимали два шара глазных яблок. Зрачки узкие, свободно вращающиеся.

Когда Паж протягивал что-то или начинал жестикулировать, Ухо вынимал то левый глаз, то оба и подносил поближе к нему. В такой момент Пажу представлялось, что глубокие провалы глазниц рады успокоению... Рады бы и так и остаться... Но Ухо возвращал белёсые шары на место.

Нет в Паже надменности, самовлюблённости ни на грош, ни на битую раковину. А ведь он, развалившийся в дивной архитектуре кресла-замка готического напротив, он – человечек, человечишко, каждодневно нырял туда, куда эта громада... Не мог? Ещё как мог! Боялся!..

Пловец Ухо идеальный. Четверные питоны рук, бёдра и голени, и линия хребта – дополнены невысоким сплошным плавником. Пловцу и ныряльщику конструкция идеально подходит. Гибкое, могучее, запредельно тяжёлое Чудовище Моря. Но Ухо ловил мелюзгу теней прибрежную. Караулил гонщиков под трассой... Туда, куда Паж нырял, даже не заглядывал!.. Глаза застил ужас, вываливались шары его глаз, когда обращал лицо к фиолетовой бездне, вдоль Синих Скал взглядом скользя...

А Паж нырял, и хоть бы что. Без осечки приносил заказанное. Иногда сюрпризы. Ну, что до сюрпризов, то и Ухо, живая каменоломня Морской Звезды, удивить способен...

Как-то раз, вечером не дождавшись своего цокки, и в ночь не дождавшись, а дождавшись к утру, Буро в сердцах сказал ему, ледяную одежду мнущему, пробиравшемуся до ледяного кармана и подарка в нём:

– В облаках и под облаками, Або-цокки-мой-Паж, лишь ты и чары мало-мальски ума не нажили, ничего не боитесь! Або мой, может, ты – чара? Может, я чего-то в тебе не доглядел, что-то несуществующее между ног примстилось?..

Паж рассмеялся, от холода его смех был абсолютно беззвучен.

– Я очень боялся, Буро! Я всякий раз страшно боюсь! Что ты вот это самое, пока я плыву и бегу, про актиньи-дёсны, ага, угадал, сидишь и думаешь! Боялся и очень-очень спешил, но мои руки и ноги замёрзли, плохо бежали!.. Они виноваты, Буро, я не виновен!..

– Ну, так дай я их за это согрею...

Ухо скучающий, жадный – стабильный заказчик для Пажа. Интересно на этот раз совпали их взаимные бонусы.

Пажу был заказан какой-нибудь скальп из «ежей», то есть, не сама тень, а скорлупа, оставшаяся от тени тела. Штука схожего порядка со скорлупой каштанов. Образуется на значительных глубинах. Как правило, не опасна и не нужна. Яд вымыт давно, худшее, наступив, уколешься. Но для способного разгрызть её, перетереть зубами, полезна в высшей степени, ибо усваивается без побочных эффектов, непосредственно тело укрепляя.

Помимо заказа Паж не принёс ничего, а бонус в том, что попался ему скальп «замочного ежа» – придонного монстра, на последней стадии представлявшего собой обратный клапан. Без чего бы то ни было в смысле резервуара. Просто клапан. Всё что перед ним – пища, позади – источник постоянного течения в Великом Море. Крепкий втройне: монстр живёт долго, передвигаться вовсе не может, и уж никак потревоженным быть ему не суждено!

По молодости лет Паж любопытствовал, выбирал течение и плыл против него. Порой течение пропадало, порой оказывалось круговым. Порой – завихрением от многотысячной стаи теней ро, от морского гиганта, который сам по себе система внутренних течений, полупрозрачный, дырявый, монументальный дом для кого ни попадя, переживший создателя на века. А случалось, течение приводило его к заднице, к тыльной части замочного ежа. Понаблюдав за окрестной мелюзгой, очень скоро Паж разобрался, что подплывай с боков хоть вплотную, а вокруг ни-ни!..

Поскольку этим монстрам годится в пищу всё, от несчастных гонщиков, до подобных ежей, осевших на мелководье, теней всякого рода, комков, останков, а на излёте и свободные Впечатления великого моря сгодятся, монстры-ежи неуклонно растут, достигая размеров, когда их легко принять за элемент пейзажа морского дна. Гору. Шипы обычных ежей - всасывающие жала, они длинны, иллюзию разрушают. А у замочных ежей, походящих на гору с пещерой, внешние шипы, за ненадобностью истончились, стали как покров кристаллический, как шерсть зверя под инеем, поверхность блистающего камня. Замочный ёж кушает внутренними шипами, они у него как обоюдоострые ножи. Но снаружи-то не видно, что там в гроте!

Задача Пажа была сложна необходимой проверкой: дохлый ли ёж. Поскольку, давно устоявшееся, некогда им порождённое, течение благополучно движется и сквозь скальп. Нужно подплыть со входа. И заглянуть.

Паж привязал себя верёвкой с белому стволу каменного дерева, узлов навязал на ней, и по узлам перебираясь, очутился на входе в грот, в пасть. Течение мотало и било его, но скальп был стар и необитаем... Повезло.

Как Паж принёс в шкатулке гору со дна Великого Моря? Он принёс замок от замочного ежа. И несколько иголок, дабы не разочаровывать голодного, ждущего что погрызть.

Замок это лишь по названию. Это вещество на входе. Вещество феноменальной тяжести, плотности, роднящей его с заказчиком. Сравнить можно с песком, который останавливает течения, который достаточно рассыпать, чтоб течение над ним не прошло, начало огибать. Ёж имеет его как предохранитель, на случай ему лишь ведомый. Держит под спудом обычного песка. Но морские обитатели про удивительные свойства замка осведомлены, раскопать грунт под скальпом считают за невероятную удачу.

Ухо улыбался подковой страшной пасти, превзошедшей в изгибе высоту глаз. Два шара лежали в ней, как пузырьки на краях чаши. Цокал языком, нюхал кубик черными, глубоко вырезанными ноздрями. Паж вертел в руках свой гонорар: мешочек каштанов не шаманийских, с Горьких Холмов принесённых, пил и развлекал демона рассказом про клинчей, про близящуюся игру.

За рассказ, за дороговизну принесённого замка он получил в подарок ключ. Этот уже не по названию, настоящий ключ. Докуда Ухо дорылся под землёй, круша гранит, пемзу, кремень и обсидиан? Ужас гнал его время от времени, иррациональный ужас гнал вглубь земли. В иные дни ради любопытства рылся горизонтальными ходами, объединяя в сеть случайные открытия.

Передавая Пажу ключ в виде штопора или сверла, Ухо сказал приметы, где дверь искать:

– Найти место можно Ос-са, если от огньков др-родов, чк-чк, где сужаются они, а не текут, заворачивают обратно...

Есть такое место, демону пройти неприятно, но реально, Чистая Вода забвения там сильно разбавлена морской, образовала крошево ледяное.

– ...и по расщелине вниз.

– Благодарю, Ухо, готов тебя выслушать. За чем нырять?

Демон задумался, на весы замок положив, бутылку коктейлем заполняя по каплям. Бордовые густые капли... Ради этого ингредиента изредка встречался с ним Буро.

Щедро, но Пажа больше заинтересовал ключ. С брелком. Паж увидел кнопку встроенного брелка. Не для кармана, а в тело втыкающегося. Значит – кибер-механика. Кнопка не работала, эмблему на ней этими зрачками не разглядеть. На ощупь – выпуклая, неровная полоска. Паж подышал на кнопку, покачал ногтём... И она выстрелила.

Промазала, в полудемона прицелиться не смогла. Ключ с открывшимся брелком лежал на колене Пажа, ослепительный и простой. Буква «тэ», столбик штопора и перекладина с закругляющимися вниз концами. «От-как... Оно и на кнопке, уверен». Шаманиец сразу и без сомнения узнал в брелке – расправленные стрижиные резаки.

Они услышали глухие хлопки и оба вздрогнули. В такие моменты Ухо срывался вглубь земли. Стучались как белым днём на рынке! Чьи шуточки? Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда.

Как совпадения, действительно не может. А как визит, оно уже случилось.

Хозяин и гость плечом к плечу пошли отрывать, ну, плечом к бедру, Паж мелочь рядом с ним. Вцепившись в плиту, Ухо отодвинул её со скрежетом, повторяя про себя: «Надир, больше некому, это Надир». И Паж подозревал, что он.

Ни с какой стороны не Надир.

За дверью, на фоне подземных разломов, маленькие куколки с фонариками в руках, стояли две девушки. Одна закутана до глаз. Вторую Паж знал по Архи-Саду. Блондинка с фарфоровой кожей, с переливчатым перламутром глаз, демон моря, возлюбленная того, с кем не сталкивался ни в плохом, ни в хорошем смысле, надеясь нейтралитет и впредь сохранить.

Селена поздоровалась молчаливым общим поклоном, не решив, кому первенство следует отдать, знакомому или хозяину. Педантизмом Густав заразил её навсегда.

И сразу призналась:

– Прошу просить меня, Паж, я следила за тобой.

– Чему обязан?

– Нуждой в знакомстве.

– Вас представить? Извольте, сумасшедшие красавицы... Ухо...

Ауроруа сбросила накидку с головы и протянула вверх чудовищному колоссу руку первой:

– Рори, очень приятно.

«Уважаю таких! – восхитился Паж, припомнив с тенью стыда себя в момент их знакомства. – Платиновое солнышко. Две блондиночки... Полночь... Километр вниз под прибрежной равниной... Или это сон, или что-то невообразимое!»

– Чк-чк... – поцокал демон, задвинув плиту и увлекая гостей за собой. – Не я же, о ёжи, ёжи, чк-чк, придонные, предмет твоего поиска, Рори? Про какие сокровища недр земных вы пришли сюда? За какими?..

Селена улыбнулась. Паж, представив её, сказал:

– Видишь ли, Ухо, не похоже, чтоб речь пошла о сокровищах. У принцессы Великого Моря всё море – её сокровищница.

Ухо пощёлкал рядами плотных зубов ещё уважительней и отвесил Селене поклон:

– Чёрному Господину полезен быть рад. Рад быть полезным. Злой Господин может рассчитывать на меня.

С улыбкой Селена покачала головой, речь не об этом, и кивнула:

– Передам.

А Рори сказала:

– Господин, это я, не она. Я пришла пригласить тебя. На игровой Южный. Позволь пригласить тебя!.. На тиры, на карусели. Позволь купить для тебя билетик...

От парней-то их ускользнуть посложней было, чем за Пажом проследить! Обманщицы торопились, слиняли с Мелоди, на него и вернулись, оставив Чудовище Моря с полудемоном наедине. Под сильным впечатлением от своего визита оставив. Молчаливыми. Обоих повлекли реки памяти вспять.

Ухо - в те годы, когда прелестные девушки звали развлечься, повергая его в смятение потому лишь, что не привык ещё к обществу прелестных девушек... Так и не довелось привыкнуть, не успел... Но тогда их появление не означало экстраординарных обстоятельств.

Знал бы он, как страшен со стороны, погрузившийся в невинные помыслы чудовища, скрежеща зубами, которым досталось столько голубок, тогда как губам... – одна, да и та... Чего вспоминать. Голубка и есть голубка, притворщица.

Зубы демона... Ссохшиеся губы, мерзкая оправа, из неё наружу вышедший бор алмазный... Грязный, корозийный, ржавый в промежутках, бликующий на гранях... Сложный, функционально совершенный инструмент... Челюсти скрипели, скрежетали в задумчивости под шарами глазных яблок, запавшими тёмные в пазы.

Собутыльника, расслабленно возлежащего в кресле, их вид отрезвил от тысячелетнего хмеля: «Зачем?!»

Две куколки, словно отражённый свет проникли в пещеру, где не бывает солнца.

Они и – это...

Вот так и трезвеют вдруг, узрев несочетаемое.

Не на Ухо Паж взирал, прикладываясь то бутылке, то ко фляжке ноустопщика, на себя... Кубик вязкого льда, катал во рту, омывал тёплым питьём ача, холодной тоской Ноу Стоп. Мешанина обыкновенного человека сбила бы с ног при первом глотке. Как на рынках «карусельной гравитации» жил бы несколько дней, ни рукам, ни ногам, ни языку своему не хозяин! Демону – хоть бы хны, фон, привычка. На фоне запретных и остывающих Впечатлений, режут тьму хвостатыми ромбам теней ро, косяки настигающих его вопросов... Зачем?!

«Зачем?! Ради чего?! День за днём, год за годом... Лакричное небо, опрокинутое небо Аволь, отчего я сразу не спросил себя: где ты, Паж?! Ты ныряешь, ты мчишься, полосами расчертив морду... Не нападут, настолько тупы, настолько! Ты уходишь на глубину, где похолодание каждого следующего течения говорит, что на этом ярусе нет уже и таких тупых... Ты выныриваешь с добычей, и отдаёшь её таким же на материке! Где же я?! Паж, ты в море? Ты на суше? Где ты?.. Много ли успел собрать счастья за такой жизнью? Док стрижиный? Приблизился ли к собственному имени? Зря лунный круг зовёт тебя док-шамаш! Ничего не успел, ничего не распутал. Как шло, так и продолжается угасание каждого шаманийца, кто всего лишь хочет кайфовать и знать. Девять из десяти кайфовать, десятый – знать. И те, и другие в своём праве. А кому из них ты помог? Никому! Сколько лунных братьев тузик увёл у тебя на глазах? Ты помешал ему? Что ты сделал? Ничего! Ты нырял ради демонов и пил на Ноу! И ты док-шамаш?! Ты тупая соляшка Великого Моря, промёрзшая и просолившаяся тень! Ради демонов, от демонов к демонам, вот вся твоя жизнь! Ой ли, они тупы, те что ловят в океане, на суше нанимают тебя? Не тупей ли ты, мечущийся промеж?.. Я должен собраться. Я должен упорядочить свою жизнь. Хотя бы те записки, что собраны по каштанам. Каковы бы ни были пусты и однообразны, попав к человеку более толковому, чем я, они могут направить его, указать направление дальнейших поисков. Упорядочить и передать... Докстри, Чуме... Буро копию, и копию для кого-нибудь, кому он сочтёт нужным... Есть у него... Всякие... Изгнанников сообразительными считает, будто время жизни их не обрезано, а сжато, сконцентрировано, вместе и соображалка... Я так не думаю, но Буро виднее. И этот ключ. Не зря же он пришёл ко мне».

Лунные бубны стучали у него в ушах с упрёком? Солнце Собственного Мира звало? Впрямь разрозненные бумаги записок напоминали о себе?.. Нет, нет и нет!..

Угощение почти остывшей, позавчерашней магмы ача, было питко до жути. Совпало с нормальной температурой тела. Горлышко бутылки Паж брал губами всё нежней. Задумчивей. Казавшаяся безумием перспектива: радикально сменить образ жизни ради бестолкового приятеля, единократного цокки, – сделав сальто-мортале, приземлилась с головы на ноги. Устоявшийся образ жизни – жуть и дичь!.. Анисовые, тёплые губы – мир и рай...

Стараясь не думать о том, кто позавчера был телесным теплом, остывающим в бутылке, Паж, глотнув, оставлял её прижатой к губам, и походил так на, прямо скажем, недорогую, откровенно неопытную кокетку, внутри голубятни удерживающую визитёра, раскрутить на сплетни, на подарки. Что поделать, искренность простовата. Фигня, некому за ним следить, что целует: бутылку или брусочек упрямых, обиженных, избегаемых губ своего единократного цокки?

«Аут! Довольно! Отнырял, отплавал своё. Закрываю счета, и...»

Паж всегда-то думал словами немногим лучше, чем говорил, тут кончилась всякая упорядоченность, остались искры, подобные Свободным Впечатлениям...

«Губы-бёдра-стройное-округлое-упругое-доступное-тёплое-сколько-угодно-насовсем-всегда-тёплый-милый-мягкий-телёнок-со-всех-сторон-мой-иди-ко-мне... Аут!.. Морской холод, прощай!"

Если так, то остались считанные дни холода и одиночества. Затем начнутся несчётные. Не считаемые...

«Я ведь знал. Едва прикоснулся к нему, я тогда уже знал...»

02.36

Тут как получилось... Никто ни с кем ничего не разочка не заговаривал про третий угол в треугольнике: Паж, Отто, Буро.

Канун марблс-поединка у Гранд Падре, одинокий, однорукий марбл-асс коротал на Мелоди, внезапно переполнившийся грустными песнями чар.

Босые, вместо красных сапожек красными лентами перевязавшие щиколотки, они разорванной цепочкой хоровода обтекали группы, пары, другие хороводы. И заводили грустную песню там, где умолкала музыка или певец. Лица закрыты масками-бабочками. Увидевший их впервые, принял бы за небесных танцовщиц, что охотницы не поверил бы.

Отто на драконьей спине, качая ногой, кружил посреди медуз, змейкой пролетал между лимонного света шаров, внимал то с северной, то с южной, то с западной, то с восточной стороны Мелоди знакомому припеву из Пяти Прощаний: «Как же мне, как поверить, как мне поверить в это?.. Весь я остался в прошлом, нет меня, нету, нету...»

Лучшие, всеми любимые песни простоваты, да, откровенно просты. «Нету... Нету...» – Нежными голосами пропеваемые, эхом носимые звуки казалось заклинанием и одновременно явлением природы. Они странным образом утешали. Было в них какое-то освобождение.

Тосковал, воображал, как уже следующим вечером уступает у всех на виду, сдаёт партию. Его печать одна на календарной стене до решающего дня зависла.

Паж о встрече Отто с Буро не подозревавший, считал, что уговор, естественно, в силе. Обнаружив телёнка именно там, уговору согласно, откуда и в прошлый раз отправились на Цокки-Цокки, вынырнул зигзагом из-за жёлтого шара, из бенгальских лимонных искр, со словами:

– Ждал? Я вот. Полетели?

Крепкое объятие холодной руки за шею и поцелуй в щёку.

Отто обалдел. Выяснять, спрашивать, ничего не стал. Удачу спугнуть? Кто их знает, какие там отношения, между ними, демонами. Может, поссорились. А может просто Буро знать не обязательно. Или... «Да нет же! Наивный я дурак! Гарантии ради, что не передумаю! Говорили же мне, что Паж прилетает на печати глядеть!»

Отто молча, послушно направил дракона в небо, в сторону Цокки-Цокки.

Чуткий к настроению всадника, дракон летел не торопясь. Едва крыльями махал.

Паж думал: «Может, ему так хочется, растянуть дорогу?.. В тёплый, анисовый Аут...»

В один прекрасный, по крайней мере, пейзажно-прекрасный момент, их Белые Драконы вовсе прекратили движение и зависли крылья распластав. Всадники переглянулись Отто, поднявшись чуть выше, соскользнул на дракона Пажа.

Металлом, воронёной синью отливали волны беспредельного моря... Над половиной горизонта занимался новый день.

По-видимому, нижние тучи оказались сильно плотней верхних слоёв. На месте полосы рассвета восток всей огромностью небес от неба до головокружительной выси разгорался горячим светом, пунцовым, карминным... Зарево кострища величиной с материк.

– Помнишь, – тихо спросил Отто, едва слышно сквозь отдалённый шум моря, – сухую траву кто-то жёг? Это огненный пожар, ты думаешь?

Не перестал добавлять «огненный», и после того, как Дикаря лекцию по лингвистике выслушал.

«Огненный – пожар... Телёнок упрямый, ну, что ты будешь с ним делать!..»

Паж улыбнулся:

– А лисички... Взяли спички... К морю синему пошли, море синее зажгли...

Потрепал отросшую шевелюру.

– Ты серьёзно? Я не слышал этой песенки. Зверодроиды поджигали море?..

Ну, как не смеяться над ним? Не ирония ведь, впрямь настолько доверчив.

– Это не песенка, цокки, это старый-старый стишок! Речь о не живых артефактах – а о настоящих лисицах!..

– И кто его, как его потушили, море?

– Кардинал поднялся из каменного леса, взмахнул крыльями и погасил.

– Большущий...

– А то... Они знаешь, какие бывают!

– Ух... А что такое, кардинал?

– Тридакна в стадии бабочки.

– Ишь...

Синие Скалы медленно приближались, из вертикальной черты на фоне алого горизонта превратившись в узкий, зубчатый треугольник.

– Не тянет в лодочку Цокки-Цокки? – спросил Паж, заранее направляя к скалам дракона.

Отто кивнул. Музыкой он пресытился, публика им не нужна, а скалы уединённей каморки.

На самой вершине лежал туман обычного облака. Редко бывает.

Отто принюхался, прислушался...

Если заключены Впечатления в этой влаге, то неуловимые. Впечатления настроений. Облако рафинированное наоборот: грубая информация ушла, тонкая осталась, грусть какая-то. Зато тут тепло. На вершине Синих Скал всегда тепло.

Паж развернул телёнка лицом к себе. "В непонятном он всё-таки настроении". Обнял, тогда лишь заметив широкий... Пустой рукав...

Однажды из актиньих дёсен, ниже уступа, где Паж собирал кристаллики льда, вырвался шип и ударил его в грудь. На груди висло перекрестье, пучок таких же, загодя обезвреженных, шипов. Очнулся, на волнах качаясь. Удар, полученный им тогда, был во сто раз слабее.

Паж задохнулся, его распорола вдоль, от живота до позвоночника, эта бессильная, обрубленная рука. Огненный Круг замер.

– Дроиды, Отто, светлые дроиды, Отто!!! Ты – нырял?! Один?! С кем?! Цокки мой, Отто, что ты учудил вдруг?.. Зачем, зачем, зачем? Отто, я требую, отвечай, зачем?! Почему ты немедленно, сразу, в тот же день мне не рассказал?!

«Как, почему в тот же день, сразу... Потому – что. А в следующие дни тебя ещё найти надо было...»

Разглядывая регенерацию, Отто поднял культяпку и рукав сполз до локтя.

– Да всё в порядке, Паж, чего ты? Мало ли рук теряют и отращивают. Никуда я не нырял. На Южном с ро-глассами неудачно поигрался.

Регенерация благополучно дошла до кисти и замедлилась, произведя характерный эффект...

Дроиды регенерации по схеме внимания ориентируются. Где нет его, идут по-прямой, а где есть – от главных точек. В результате, при отсутствии кисти руки, те места, где подушечки пальцев уже наметились, горели маленькими созвездиями огоньков дроидов. Двигались, будто пальцы есть. Но взять ничего не могли. Не скоро ещё смогут. Эти пять созвездий, как пять лезвий царапнули Пажа по сердцу, когда с ребяческой непосредственностью Отто ими подвигал: вот, смотри, прикольно регенерирует.

Паж очень ждал, очень сильно хотел Отто. До этого момента. Почувствовав, Отто глубже прежнего провалился грусть.

– Не хочешь с уродом, да? Давай отложим снова. На потом... Надеюсь, мой обрубок забудется, не отобьёт у тебя охоту насовсем.

Как будто уголёк предельного льда из ада Морских Собак доставал, Паж взял его руку и положил на Огненный Круг, под лохмотья жилетки. Прижал пять точек, как пять рогов ача, к Огненному Кругу. До чего же больно может быть от такого, в сущности, пустяка.

– Помолчи, а...

Левая мысль утешительно мелькнула краем его сознания: «Зато уж теперь-то безобманное поле Гранд Падре марбл-асс пролетает со свистом! Одной левой сделать клинча? Даже оливкой опившемуся, марблс-мании такое не приснится».

Кострище зари подёрнулось дымком угасания, началом пасмурного дня. Стало моросить.

Отто лёг щекой ему на плечо, брусочком тёплых губ – в жилистую шею, в худое плечо. Смотрел, как на спектр разбивают свет чёрные с зеленоватым отливом волосы. Как отсыревают пряди, лохмотья. Впечатлений дождя не замечал.

Он думал: «Что мне отдать тебе? Не отталкивай меня...»

Вдыхал, запоминая. Глубоко вдыхал запах кожи, необратимо проникнутой морем.

«Не отнимай у меня этого, Паж, я пропал. Не лишай меня дыхания жизни. Света дроидского ради, незабвенного дроидского манка, Паж, дай мне какой-нибудь выход... Дай послужить тебе. За раз в сезон, за раз в году... Слугой, вещью, приманкой в море. Марионеточным игроком на продажные партии. Фальшивые, заказные, мерзость... Голубем. «Голубем-при-пологе»... Только где твои шатры? В Шамании? Надежды нет... Что мне пообещать?! Во что не вмешиваться?! Не появляться где?! Чтоб ты не отталкивал меня, чтобы оставил себе?.. Паж, оставь меня себе. Оставь меня себе, оставь, оставь... Я не знал, что всё так сложно. А ты знал! Ты знал, но взял. Теперь оставь, это же правильно? Ну, чем, понять не могу, чем я вам помешаю, изредка, иногда прикасаясь к тебе?..»

– Ты мне не доверяешь совсем, – тихо констатировал Отто. – Ты следил, чтоб у Гранд Падре я заранее вышел из календаря. Глупо, некрасиво.

И Паж не различал Впечатлений в дожде. Он таял под моросью тёплой для него, ныряльщика, таял под сопение тёплых губ. Таял и обратно собирался пружиной, готовый защищать своё до последнего дыхания, своего цокки, своё счастье. Жилые шатры на тех и этих рынках поднимал для двоих, фантазировал, защиту придумывал, охрану, от морского и человеческого, случайностей и коварства, от старых своих приятелей и неизвестных разбойников... От всего, что не угрожало отнюдь!.. Как демон, нашедший жемчужину:

«Кто бы ни сунулся, демоном море сделало меня навсегда. Пусть только сунутся. Буро всё поймёт, на остальных плевать, авось наймут себе нырка. Прощайте друзья-заказчики, дьяволы сухопутные, счастливо оставаться! Сахарный цокки, мой Собственный Мир ты превратишь до былинки по-своему, как захочешь, как душа пожелает, мой анисовый цокки... Мой Або-Аут, свет Лакричной Аволь, до последней былинки!.. На Краснобае район отгорожу и ворота поставлю. Личный клуб тебе: арба два. Специфику позаковыристей удумаем, чтоб гостей поменьше, оу, ха-ха! Научусь палками в марблс играть, Восходящим мечтал, да не собрался, как бишь его... А – биллиард!.. Умеешь? Наверняка. А нет, так мы купим вирту и вместе научимся, я плохо, ты сразу... У нас бездна времени впереди. Больше, чем существовал мир, больше чем ему осталось. Есть крутая волна, Отто, волна не ограниченная морем. У него – берега, а у неё – нет. Идёт себе и идёт. Вздымается, падает. Кто запретит ей вздыматься и падать? Выше высокого и ниже низкого. Кто остановит её, идущую сквозь тебя и меня? Чувствуешь, как она идёт сквозь тебя и меня? Юноша Кит на её гребне заплыл через Двое Врат прямо в Аволь, золотой мой, анисовый, за белую скорлупу... Значит, он подчинил её, Отто, превзошёл её, крутую волну, и мы превзойдём... Никто к нам не сунется, я не позволю. Прощайте, тугие змеи на каменных ветвях, пёстрые змеи в фиолетовом мраке, я нашёл объятия крепче ваших, я нашёл Аволь».

– Конечно, не доверяю, – ответил он, – и на безобманное поле, уговор, приду.

– Кто бы сомневался.

– Дай мне, – прошептал Паж, перебираясь поцелуями от уха к склонённому лицу, – дай мне твои губы.

– Бу... – сказал Отто.

Тёплое, примирительное «бу...»

«Дроиды светлые, каково же мне будет не видеть тебя. Уже завтра, Паж, уже сегодня, прямо сейчас. Каково же мне будет видеть тебя на Ноу... Весь я остался в прошлом, нет меня, нету, нету...»

02.37

Одну ледышку, вторую, третью... Десятую, пятнадцатую... Двадцать-которую?.. Оуу?.. Ууу... Дохлый номер, счёт ушёл, числа превратились в каштаны, каштаны распростёрли крылья и взвились страшными кардиналами из фиолетовой бездны. Створками без тел. Крыльями безголовыми. Они зависли над гребнями волн, они машут крыльями, каждое величиной с облачный мир, машут, машут, но не удаётся погасить пожар на Великом Море. Кардиналы раздувают его. «Отто, встань за моей спиной!..» Пожар ширится, он захватывает облака, он ослепляет, веки прозрачны перед ним, и ладони прозрачны... «Оу, что я натворил!.. Но... Почему я, разве я? Это лиски! Лиски-намо танцует, её лапки темны как горелые спички. Они зажгли море, эти лапки, а я, я не виноват...»

Белый Дракон Отто снижался где-то над континентом, над запрокинутыми головами. У него часа два до заката, на то, что бы путь к одному рынку узнать.

Провожатый к Шамании, не подозревавший о том, куда провожатый, махнул ему с валуна, улыбнулся. Сощуренные, азиатские глаза.

А посредник лишь кивнул, и то мимо глядя. Сейчас он их познакомит. Жёлтый как солнышко, стриженный ёжик, мрачный как Горькие Холмы.

Каури не знал, к какому именно облачному рынку взялся человека проводить, не шаманиец. Его дракон запомнил дорогу по причине частых встреч с Чумой там, где облако Шамании маячит на пределе зрения. Встречались ради небесных драк и грабежей. А Суприори, что это та самая Шамания, логически вычислил слегонца. Неудобный факт ему тоже давно известен: шаманийца не купишь, они сами выбирают новых людей в лунный круг, шпионов не терпят, но и предательства ради не позовут. Лишку Суприори трепался об их земле с посторонним человеком, затем – недолго ему осталось, никакого риска. Провожатый не знает, куда ведёт. Шаманийцы, скорее всего, вовсе не узнают, что кто-то на раме разбился. Инструктировал Отто цинично: «Прыгай, а дальше всё случиться само».

Тёмная ночь на сердце у Отто. Знал, что делает не то, шпионит. Так нежно они прощались... Незадача, прощание значило для Отто одно, для Пажа совершенно другое. Для Отто: расстанемся друзьями. Для Пажа... Паж так много хотел сказать ему! Столько прокрутил слов в голове, устающей от них, что не произнёс ни единого! Был уверен, что всё понятно без слов. Расставались-то на несколько часов, до Гранд Падре, до партии века!

Как зеркало лежала гладь Великого Моря под Синими Скалами, а на вершине их горела крошечная, синяя звезда... Огонёк дроидов? Сиреневато-синяя. Они не бывают такими, не подмешивается к ним краснота.

Паж очнулся от ледышек. Раскрыл глаза, поморгал. Не помогает. Плёнки тинистой будто нет, и век нет. Вспышки, всполохи. Ничерта не видно. Вспышки яркие, аж грохот прокатывается в ушах. Он тёр глаза, пытался разглядеть хоть что-то и с большим трудом обнаружил за буйством зарниц, сияний, всполохов, второй план: окружающее пространство. Выцветшая до белизны скала... Она горит? Что за блики на ней?

«Что-то горит за спиной у меня?»

Паж обернулся заторможено... Он поворачивался лицом к тому, кто уже бросил удавку и затягивает узел, к неизбежности.

«Нет. Нет. Не верю... Не может быть».

Пожар?.. Рановато и для заката. Пустынное облачное небо за спиной.

У кромки скалы, подёрнутый рябью глянец водный отразил его – светлячка, пылающего насквозь. Вспышки перед глазами застилали видимое, шум в голове, словно Великое Море поместилось в ней с прибоями всех побережий.

Припомнил Чуму... «Только не светлячком! Не хочу светлячком, док-шамаш!»

Закрыв лицо руками, Паж качался на ватных ногах: к морю, от моря... Не заслоняли ни веки, ни руки от полыхания, внутреннего полыхания. Фатум. Рок. Поверить невозможно.

«К Буро!.. Завещание, записку успеть оставить!.. К Докстри – если успею. Успею! Долечу и тоже, напоследок... На отшибе, вечно Шамания на окоёме... Успею ли, ач-ча!..»

По дороге к материку, засомневался не только, выгадает ли в Шамании минуту на самоубийство, но что до земли долетит.

«Снегурочка! – с яростью усмехнулся он на себя. – Любви захотелось демону! Ежа морского бы полюбил, прорва ощущений! И сильно, и не растаешь!»

Он упал с дракона где-то между гранитных валунов, где Отто встретил Каури. Очнулся уже затемно. Однако в сознании. Его сияние освещало ему путь. Ночью он даже лучше видел, легче улавливая контраст между всполохами и темнотой вокруг.

Паж брёл по Южному Рынку в рябом, волнистом тумане, и шустрые, мелкие тени шарахались от него, как от шагающего костра. Призрачно-синего.

Буро углядел его из окошка второго этажа, откуда теней удили. «От отчаянья, к отчаянью. Потери, утраты. Потери, потери, потери...»

– Я не настолько глуп, Буро, что бы лекарства просить! – усмехнулся Паж. – Но, если ты можешь...

– Не могу! Ты цокки мне, я не могу!

Буро усадил его и обложил мускусными подушками. В мощь повелительно-тяжёлого аромата он свято уверовал однажды и навсегда.

– Я Чудовище Моря, а не чудовище в принципе, Паж! Как и ты! Я выпивал с ними, я соблазнял их. На игру, на коктейль, я делился с ними и отравлял, да! Но никто из них не был мне цокки! Ты у сердца мне, Паж, я не могу повредить тебе, пойми, прости. О, черти придонные, тьма, Великого Моря тьма, почему ты решил, что это жизни конец? Паж, скольким в Шамании ты сам внушал: неведомо, куда уходит светлячок? Может быть, это начало, оу? Начало!

– Прости, прости, Буро. Извини, прости. Мне не следовало спрашивать. Знаешь, нужен помощник... Ха... Казалось бы, чего проще: нырни на ежа, и баста. Ну, глаза закрой!.. Ну, спиной упади!.. Пускай течение закрутит, бросит на шипы. Ан, нет! В человеке полно предохранителей. Их, кажется, больше чем самого человека!.. Я в полном ауте, Буро, и это не Аут Аволь. Я в полном смятении.

– Привык, что не такой, как все? – понимающе усмехнулся Буро.

– Ага, и подорвался.

Вроде спешить есть куда, да спешить - невозможная глупость и сил нет...

Буро рассказал ему самую грустную, красивую историю... Венец тонкой лирики.

– Представь, от Суприори.

Ничего добротного не исходило от этого технаря, фальшивки сплошные, а история чудная, неповторимая. Связное Впечатление.

На Техно Рынке, откуда и пришло Впечатление, откуда Суприори его стащил, воспользовавшись положением дежурного, принимающего, скупающего, оценивающего новинки, оно было потенциальным ключом к старой загадке. Впечатление содержало пример кодировки не в цветовой, а в звуковой шкале. Из-за глупого воровства технарям дверь так и не раскрылась. Узнай Карат, незавидна была бы участь жулика. Но Буро его не выдал.

Суприори нуждался кое в чём морском и время от времени просил Буро о посредничестве и защите. Случилось, что Буро рассказал ему про Шершня, который «коллекционирует», имеет пристрастие, к Впечатлениям взрыва Морской Звезды. Тогда Суприори и стащил Впечатление. А Буро Шершню его не отдал! Заинтриговало, запало, начал искать для себя. Не нашёл, но в Архи-Саду встретил того, кто знал о чём речь. Вдвойне потрясён встречей остался Биг-Буро: этот кто-то был дроид. Выяснилось, что память о кратком эпизоде на стыке эпох, загадка и для дроидов, хоть совсем по иной причине.

Впечатление содержало момент, когда извержения обрушили города и открыли старые материки, пустые. Когда луна уже взорвалась, а солнце отдалилось. Троп носился, сравнимой с Солнцем размером, синей звездой. Держал планету, балансировал Юлу.

На пустынном континенте стояло «пианино кодировки».

Инструмент рабочий, недолго служивший, оставленный на память и для научных целей. Люди и дроиды забросили попытки кодировать информацию полутонами звуков вместо оттенков цвета. Закономерно. Сколько оттенков можно увидеть разом, в единую таблицу сведённых, с выводами и обобщениями? То-то и оно.

Звуковое направление поисков оставило после себя удивительные, не поддающиеся осмыслению артефакты.

Пианино оказалось исключением среди исключений: оно объединяло два способа кодировки. Запись шла звуком в цвет.

Хрустальное насквозь пианино. Без корпуса, без ножек, но педали есть. Они остаются на месте, а многоцветный ряд клавиш течёт. Уходит вправо над пустынной землёй без предела, пропуская навылет хлопья снега. Река бесцветного, струнного хрусталя не обретает устья, отсутствует часть, которая приняла бы клавиши.

Слева ставятся «ноты», схема идеи, если был набросан черновик кодировки. Голографическая таблица, сплошь забитая разноцветными квадратиками разной величины, в зависимости от веса, роли компонентов в задумке. Ноты не обязательны, идею можно держать в уме. Играешь тему, на правом листе возникнет план в общих чертах. Закончил, переставляй налево, играй снова, уточняй схему воплощения до тех пор, пока модулятор не согласиться её принять. Или закодируй создание покладистого модулятора!

Справа физически или виртуально ряд клавиш должен заканчиваться в модуляторе, которому служит панелью ввода задач. Если виртуально, если модулятор невесть где, от него отходит подобное пианино, а над этим, в конце ряда клавиш мерцает общая для них голографическая сетка таблицы, заполнялась по мере игры. Её с двух сторон можно заполнять. «Разговаривать» на её поле.

Педалями выбирался регистр пяти основных цветов. Смысловой регистр, что кодируем: компоненты, процессы, пропорции? Красный цвет клавиш, например, означает и активное вещество, и смешение веществ. В зависимости от полутона, от соседствующих тонов, он может указывать: какими способами, каково оптимальное количество, распределение в объёме, и так далее.

Технарь мог сравнить, насколько результат точной, практической кодировки совпадает с вариантом, который показался ему гармоничным при умозрительном подборе, с тем, что был предложен вирту. Не лучше ли тот или иной компонент заменить? Не замедлить ли некоторые процессы в модуляторе, не поменять ли порядок закладки компонентов?

Характерно, что клавиши – алфавит и словарь текут со стороны результата, а не запроса. От момента начала заполнения таблицы пианино уже предлагает не в «алфавитном порядке» их, коих бесконечное множество, а блоками, подсказками.

Пианино кодировки работало в какой-то мере дроидом желания, переводчиком с языка воображения, смутных желаний через звук на язык цвета.

Пианист мог прикладной цели и вовсе не иметь! Следить за теченьем реки, слушать шум реки, касаясь то одной, то другой клавиши, пока не стукнет: вот оно! Эта самая нотка! Метод прямо противоположный идее абсолютной точности в кодировке, зато хорош для импровизаций и проверки интуиции. Для тренировки хорош. Нота – оно? Аккорд – оно? Сочетаются ли вещества – процессы – пропорции, как выглядят в таблице рядом?

Ограничение: неживыми артефактами, вещами, граблями какими-нибудь, не сыграешь.

Собственные, автоматические функции у дроида тоже были. Но уже в те времена никто не помнил, из присвоенных пианино, как громадному словарю, какие, что значили слога, слова, выражения, команды?..

Белый Дракон стоял за пианино. Вместо передних лап, на сгибах крыльев по когтю. Он играл ими. Поочерёдно ударяя клавиши, порой две за раз...

Снег падал на землю с космической высоты. Из космической ночи непреходящей, как полнолунье Шамаш. Синейшая звезда сияла, попадая на клавиши лучом. Дрожала земля, вулкан просыпался к следующему извержению.

Обнаружив однажды в альбоме-вирту сжатое описание и чертёж пианино кодировки, Буро задумался: «А случайно ли уничтожена его вторая часть, принимающая?» Вирту её не показывало. Там стоял неизвестный Биг-Буро значок.

За расшифровкой отправился в Архи-Сад к Дикарю...

Вот человечек, на которого не распространялось обаяние Бутон-биг-Надира!

Демонов, полудемонов, чудовищ в любой степени тронутых морем, – даже не тронутых, а оливку выпивших позавчера! – Дикарь распознавал сверхъестественным чутьём. Его, нерешительного, раненого утратой изгнанника ненависть к Змею, ко дням, проведённым во власти чудовища, внушала изумление. Она не ослабевала. Но преданность Бесту не уступала в размере. Переводить если надо, консультировать он соглашался, не заставляя себя упрашивать.

Однако загляни чудовище в его узорчатый ларчик, в каких мимы - грим, а танцовщицы украшения хранят, в записную книжку... Буро содрогнулся бы, хуже, чем от гостинца Котинички. Дикарь тщательно собирал информацию о веществах, приёмах, для теней и демонов категорически летальных. Ингредиенты в его колбочках и пробирках невинные по отдельности служили той же конечной цели.

Буро он поклонился, в глаза не глядя, а сразу в альбом, переведя неведомый значок неведомым же словом. Бест помахал рукой: давай толкование, что ли. Но Дикарь, захлопнул вирту и пригляделся к форзацу, к корешку... Провёл по нему вдоль и сломал вирту! Раскрыл со стороны корешка на том же самом месте!

Широким лопухом, они сидели в густой траве, прикрыл схему пианино, а по значку ударил пальцем дважды. И на месте значка, кружка с рогами, над чисто техническим вирту восстал голографический высокохудожественный чёрт! Чёрный, в пламени, с красными рогами! Он был так реалистичен, будто сейчас покажет язык и убежит!

Рори, увлечённо следившая за ними, звонко рассмеялась. Чёртику и своей догадке! Карат кивнул ей: чего и следовало ожидать. Они часто пикировались, но не ссорились, что безусловная заслуга Большого Фазана.

В числе несведущих оказались Буро и Бест.

– Это Чудовище Моря? – спросил Бест неуверенно. – Нужно к морю развернуть пианино правым боком, или изловить тень?

Дикарь поморщился. Гримаса не ясно сообщила Буро, что этого ему в друзьях не видать.

– Ещё версии? – спросил Дикарь. – Погадай, если интересно.

– Это дроид?

Тут уж возмутился дроид.

Индиго стоял над ними в воздухе, и назад отгонял собственный холод, как будто плыл. Будучи обнаружен, приветствие пробормотал: выражаю почтение господствующему...

Отдалился и устроился на воздухе, ноги скрестив, не на разлапистой ветке, а под ней.

– Киборг это, – недовольно просветил Индиго старого друга. – Обозначение кибер-механики. А пианино – дроид. В целом – мура, в музей.

«В музей» – авторское ругательство Индиго, со смехом дроидской сферой одобренное и перенятое!

– Оууу... – хором протянули Буро и повисшая на Бесте Мурена.

Тогда Буро пересказал им Впечатление, как мог подробно, и добавил, что Суприори сказал: в той музыке дракон сыграл будущее мира.

Индиго хмыкнул:

– Августейший на моей уже памяти ох, как поскользнулся на этой теме! Не знаю, кто такой Суприори, но байка из нашей сферы. Не заметил ты, утративший Биг-Буро, что произнёс сейчас на дроидском эсперанто с акцентом: «Буд-щее мира?» На дроидском пропуск нарочный в слове «будущее» делается. Поскользнулся Августейший, как вепрь над Обманкой! И шлёпнулся!

А именно...

Над стократным Лалом четырьмя тронами собрались.

Страж тогда сказал:

– Удивительно ли сыграть буд-щее мира, если сам Троп и играл! Кому же знать, как не ему!

Помянул паяц всуе великого Тропа.

Он же пошутить решил, напугав весь дроидский рынок, подал голос из ниоткуда:

– А вот и нет, плешивый. Я был занят, очень занят тогда. Играл Белый Дракон совершенно мне не знакомый. Более того, Хелий, – голос поплыл мягче, – слышишь меня? Чтоб дважды рот не открывать на эту тему, я искал впоследствии этого дракона. Без-ре-зуль-татно. Хелий, лови, догадался? Тьфу – передо мною ваши поисковики. Не нашёл, значит, его не было, значит скольки-то-фазный этот дракон был, лишённый передних лап... Как Многомил твой, га-га!.. Что-то да значит!

– Стой, так полные киборги существовали? – удивился Бест.

– Друг мой, господствующий над первой расой, ты что-то невразумительное говоришь, – пожал плечами Индиго. – Полный киборг – робот, машина. Ну, делали машины человековидные и что? Кибер-механика – ввинчивание неживого в живое, так, что задевает мозг. Сознание. Ввинчивание оливки в горло, тени в пятку – кибер-механика. Ножи отравленные, удавки, кастеты – кибер-механика. Они вынуждают к негативным эмоциям! Отдельно нож, яд, тень – не кибер-механика.

– Откуда же чёртик?

– Из сугубой неприязни дроидов к этому явлению, Бест!

«Теперь понятно, почему схема дроида полностью не приведена. Кибер – запретное, кибер – вредоносное, довольно и значка».

Ещё сильней заинтригованный, Буро покинул Архи-Сад, преисполненный огромной подозрительностью к Суприори.

«То означает, что пианист... Пианист-дракон-дроид... Через нажатие клавиш вступал в кибер-связь... С чем? С какой кибер-механикой? Кодируя её на что? Это я вряд ли узнаю, но получается, кибер-связь возможна на расстоянии».

Вряд ли узнает, оставшееся неведомым и Тропу: не с чем, с кем.

Двухфазный дракон, говорил через пианино-кодировки когтями на сгибах крыльев, с тем, кого не может быть, с полным киборгом. С доком всех стрижей прощался его ездовой дроид. Буро – с Пажом.

02.38

В Шаманию. Сколько достанет сил. Через тернии, всю жизнь дремавших кошмаров, ждавших своего часа.

Возможно, так проявилось для светлячка действие растворённых повсеместно и незримо в Великом Море, всеотторгающих Впечатлений тупиковой ветви дроидов... Впитываются они плохо, усвоиться не способны вообще, и продолжают кружение в теле, подспудно сообщая тревогу, когда сметён верхний слой, когда от сознания уже мало чего осталось. Лихорадочно скачут обрывки мыслей, ища выход, но выхода нет...

Или это слишком сложное объяснение. А попросту уравновешены противоположности: опоры – потерями, надежды – предчувствием беды... Одно отступает, возрастает другое, свято место пусто не бывает. Чем крепче была надломившаяся уверенность, тем глубже провал в сомнения. «Разобрался ли я в азах?»

Паж всю сознательную жизнь был ныряльщиком ловким и самоуверенным.

«В море нельзя быть уверенным. А я был. Я рассмешил его, – лихорадочно Паж подыскивал объяснения галлюцинации. – Море смеялось и мне подыгрывало. Пока ему не наскучило. Я умираю. Ему наскучило. Оно хочет забрать своё себе».

Ошеломляющая вначале, полиморфность Морских Чудовищ, при освоении глубин предстаёт банальной. Шаг за шагом раскрывает смехотворную примитивность импульсов и реакций. Деградация. Повсеместная. Единообразная притом. Тупые, тупые, тупые морские твари... Если изучил как, с какой стороны, в каком течении обогнуть гиганта, как и чем украсить себя, чтобы боялись напасть, как двигаться, чтоб, едва завидев тебя, разбегались, считай – хозяин моря. Не один ты, конечно, есть демоны не хуже тебя, сообразительные, присущими тенями не злоупотребляющие, но океан так велик, о конкуренции речь не идёт. Избегнуть столкновения заинтересован как ты, так и встречный.

Без плавников и хвоста будешь в Великом Море главная рыбка, если пуст, тих, сосредоточен и ловок.

Картой течений и сводом типичных атак хранилось в уме Пажа Великое Море. Запылившейся от времени картой в старом сундуке морского волка.

Карта преобразилась и ожила.

Паж мчал на порывистом Белом Драконе, не видящий ничего, навстречу вспышкам, сам вспышка, комета неоново-синяя, мчал в высокое небо, последний раз в Шаманию, а живая, древняя Тварь-Океан бушевала под ним. Чем выше взлетал, тем выше вскидывалась и она, хватая беглеца, захлёстывая ледяным ужасом.

Всю жизнь ей отдал, разве отступит? Позволит бросить себя? Покинутая ныряльщиком стихия следовала за ним. Её очередь. Теперь он – океан, а она ныряет. Примитивная, изученная?.. Во всю глотку хохочет океан над удачным розыгрышем, над затянувшейся шуткой.

Из преисподней догонял океанский страх, за тысячелетия набравший силу цунами в подсознании.

На высоте, где пахло уже дроидской сферы сладкой мятой, Пажу всё мерещились горечь и соль. Вздымались валы под драконьими лапами, клубился тяжёлый, серый туман, ураганные порывы разрывали его. Сейчас захлестнёт, сейчас пропадёт дроид. Великое Море схватит песчинку, возомнившую о владычестве над ним. Схватит и водоворотом утащит на дно, к сиянию метаморфоз, в ледяной ад Морских Собак...

А если ещё ниже?

Вниз, в ультрамариновый космос, без донных актиний, без самого дна, где время застывает, а вода уже не может застыть. Где тонут Падающие Факелы, похожие человеческие скелеты, с гибкими костями, ниже – на рыб, ниже – на спирали водорослей... На что-то, обгоняя их, похож ты сам?

Ультрамариновый, фиолетовый омут чернеет и сияет одновременно, не смотреть в него нельзя. Он весь – как крыло кардинала, финального синего, горячего цвета, выжигающего глаза. Им уже не увидеть свет дня, не увидеть снегопад в подбрюшье океана.

Ничего, кроме падения. Кружения? Зависания? Кто ты, актинья на дне? Или Факел Моря...

Горячие цвета холодного Великого Моря выжрали глаза, но почему, почему, если так, они пропускают это в испепелённые глазницы?.. Это?! Это – единственное «только не это!..», что угодно, «только не он!..» Необозримый Белый Дракон накрывает бездну, приближается, как горные отроги вправо и влево не кончающихся крыльев...

Он видит тебя.

Не убежать. Не спрятаться.

Он всегда видел тебя, Троп, чьё имя, произнесённое вблизи него, порождает шторм. На огромной драконьей ладони держал. Песчинка ничтожная, под линзой моря, сквозь толщу моря, с момента первого погружения он видел тебя. Теперь в упор. Куда ни повернись. Не то, что сбежать, отвернуться некуда. Повсюду напротив.

Дрожат как на разрыв затянутые струны: крик в твоём и клёкот в его горле, готовые вырваться одновременно.

Если и тупы морские твари, сухопутные превосходят их в тупости, говоря, будто есть что страшней. Чем когда смотрят. Когда тебя увидели. Кода тебя видит Троп.

Пажа ныряльщика в небе, в агонии пожирал типичнейший морской кошмар: быть замеченным, быть видимым тому, кто шире горизонта, кто со всех сторон. Быть замеченным из неопределённого далёка стаей гигантских ро, когда весь косяк разворачиваясь моментально, складывается единым ромбом, нацеленным в твою голову... – ослепительная гибель.

Оригинальности лишённый, этот кошмар, очевидно, совпадал с действительной природой Тропа, которому, однако, до морских тварей и ныряльщиков мало дела.

Паж летел широко распахнутыми глазами на вспышки. Каждая била. Зрачки не реагировали. Каждая била в мозг, в заднюю стенку черепа: нокаут, нокаут! Глазницы казались ему шире светлячковых, голова словно вмещала глазницы только. «К Шамаш, дракон, К Шамаш...»

Всё, всё, всё в последний раз. Ещё один раз: последний каштан, последний разговор, завещание другу, последний лик Шамаш.

Вспышки перемежались провалами глубокой фиолетовой темени... Глубоководного мрака... «Галлюцинация. Бред... К Шамаш, дракон, в Шаманию, дракон».

Галлюцинация: сейчас Великое Море усмехнётся и скажет: «Было интересно наблюдать за тобой. Ты догадывался? Догадливая песчинка соляная. Кристаллик соли. Падай, тони, смотри... Увы, ты так ничтожно мал. Ты растворишься у Тропа на языке, на полпути до бездны, смутно угаданной тобой...»

Галлюцинация: «Ну, а если... Если вдруг... Монстры - не монстры, и тени - не тени?.. Ширма?»

Что если Тварь-Океан с первого дня наблюдает за ним, и понять человеку нельзя цель этого наблюдения? Оно выдаёт себя редко и отдалённо - огромным Белым Драконом показывает себя, летящим в фиолетовой бездне, превосходя её... Вправо, влево нет окончанья крыла...

Галлюцинация: «А может быть, и Троп это - мираж?» Уравновешивающая противоположность желанному, спасительному миражу Лакричной Аволь? Но нет, ни Тропа, ни Аволь?

«Дроиды, дроиды светлые, дракон мой, только дотянуть до Шамаш...»

На случай, когда требуется подождать Харона, шаманийцы имели приспособления вроде парашютов, «пеги-парашюты», которые вскоре широко распространяться для игр. Не заслышав на подлёте равномерного, ждущего бубна, его раскрывают и парят на пределе притяжения рынка...

Паж не имел пеги, забыл позывной свисток, не обратил внимания на феноменальное: Белый Дракон поднёс его к самой раме.

Повеяло Шаманией. Зрение прояснилось немного, и он ступил на порог.

«Нет Харона. Нет перевозчика. Пешком». Воспользоваться своей плоскодонкой – невыполнимая задача.

Паж не ускорялся, не спотыкался, не делал остановок. Боялся: раз остановится и всё, прирастёт.

Не так уж часто он проходил этот путь ногами, чтоб знать его с достоверностью, ан, – будто всегда знал. «Светлячковые броды... Ясно теперь почему».

Не всюду удобные и мелкие, броды имели единую нацеленность, раскрылись перед его взглядом как люминесцентная паутина. Чем ближе к «жерновам» Шамаш, тем расстояние между радиусами уже. Они стрелками указывали на двухэтажные ангары. Светлячки встречались на паутинных нитях меж радиусов, и его неодолимо тянуло занять какую-то из свободных поперечин.

Так тянуло, что, не обращающий сейчас внимание на светлячков, он, отшатываясь, разворачиваясь снова к избранному направлению, отметил, что свет распространяется от дверных косяков. Вокруг светлячков – светлячковые двери?.. Куда ведут?

Когда светлячок приседал и манил кого-то у Пажа из-за его спины, его окатывало придонным ледяным ужасом.

Навязчивый морок, следовал за ним: будто Великое Море не остановила рама Шамании. Будто, изогнутый как на картине, свирепый пенный вал идёт затопленными улицами, идёт по пятам, шипит, нависает, рухнет, накроет и поволочёт... Собачьими, кривыми зубами схватит и поволочёт... Обратно, обратно, обратно... За раму, под воду, без дна, без дна, без дна... Приземистый, криволапый, большеголовый тузик-смерть шёл в толще цунами... Шум, гудение в ушах поддерживали иллюзию. Далёкий лай... Вой...

Паж бежал от смерти за смертью, бежал от доли светлячка, от Великого Моря – к Шамаш, чтоб дала ему смерть, дала спасение.

Отто на периферии сознания сопровождал его путь крошечной звёздочкой, последней радостью, грустью от непоправимой, потому совершенно спокойной вины: «Буро опять оказался прав...»

В эти минуты имело значение только одно имя и прощание: «Док-стри. Док-стри. Док-стри, найдись, услышь меня, хоть бы ты оказался на месте! Где обычно, где всегда. Докстри, Докстри...»

Докстри был там, где обычно, где всегда.

По лестнице Паж уже не понял, как поднялся. Замер, привидение светящееся. На полосатости балок развалился его старый друг и брат.

Паж узнан не был. Удивлённое: «От, хех...» – на светлячка завершилось стоном гнева и досады, когда, с ног до головы оглядев, Докстри узнал, горящие синим, сиреневатым, знакомые черты.

– Док-Паж, свет наш!.. Меня обогнал!

– Я же не док-стри, – хрипло и тихо возразил Паж.

– Так и я ещё нет. Я думал, может, нагонишь, обгонишь... Может каштан док-стри попадётся и тебе...

– Что, жулан, не любишь ходить в разведку? – ухмыльнулся светлячок. – Надеялся по моим следам, за моей спиной, а? Думал, что я всё разузнаю, вернусь и расскажу?

– Хех, а то ж!

– Дык... Никто ещё не вернулся.

– Дык – никто и не ушёл. В нужную сторону не ушёл. Кто котомку не собрал, кто не дождался часа, кто свернул с дороги...

– На тебя вся надежда.

– Я знаю, – без ложной скромности согласился Докстри.

И допустил жестокость. Состояния друга он не смог понять. Когда обсудили тайник и записки, когда Паж ключ с резаками на брелке отдал, объяснил, где найти на Горьких Холмах нужное место, Докстри пошутил:

– Выбрал особняк себе, пока бродами шёл, куда тузика манить будешь?

Зачем спросил?

Паж, у которого от сахара чуть прояснилось в глазах и в голове, снова провалился в ад. Не всемогущ человек, не достало ему сил отшутиться.

– Тузик – реальность? – хрипло спросил он, словно они с Докстри не одной осведомлённости люди.

Для Пажа сейчас тузик был настолько реальность, что, спиной к лестнице сидя, он гадал, сумеет ли собака-смерть по перекладинам взойти!

Свою бестактность Докстри осознал, но вместо извинений, вместо утешений, вспылил! Шёпотом разговаривавшие, они теперь, оба сиплые, хриплые, едва не кричали.

– Док-Паж, ты меня перепрыгнул! Через мою голову перемахнул, и ты ещё спрашиваешь?! Поешь сахарку! Освежись и ответь! Ты мне, а не я тебе! Что же ты бросаешь нас в середине пути?! Хотя бы на это ответь: что и почему они манят?.. Ну что, Паж, не уходи, а? Чёртов нырок! Сначала ты купался, потом ты перепрыгиваешь через меня, и уходишь! Док-шамаш, поплыли в лунный круг?.. Это может помочь.

– Не поможет!.. Чёртов жулан, взгляни ещё раз, если плохо видать! Поближе подойди! Докстри, пожалуйста... От меня остаётся несколько бумажек и три слова пустых. От всей нелепой жизни нырка, да, да! Возьми, разберись, передай дальше! Парни будут сшибаться стрижами, будут каштаны сто раз ради этого проглочены! Тысяча и сто тысяч, ради кайфа стрижиного, но, но, но!.. Сто тысяч первый – ради того, чтобы понять... Корень кибер-Впечатления, почему он так губителен? Не соль отдельно! И не вода отдельно! Он! Мы очень близко к чему-то я это знаю, и ты это чувствуешь. Может быть, просто к последней грозе облака Шамания? Не угодно ли ей пролиться?.. Опуститься на континент? Ответ в прошлом, ты согласен? Шамания – это её каштаны, согласен? Я собирал, я думал, я записывал. Я ничерта ни в чём не разобрался! Постарайся ты... Докстри?

– Ох, Паж, я верю, какой-то докстри когда-то пройдёт до конца, увидит что там. Оттуда увидит, что у тут нас, что мы неправильно делаем... И я пойду, куда донесут ноги, обещаю.

Услышав это слово, Паж поступил, как поступил бы любой, не утративший силы духа, человек в его положении. Он сказал совсем небрежно, совсем мимоходом:

– Ещё бы сахару. В воде разболтать... Есть, нет?

Знал, что есть, и знал где.

Докстри ушёл, Паж остался один над жерновами с каштаном в руке. Ожить им самое время.

02.39

Ноги отказывали. Паж сел на балку, сполз по чему-то спиной, оказавшемуся ржавым резаком, крыльями стрижиными. Привалился...

Едва место их соединения коснулось позвонка в основании шеи... Ржавчина облачком опала! Резаки, щёлкнув, ушли в стальные полоски погон. Погоны же – сверлом в позвонок. Не больно, дико щекотно под языком.

Утратив опору, Паж закачался неваляшкой и разразился тихим, хриплым хохотом светлячка. Лет пять в общей сложности они с Докстри провели за попытками реанимировать эту штуку! А она сама... Крикнуть ему? Сил нет, голоса нет. Подождать? Времени мало. Вдруг дальше полное безумие? Он колебался.

Скрывшись, кибер-механика не проявляла себя ничем, кроме чугунной, погонной тяжести на плечах. «И как они раскрываются? Что к чему дальше приложить?..»

Он совсем плохо видел и непередаваемо странно ощущал себя, но на самом краю физические проблемы приотступают...

«О чём бы подумать напоследок?»

В ладонь впились иглы двух сжатых каштанов. Один себе в рот, на прощанье и для храбрости, второй – Шамаш.

«Прощай, Ноу Стоп, сколько лет вместе... С вами было неплохо... Не жди, лунный круг, что светлячком к вам спущусь по ступеням водопада, не спущусь. Держитесь друг друга крепко. Пускай тузик обходит вас стороной. Что ещё... Буро, прощай, мудрый людоед, мне кажется, ты бессмертен, хочу так думать, ты не против, оу? Ха-ха!.. Небо и море пусть благословят твои зло-и-благо-деяния... Что ещё?.. Ты ещё, Отто... С тобой всё понятно, прощай. Я знаю, что обидел тебя. За что же я так обидел тебя?.. Неужели ты не видел, что я меньше чем пустышка? Кожура от каштана, колючки есть, внутри ничего, лишь скорлупа. Сожми, и потрескается окаменевшая соль, мёртвая, неживая форма. Сжал, и потрескалась, рассыпалась у тебя в руке. Ты не виноват, я тоже не виноват. А кто от начала, от манка дроида, кто хоть в чём-то виноват? Отто, я. Перед тобой. Вот и забудь, вот и не вспомни. Я так хочу, это моё последнее желание...»

Хотел повторить вслух: «Прощай». Не выговорилось.

Тихая майна, прощание с Вайолетом, незабытым дроидом, полилась свободно, без удушливой хрипоты. Майна к дроиду, майн-вайолет, сохранивший в паузах дроидский голос... Снова Паж захотел сказать «прощай», и снова не получилось.

Всё поняв, Докстри, остановился за воротами.

Подброшенный вверх каштан падал по дуге, пересёк уровень пола между балок. Жернова пришли в движение, перевернулись, зубьями прошли верхний сквозь нижний, острой, горизонтальной полосатостью мрака... И...

Галлюцинация: два беспредельных огненно-белых крыла. Дракон стремительней молнии предстал на горизонте, накрыл свет и тьму, превратился в разинутую пасть: челюсть и челюсть – жёрнов и жёрнов... Пропасть глотки, иссечённая мелкой штриховкой...

Галлюцинация: провал.

Это ли называется «вся жизнь промелькнула пред глазами»?

Паж летел стрижом.

Отяжелевшие погонами плечи выпустили лезвия до указательного пальца, до бритвы на нём. Видение стрижиного города пронеслось на фоне заката, вертушки стрижиные, бульвар...

Последний, для храбрости проглоченный каштан раскрывался перед ним.

Видение ударило в другого стрижа. Ночь. Стрижиная дуэль. Оба как нарисованы на штриховке... Оба даже не голограмма, точечный рисунок на параллельных линиях... Проницаемы, беспрепятственны. Паж осознал, что был проигравшим, то есть, выигравшим в той стрижиной дуэли.

Причина таковых давно интриговала его, теперь раскрылась со всей очевидностью: не выдерживали, велик секрет. «О, тридакна безмозглая, как можно было не догадаться!» Тоска гнала. Полукиборгу не нужна влага Впечатлений, уходящее солнце испаряло её, случайно скопившуюся, а если нет, не до конца, через какое-то время тяжесть жизни становилась непереносима. Если же испаряло всё время и до конца – тот же итог: невыносимо! Не ветер-суховей, человек и полудроид – капелька всемирного океана в любую эпоху.

Паж был уверен, что находится между жерновов и погружён в растянутый миг предсмертных видений... Пока не начал погружаться...

Резаки его крыльев не были Впечатлением, отнюдь. Тонкую дроидскую механику жерновов они прошли навылет, как нож растопленное масло, не повредив ему. Прошили облачные миры и спикировали в Великое Море.

На атласном экране тьмы закончился двухсекундный сеанс каштановых Впечатлений, и кто-то начал постепенно включать свет, чтоб не ранить глаза... Глубоко фиолетовый. Ультрамариновый. Глубинный...

Периферия непроглядна, центр – смутное зарево. Стриж летел на него. Мотылёк ночной.

Фиолетовая тьма обрела подводный гул, стоны, вздохи... «Оу!.. Оууу... Оооо... Уууу...» В предугаданном кошмаре, Пажа забирал океан.

Смутное зарево было Тропом. Тропосом, устьем, куда впадает весь океан.

Паж заслонялся раскинутыми руками от абсолютной драконьей белизны, без полутонов, без тени, и летел в эту белизну. Летел на медленно разворачивающийся профиль, белый как его сны... Ничего кроме ужаса не осталось.

«Неужели я самый дурной человек на свете?! Неужели я заслужил это?! Не смотри на меня! Я не охотник, не житель моря, я не был им, не был, дракон, дроид, за что?.. Ты не дроид!.. Ты само, ты – само Великое Море, злое море, лжецам вырывающее языки, лгущее всем! Каждой бесплодной надеждой!.. Отпусти меня!..»

– Або Аут!.. Аволь!..

Паж звал Аволь.

– Оу... Оууу!.. Ооооу!.. – вторили ему высоко, далеко за спиной оставшиеся косяки теней ро.

Без взмаха, без движения летел невыносимо белый дракон, бесконечно, мучительно долго. Как не бывает. Как нельзя вообразить.

«Аволь, Великое Море больше небес! Шире космоса! Мы живём в перевёрнутой, наизнанку вывернутой вселенной!.. За что, Аволь? За что?.. Зачем он смотрит на меня, Аволь?.. Лакрица, сахарный Аут!..»

Тьма позади, Пажа несло на непереносимый свет внутри мраморной, перламутровой зарницы.

Янтарь пробился в межбровье... Сахар почудился на губах. Запахло лакрицей, анисом, который так тонок, когда далёк, отдалённость – его совершенство... Паж заставил себя приоткрыть отчаянно сощуренные глаза и взглянуть прямо.

«Або Аволь!.. Несоизмеримое... Не сталкивается... Крупинка соли, что я... Где я?..»

Белый Троп смотрел в упор на него сквозь падающий иссиня-белый снег. Исподлобья. Орлиный клюв склонён. Перламутровый свет распространяется ореолом вокруг янтарно жёлтого сердечника. Сто тысяч Пажей войдут в одну ноздрю, в клюв - континент. Искра белей-белого под веком узкого глаза.

Руки ныряльщика вытянулись над головой, навстречу янтарному зареву в перламутровой скорлупе. Посредине широчайшей драконьей груди, округлое в основании, сужающееся вверху, переливалось зарево.

Лакричное Яйцо. Двое Врат.

- Або Аволь!..

02.40

Некоторые гига-вирту показывают отрывки из фильмов.

Большой ценности как времяпрепровождение они не представляют. Выпитые Впечатления тех же фильмов воспринимаются гораздо ярче, свежей. Однако нерафинированное Впечатление нескольких сцен подряд редкость. Целого фильма – невидаль. Голограмма вирту воспроизводит плоскость экрана, и способные не отвлекаться четверть часа подряд, полудроиды могут посмотреть, задокументированный кем-то из дроидов в научных целях, отрывок художественного кино.

Сцену из фильма вспоминал Суприори, отправив Отто на верную гибель, поджидая какого-нибудь претендента на Астарту. Вспоминал до стука в груди, до пылания Огненного Круга, в горле, в животе начинавшего стучать.

Знали бы они, они все, как охотно, как дорого он готов платить за то, за что вынужден брать плату! Доли секунд ослепительной жизни, тех, взлетающих, которым суждено благополучно приземлиться, и за полноценные секунды тех, кто умрёт ради него. Ради того, чтоб полукиборг, полудроид распахнул механические глаза и горячими зрачками вобрал каплю жизни.

Солиголки служили тому же. Смешно непредсказуема жизнь: до последнего изгибающийся крючок, который уже никого не зацепит, полукиборга – зацепил.

Паж, изысканный в сравнении с ними придонный лёд, использовал под язык, за щеку кладя. Там и солиголке последнее пристанище. Делая так, Суприори чувствовал себя на единственную ступеньку выше полукиборга – тупой, умершей тенью! Солью, заместившей остаточные структуры. Крючок загибался под языком... Он был когда-то прямо или косвенно жалом, частью впрыскивающей яд, высасывающей тёплую влагу связных Впечатлений... Это и переживал Суприори: язык становился шипом слепой, глухой, чуткой и тревожной тени... Какая дешёвка! Всё, что осталось.

Отступало шумное разноцветье игрового ряда...

Равномерно выкрашенный серой краской безмолвный Южный простирался вокруг...

Парадоксальное облегчение: серое было для Суприори окрашенным в серый цвет. То есть, по крайней мере, оттенки имеющим монохромом!

Без солиголки под языком киборг воспринимал с предельной силой звуки и цвета. Они падали, падали, падали на него. Они стояли сплошной тюремной стеной. А так – потише...

Сцена, что вспоминал, вызвала когда-то недоумение у изгнанников. Его – потрясла просто! Дважды потрясла, при обсуждении: Суприори не понял, чего тут можно не понять.

То был сказочный фильм. Призрак заставлял человека есть пиццу. Шикарную, горячую, смачную пиццу. Вот, собственно, и всё.

Звук имелся, но говорили не на эсперанто. Юноша по имени Дикарь перевёл диалог, а владелец гига-вирту, Амиго, пояснил, какова мифология призраков, что они долго живут, ничего не чувствуют, кроме эмоции скорби, гнева там...

Для Суприори абсолютно всё было очевидно. Как хочется призраку смотреть, как человек ест... Хотя бы смотреть! Как обыкновенный человек, поедая обыкновенную пиццу, рассказывает про её вкус...

Когда столкнётся не с умозрительными задачами, а с личными проблемами, самый большой материалист и скептик, самый рассудительный технарь не застрахован от всплеска мнительности.

Суприори вроде и знал, что нет в старых байках никаких рецептов, никаких подсказок. А забыть не мог.

Истомившись ожиданием, поклявшись, что невыносимо пустые, за полдень перевалившие сутки первый же окупит билетиком на тот свет, сцену с привидением в уме он проигрывал снова и снова.

«Дроиды светлые, непреклонные, как бы я хотел простого глотка воды, чтоб раскрылся, чтоб видеть через него пустоватое, рафинированное прошлое! Кусок пиццы. Давайте же, идите сюда, отдайте мне краткие секунды, панораму Южного, с высоты моей жажды и вашей смерти».

Дождался.

От водного пейнтбола мокрая, шумная компания стрелков направлялись к Суприори. В плащах. Один в маске, под вычурной шляпой, ловил приятелей и какой-то незнакомой песенкой дразнил:

– Видишь ли, – с хрипотцей, с прищёлкиванием пел он, – я Норландина! Да я уже Норландина!..

Суприори в незнакомой песне слышалось странное имя.

– Знай, я совсем Неорландина...

Резкий голос, словно подыгрывал себе трещоткой. Языком щёлкал, пальцами.

«Совсем Норландина... А я совсем не Суприори... Бестолковый текст...»

Стрелки уже подошли, протиснулись до него меж сгрудившимися, оспаривающими правила и чей-то выигрыш, марблс игроками.

«Он проиграл сеанс рискового аттракциона? Ну, что ж, Норландина, привет и пока».

С неудовольствием Суприори отметил, что девушка, скинувшая капюшон – изгнанница, та, которой отказал в Архи-Саду.

«Неужели будет снова торговаться? Рядом её парень, борец. Как его?.. Милашка?.. Дабл-Ня? Точно. Насупленный. Мне повезло, блондиночка при нём торговаться не будет, уф... Уж думал, что придётся снова повременить...»

Претендентом на экстремальное развлечение оказался тот самый, певший куплеты. Также к неудовольствию Суприори шляпы он не снял, лица не открыл. Великан, за клинча бы сошёл, но маска... Она представляла собой никак не оскал. Детское личико, девичье? Что-то среднее, грустное. Алебастровое личико с лёгким румянцем. На великане, между чёрной широкополой, мятой шляпой и поднятым воротом плаща смотрелась она диковато и странно. Но цену дал великолепную!

Дальше Суприори спешил. На странности, и замечая их, не обращал внимания. А они были...

Например, как прогнулся жёлоб под ним. С каким невыносимым, нетипичным звуком Астарта ускорила и подбросила это существо, взвыла... С каким, гибель несущим, свистом, оно возвращалось навстречу земле.

Чужими глазами Суприори успел увидеть не панораму Южного Рынка. Себя самого, жёлтый ёжик коротко стриженной головы... И – всё...

Южный содрогнулся от свиста и грохота...

Киборга, основание и обломки Астарты увлекая за собой, демон, превосходивший земную тяжесть, провалился под землю. Едва отскочили марблс игроки, едва мокрая компания брызнула врассыпную.

Грохот затих. Пыль осела.

Платиновая блондинка подошла к краю воронки и заглянула внутрь.

– Ох... – вырвалось у Дабл-Пирита, схватившего её за локоть.

– По заслугам, – спокойно сказала она.

Но для Суприори это был ещё не конец.

2015


Добавить в альбом

Голосовать

(Нет голосов)

Обсуждения и отзывы

Туры в Хорватию и Черногорию

18+
Продолжая пользоваться сайтом вы даете согласие на обработку ваших персональных данных и использование файлов cookie.
Ознакомиться с нашими соглашением об обработке персональных дпнных можно здесь, с соглашением об использовании файлов cookies здесь.
© «МегаСлово» 2007-2017
Авторские материалы, опубликованные на сайте megaslovo.ru («МегаСлово»), не могут быть использованы в других печатных, электронных и любых прочих изданиях без согласия авторов, указания источника информации и ссылок на megaslovo.ru.
Разработка сайта Берсень ™