планета Поэтян и РасскаЖителей

Фэнтези и Фантастика,Проза,Романы
«Дроиды. Гелиотроп. Часть 3. Главы с 1 по 11»
Женя Стрелец

Логин:
  
Пароль:



Дроиды. Гелиотроп. Часть 3. Главы с 1 по 11

Часть 3

03.01

Августейший беседовал с человеком.

Их обнимала тенью сочная, непролазная зелень Архи-Сада, самопроизвольно разросшегося настолько, что уже его частям дали названия: лес такой-то, лес этакий, Терновая Глухомань, Незабудковый Лужок, симпатичная полянка... Человек и дроид находились к юго-востоку, в местности так и названной, Зюйд-Вест. Сюда и разрастался, в сторону понижения рельефа и близости грунтовых вод. В южном направлении прореживали его, к востоку совсем чаща, с топориком надо идти, туда уже редко и заходили. На Зюйд деревья кряжистые, дуплистые, мощные корни на поверхность выходят, обломки скал выталкивают и огибают, тайнички устраивать удобно. Изгнанники, они как белки, а кто – мышь с кладовкой.

Доминировали на Зюйд-Вест нереально высокие, старые деревья сай, они же молодые заполонили второй ярус. Настоящий подлесок из трав и кустов не мог распространиться, ни света в достатке, ни воды. И свою-то поросль забивали тенью взрослые деревья. Лес это украсило: почва сухая, мхи да лишайники причудливых расцветок, узорами разбегались по ней. Расстояния между стволами, как между колоннами... Прогуливайся как крытой галереей... Впрочем, где как, к этой конкретно поляне сквозь южные буреломы приходилось проламываться, или восточными тропинками петлять. В пятнашки не поиграешь, не побегаешь тут, юные сай на подходе больно стегали раскидистыми вилками нижних ветвей.

Они мутировали от первоначального. Вместо двойной вилки расходится целый зонтик спиц-ветвей. Вытягиваясь, эти сай становились эффектны: пирамидальная крона, вознесённая ровным, стройным стволом, поднималась фонтаном из широкой зелёной чаши. Под такими уже гуляй, не пригибаясь, а вот мелочь не даёт и с дракона так сразу приземлиться...

Над полянкой по периметру её нависали и колыхались тяжёлыми веерами лапы громадных ветвей. Лепетала, в вышине гудела под ветром даль. «Кисточковые кедры» составили сай некоторую конкуренцию. Пучки игл длинны и мягки, они, в самом деле, используются некоторыми баями художниками для широких неровных мазков. Над поляной же кедры, набравшие зелени в хвою, пролили её безыскусно сумраком в мох, подчеркнув пятна рассеянного континентального света, хаотичным, подвижным узором разбросанные вокруг. Ощущение сводов нерукотворного шатра. Охотничьего, разбойничьего – с обрезанной верхушкой. И дроид соответствовал...

Дроид и человек, дай им волю, отменные бы соорудили друг на друга ловушки! Нет такой воли, нет физической возможности. Они ограничивались словесными сражениями. Провоцировал человек. Часто.

В мягкой, пляшущей полутени Густав решился оставить на время словесные дуэли. Обратится к дроиду с прямым вопросом, без заковырки, без утайки обстоятельств. А именно с просьбой о совете.

Он часто приходил сюда один. Потому что здесь о прошлом ровно ничего не напоминало. О Марике. А после того, как здесь же имел миллион препирательств с дроидом, триллион разбивающихся об его неуступчивость звонких, бессильных надежд, всё стало напоминать ему здесь о прошлом. Ещё чаще стал приходить, человеческая природа...

Негласно принято: господствующий над второй расой при посторонних людях слышит лишь её отклик, а в облике первую или вторую видит наедине, если нет на то отдельного, обоснованного запроса.

От ладони распространяющееся тепло, холод, стекающий со второй ладони, вместо букв предстали в них, раскрытых как книга. Густав без напряжения представил тем же манером, что людей искал: где Августейший, и гаер стал – здесь.

Серыми крыльями хлопнул, образовался на рыжем мху. Костюмчик кургузый, жабо пышное, плешь блестит, словно полирует он её, ярко-красные губы. Уравновешенный взгляд машины, без самодовольства удовлетворённой, равной сумме возможностей и притязаний. Одна бровь круто сбегает к переносице.

Густав хмыкнул и подумал, что с Турнирной Площади не видел его в той ипостаси, отнявшей Марика. Не видел августейшим Стражем. Безразлично подумал, его тоска не проходила, обостряться же ей некуда.

Руки скрестил на груди и прослушал обязательное приветствие:

– Выражаю своё почтение господствующему над первой расой...

Поклон гаера досмотрел... А вот не менее традиционное: «на этот раз постарайся формулировать конкретнее», пересёк:

– Четвёртый трон...

– Первый! – сходу поправил Августейший.

– Да хоть четырежды единственный!

– Твоими бы устами, да мёд пить! Востронюсь во главенстве, я тебя не на верхнюю ступеньку, к себе на колени посажу!.. Идёшь в мои дроиды?

«Небо и море!.. – Густав перенял изгнанническую лексику, ощущая себя таковым. – Шут-шут-шут!..»

– А как предпочитаешь, дроид, чтобы к тебе обращались?

– Никак! И не дёргали бы со скуки! Лиски себе купи, путь хвостом перед тобой вертит!.. Что я, джинн из лампы? Ты сказок перечитал, о, господствующий над первой расой?! Не обольщайся: захочу, приду, не захочу, не приду! Кстати, ты получил от вепря вирту по старым играм?

– Что-то ты всё хочешь, да хочешь!.. Да, получил, можно подумать вепрь не доложился тебе.

– Прохрюкал чего-то, я был занят... Получил, значит... Во, пересмотри повнимательней, тыща сто восемнадцатая картинка с конца. Он даже и похож на меня где-то!.. – гаер надул щёки. – Как там к нему обращаются? Во!.. И ты так ко мне обращайся! Они, правда, сразу в обморок хлопались, вместо поклона, так и я тебе не запрещаю! Валяй!.. Не стукнись, вот сюда, где помягче...

– Придурок!

– Сам придурок, к Стражам не обращаются! Зачем? И когда?

– Вирту я разглядел внимательно. А когда обращаются?.. Ну, например, когда Страж продует...

– Чего?

– Игру, игру продует.

Паяц напыжился, не факт, что притворно. Жабо поправил... Перо выплюнул...

– Гейм овер? Тогда... Они просто исчезают! Показать как?..

– Нет! – воскликнул Густав и расхохотался. – Скажи лучше, как тебя называют там? Свои, не Стражи, а дроиды?

Густава вдруг пробило на упрямство, нос в небо задрал, прищурился, дроидскую сферу силясь разглядеть!..

– Внутри семейства? – настаивал он. – Вокруг трона стоящие? Тот же вепрь, как называет тебя? Хрюкни, я пойму! Что это, великая тайна, что ли?!

Августейший-таки хрюкнул на его нежданный энтузиазм, но Густава было уже не остановить:

– Да-да, и сформулируй конкретнее! На каком языке к тебе обращаются, с какой орбиты, с которой целью... Давай, в порядке исключения, ты сначала ответишь, а потом я продолжу формулировки подбирать!

– Ха-ха, неплохо! Припомнить бы... В самом деле, как?.. Память моя, память... Дырявая...

– Постарайся, дроид! А то я ведь по-твоему сделаю: стану биться в падучей каждый раз, пока ты «выражаешь почтение»... Тебе ведь это, глядишь, за нарушение зачтётся!..

– Аха-ха!.. Совсем неплохо! И кто же вызовет меня на Турнирную Площадь? Гелиотроп, братик мой? Доминго?.. О нет, только не он! Я помру на месте от умиления!..

– Я вызову.

– Ты неповоротлив и краткосрочен, человек. Если я замедлюсь в воротах... Если я, с трибунами по порядку раскланиваясь, круг перед боем сделаю, срок твоей жизни выйдет быстрей, чем сможешь занести меч. Сейчас я серьёзен.

– Я тоже, шут. Я буду серьёзен и там, и я буду – верхом... Дроид безымянный, четвёртый трон, знаешь, когда-то давно я видел необычного дракона во сне... Крылья его простирались, охватывая землю, и не было окончанья крыла, он смотрел как орёл поверх бытия... И, кажется, однажды, где-то... Не припомню, когда и где, – память, память моя дырявая... – видал наяву этого дракона. Так на нём и выйду против тебя!

– Оч-чень жду! – Августейший сверкнул стальными глазами.

До угроз скатившееся препирательство внутри себя имело необычный диссонанс, возможный лишь в таком взаимодействии, меж дроидом и человеком, внутри обеих сфер нет. Они говорили одно, а позами выражали другое. Не зыркали исподлобья, не бычились, а неторопливо прогуливались краем поляны, остановившись в тенистом уголке.

Густав взобрался на нижнюю ветку сай, изогнутую, продавленную, и упёрся в подлокотники изгиба, на трон вроде как залез!

«Тронный, неизначальный... – подумалось Августейшему. А что, вроде Доминго, вполне возможно... Сейчас точно от умиления помру! Как уроборос смешной, ха-ха. Надеюсь, ты не очень скучаешь там, в его Собственном Мире, Джем-Марик, пока мы тут развлекаемся?! Ничего не поделать, начудил, плати... Тронный-уроборос, вызывай меня, хоть дроидом, хоть человеком, я тебя не обижу!..»

За время их вынужденного, обоим небезынтересного знакомства Августейший успел оценить выбор владыки Там. Его возлюбленный и в глазах автономного дроида получил оценку очень высокую. Ум. Способность быстро собраться в любой ситуации, сложить факторы, как бы много не было их. И ещё что-то трудно выразимое, вроде внутренней силы. Если человек в принципе – трон, уплотнённые до трона орбиты, то Густав – титановый трон, на степень превосходит обычных людей.

Так что препирательства препирательствами, но по-сути они говорили на равных, когда говорили на отвлечённые темы. Одна же из них была не совсем отвлечённой. Её избегали. Не всегда. Порой тоска становилась невыносима, и Густав начинал по касательной... Впрочем, ради того, чтоб перескочить на секущую. Чтоб коснуться... Упомянуть... Гаер делал вид, что резко стал туповат, глуховат, не заметил.

Густав заводил разговор о первой расе, почему выходит так, что люди не влюбляются дважды. Прежние вирту и книги полны любовных треугольников, а начиная с эпохи высших дроидов, как отрезало. Попали в запретные? Этот вопрос до истерики рассмешил паяца.

– Нееет!.. Вздооор!..

Почему же? Вслух размышлял Густав:

– Дроид, ты считаешь, кому стать первой расой, это предопределено? Они не могут не полюбить друг друга? Или это чувство всё-таки вырастает из причин? Может вырасти или не вырасти.

– Я знать-то не знаю... Но я думаю, что из причин. Но вы ведь полу-дроиды... Думаю, человеческая часть накапливает причины, а наша, дроидская – однажды связывает пару накрепко. Она такова, мала перед вами, ничтожна, что на два раза не хватает. Разорвать можно. Повторно связать нельзя. С другим связаться кем-то. Кончики короткие остались, ха-ха...

Густав умолкал. Ему нечего больше спросить и нечего сказать.

Многократно, чуть не с первого дня, и между делом, откликаясь на некоторые просьбы практического порядка, на долгую регенерацию от морских ранений, Густав нырял, от оливок, и он бывал небрежен, Августейший повторял ему:

– Человек! Лекарство для вас: сон, вода и Собственные Миры!.. Уйди, отдохни, красивой воды кувшин захвати с собой!

Кто виноват, что Густав отрицательно качал головой?

Общим азимутом был Августейший для Густава и для бывшего владыки Там. Актуальным и бездействующим. Тихий азимут.

Густав утвердился на древесном троне, Августейший остался стоять, чесать затылок с остатками пегой шевелюры... Звонко хлопнул ладонью по лбу и воскликнул:

– Вспомнил! Турнир отменяется, я вспомнил, как красавицы мои звали меня буквально вчера! Память короткая, позавчера уже не припомню... Это ничего?

– И как же? – Густав наклонился вперёд.

Озираясь, холодные, холод источающие, руки сложив рупором, паяц бочком подходил к нему, всем обликом выражая неуверенность: признаться, не говорить? А вдруг услышит кто?

– Как? – повторил Густав.

Холодный, щекотный вроде мурлыканья Ухаха, ответ перетёк ему в ухо, сбросив с лесного трона!

– Пупсиком и... Муси-пусиком... Что выбираешь?

В первую секунду Густав даже разозлился на идиотскую, плоскую шутку. Но в следующую: дроидское влияние, магия шута! Он хохотал как чокнутый, явственно представив у костра Августейшего, приземлившегося, сложившего серые, трёпаные крылья. «Выражаю своё почтение...» – «Привет, муси-пусик!..» Рухнул с ветки сай и покатился, держась за живот, красный, пунцовый! «Шут-шут-шут, чёртов паяц!..»

Утирая слёзы, фыркая по-драконьи на довольного, приосанившегося шута, Густав раскачивался на мху. Сине-зелёный мох, на морское дно в Каменном Лесу похожий. А он – ныряльщик сквозь абсурд ситуации. Как Августейшему удавалось, – а удавалось непременно, за визит хоть раз, – взбесить и насмешить, полностью отвлечь его?!

Вынос мозга и рикошет... «Зачем? Ты? Отнял у меня?.. Марика? Чёртов шут, добей!.. Отнял - добей! Зачем?! Что я сделал тебе плохого? Зачем ты уничтожил одного и оставил второго, зачем мне жить? Не могу... Мне не поднять следующий день... Тяжёлый, невесомый, пустой... Положить бы в него что-нибудь, в этот мешок огромного дня, стал бы легче... Пустым не поднять... Шут, чёртов шут, что у вас были за счета?! Ненавижу, верни... Завтра я точно сойду с ума...»

Да, и в этот раз, впустую Страж повторил:

– Регенерация – брызги насущного. Лечит вас сон и влага, и Собственные Миры. Кувшин красивой воды – в Собственном Мире.

Гаер снова не был услышан, ведь Густав не спрашивал, он молчал...

Дрёма хитрый, тёплый, закоренелый нарушитель сказал бы: тут в сердечнике нужен парадокс. Есть пружины в механизмах, на которых базируется сила, когда они туго закручены, а есть – когда растянуты. Нужен парадокс при взаимодействии с людьми несчастными и глухими. Если бы Густав говорил, а дроид промолчал всё, что произнёс, то был бы услышан. Тут надо наоборот. Но стремился ли Августейший к этому?

– Я зачем звал тебя, дроид... Мне надо вынырнуть, а не вынырнуть. Я про яд, старый яд.

– Солёная вода – не наша стихия, – живо, встревожено отозвался дроид.

– Я знаю, помню.

– Обрисуй ситуацию.

И Густав рассказал ему про корень Впечатления Гарольда, который не проходит, не усваивается, не даёт покоя. Про сплавление тени, необходимость найти равновеликое древнему ужасу, ненависти равное, с противоположным знаком Впечатление.

– Знаю эту историю, у нас её не позабыли, – Августейший кусал перо и хмурился, – сразу сказал, не наша стихия. Дроиды регенерации не извлекают связанного с водой. Выпитое лишь Огненный Круг испаряет, да, но не он, а он – постольку поскольку, воля-то ваша, не его. А соль, конечно, не испарить, естественно... Ну, начал пить, пей дальше, что тут сказать...

– Когда хочешь, всё ты понимаешь, нормальным языком выражаешься, скотина! - весело отреагировал, ни на что не надеявшийся, Густав.

Паяц замотал плешивой башкой и поправил его:

– Пупсик!.. Масипусик!..

- Буэээ... - Густав перегнулся через ветку, изображая, что морской водой тошнится. – Прекрати! Ухи отвалятся сейчас!..

– Как угодно господствующему над первой расой...

– Угодно на будущее – вот как сейчас: я попросту спрашиваю тебя. А ты, можешь, подскажи, не можешь, не выкручивайся.

– Господствующий, «конкретнее» потребовать было бы сейчас – самое оно, как раз пришлось бы кстати... Тебе не понятен твой вопрос, а значит и мне, но на ошибку я укажу. Нашими, дроидскими словами, тут извини, как умею. Тут ты мне можешь вернуть «конкретнее»... Впрочем, без толку.

– Слушаю.

– Молодец... Так вот... Безрассудно выпитое, это как бы установившаяся орбита. «Буэээ...» – потребность выблевать его, как бы намерение орбиту изменить... У нас нет понятия полного уничтожения, выброса вовне. Понимаешь ли, проблема в том, что проблемы вовсе нет: бери, меняй! Любое изменение – изменение. Раз – и всё! Всё!.. Двинул её, сжал, исказил, точку фокусировки переместил, орбита и пропала. Любая не она – уже не она. Но ты задаёшь характеристики: равное по модулю, противоположное по знаку... А откуда ты взял, что они возможны? Не для задачи, а в принципе? По-нашему, по-дроидски если, изменения орбит не меряются ни в каких единицах. Услышал? Нет шкалы для измерения орбит. Полным-полно на свете вещей, которые не вопрос искусности, а только решимости.

– Ой, у таких, решительных, мильён раз я выигрывал, которые, голову очертя... Скажи уж ещё проще – вопрос силы. Ни искусства, ни решимости особой не понадобится.

– Не услышал ты меня. Не про то речь, что думать не надо, а про то, что не сосчитать не пройденное. Нельзя одну орбиту изменить многократно. А значит нельзя – на сколько-то. Единожды можно. Совсем изменить можно. Только так... А чтоб цель из виду не упустить, на то существуют азимуты... То есть орбиты чужие, такие, к которым не прикасаешься, в чём их для тебя смысл...

– Яснее некуда, – вздохнул Густав. – Всё равно, спасибо, я запомню. Пупсик... Масик...

Лесное эхо дроидским колдовством Августейшего паяца подхватило и разнесло оба слова. Неискажённым голосом Густава, до самого Архи-Сада, как подумалось ему, с досады врезавшему себе кулаком в ладонь, со всей дури, под аплодисменты удаляющихся, растрёпанных, серых крыльев. «Шут-шут-шут!..»

03.02

Где невозможно увидать ясного голубого неба, сразу под дроидской сферой и над верхними лепестками розы ветров, украшенной Собственными Мирами, как бессчётными каплями росы, дроиды курсируют по делу. «Через-ступенчатые» метки носятся, это, те которые способны взять промежуточный азимут, «через-обратные» – те, которым проще вылететь за пределы контуров, и обратно вернуться, чтобы адресата почуять из ничейного пространства, вепри рыщут, крики выпей разносятся иногда, ушам людей не слышные, но зовущие смутным беспокойством. Приняв общую форму, дружбу с Белым Драконом сведя, из Туманных Морей пролетают верхом одиночки 2-1, как порядочные, на Йош, на Турнирную Площадь или к тронам за какой-либо надобностью.

В целом же это пространство принадлежит дроидам 2-2, непосредственно сопровождающим Восходящего от тучи к туче, и Белым Драконам.

Простор над Пухом Рассеяния в высоту не превышающий храма Фортуны, под бесцветным космическим небом, яркими звёздами в созвездии Кушака, и вся человеческая сфера – есть, белодраконий простор службы и игры. Не два разных, один, потому что эти крылатые ящерицы просачиваются сквозь Лабиринты Бегства свободно, минуя Улиточий Тракт. Простота базовой схемы позволяет им, лишь сквозь Турнирную Площадь Белый Дракон не в состоянии просочиться.

Вопрос, почему дроиды мирятся с довольно жёсткой обусловленностью, перемещаясь подобно людям, а не уходят всякий раз в необщую форму, чтобы собраться в нужной им точке, имеет единственный ответ. Кому бы из второй расы он не был задан, если дроид снизошёл до ответа, а не «человек, спроси конкретнее», их реакция полна недоумения:

– Причина, что мы – высшие! Мы летаем и ходим как люди, потому что мы высшие дроиды.

Звучит так, будто нарядившись ради представления, они поклялись вовеки не заканчивать и без надобности не прерывать игру.

Однако Чёрный Дракон ответил Ауроруа по-другому, и свежий взгляд его многое прояснил. Ответил без заковырок, ясно, как автономный представитель служебной третьей расы.

– В какой же «нужной» точке должны мы собраться? – переспросил дракон.

Рори кивнула Густаву, уточняй, ты хотел что-то выспросить.

– Ммм... – озадачился Густав и глуповато загнул. – У вас плохо с ориентированием? Потребность в компасах? Их недостача?

Он серьёзен, и Чёрные Драконы невеликие юмористы, что позволило продолжиться разговору, обречённому с любым дроидом 2-2.

– У нас, о господствующий над первой расой, – неторопливо басом произнесла тёплая гора чешуи, плеснув голубоватыми белками глаз на Рори, «что за дурак подле тебя, как достался ему его статус?» – недостача пространства. По все его «точки» включительно. Вздумаешь поговорить со второй расой, на дроидском эсперанто не произноси это «точки пространства», не позорься. Всё чего ты добьёшься от них – внеочередного осмотра дроидами регенерации, не препятствует ли что у тебя в мозгах контурам базовой логики.

Отповедь так отповедь!

Густав не отчаялся, зашёл с другой стороны:

– Ладно, не в точке, а относительно. Подальше от кого-то, – его голос самопроизвольно упал, – поближе к кому-то...

Дракон кивнул:

– Для этого общая форма и предназначена. Чтоб не промахиваться.

– Вы слепы в необщей?

– Скорее наоборот: мы зрячи в необщей. Представь, ты в планшете с песком, где вы чертите, удерживаешь взгляд на одной песчинке так, что остальных не видишь. Ты собираешься её выудить. А тебе советуют: закрой глаза и руку протяни! Зачем закрывать-то?! Для нас, это звучало бы как: открой глаза и возьми. В необщей форме мы видим весь бисер сразу. Легко ли? Проще лапами подойти, крыльями долететь. Видеть всё разом и мимо кого-то одного не промахиваться, могут автономные. Страж, Хелий – в отношении кого угодно. Мы автономные и чёрные и белявки можем в отношении их и вас, но не своей третьей расы. Мы на азимуты ориентируемся, на состоящие из орбит азимуты, а пока уходишь в необщую, пока собираешься, мир переменился уже!

– О, так вот почему!.. – воскликнул Дабл-Пирит.

Рута, ученик и друг, с некоторого времени приобщил его к драконьим покатушкам. Драконьи сражения безмерно привлекали Пирита, как борца, пока вплотную не столкнулся! Учителю неимоверные усилия понадобились, чтоб перед учеником сохранить лицо. Одно дело, когда твой собственный, сердечно связанный с тобой дроид мчит на гоночных скоростях, и совсем другое, когда стая Белых Драконов играет тобой как мячиком. Но и это показалась ему цветочками когда увидел их, промеж собой затеянную, белодраконью свару! Фортуну на дроидском эсперанто возблагодарил, что смотрит со стороны.

Если имела бы название эта куча-мала, это ослепительно белое и оглушительно грозовое, плюющееся молниями облако когтей, клыков, воя, хрюканья, рычаний, назвалась бы... «Угадай, кто водит!» А водят все! Вопрос, кто из них – не – водит... Он проиграл! «Царь горы» рядом с этим безобразием – шахматная партия по переписке! Но правила у игры есть, куда же без правил, и они проще простого: за драконом, что первый сдрейфил, сиганул не вглубь кучи, а из неё, она и ринуться в полном составе! Победителей окажется столько, сколько смогут его за хвост и за нос кусить, не обязательно двое!

Самый позорный вариант завершенья игры тот, после которого несчастный белый беглец на год клеймён прозвищем «ди-уробороса». То есть обязанностью представляться любому и каждому, – включая вторую расу! – зажав хвост в зубах, словами «да, я уроборос». Заключался он в том, что устав, перепугавшись, или будучи загнан под перекрёсток, в ущелье сомкнувшихся лепестков, что держат облачный рынок, дракон берёт хвост в зубы. Как уроборос: я маленький, не трогайте меня. Тогда лишь один преследователь символически тяпнет его одновременно за хвост и за нос. Какой это позор для дракона, выразить невозможно. Но какая их игра страшнота!

Твёрдо уверенный, что с ним на спине дракон в бой не вступит, не первый раз наблюдая это зрелище, Рута был безмятежен. Слегка скучал, пока перебесятся, пока вернуться... Когда же под Дабл-Пиритом, забыв крыльями махать, ездовой дроид нетерпеливо перебирал лапами, и волна походила по хребту от гривы до кончика хвоста, волна походила и по спине всадника! Оставаясь холодом межу лопаток, заставляя сильней пятками сжимать драконьи бока. Когда ездовой зверь не реагирует на тебя, само по себе неприятное переживание.

Пирит удивлялся, содрогаясь при очередном визге из гущи сражения, почему они не пропадут прямо там и не соберутся далеко-далеко?! Не похоже, чтоб все были в восторге. Более того, не все и желали вступать в игру! Но честь, знаете ли... Тогда почему не пропасть под чужой раззявленной пастью и не собраться у чужого же хвоста? А вот, понял почему: не разглядеть из необщей формы бисерину в куче, и не прицелиться и не успеть! Мимо всей стаи, конечно, не промахнёшься, но внутри неё положение можно серьёзно ухудшить.

Беличья сфера помнит интересный случай, когда в самом разгаре сражения Дарующий-Силы позвал совершенно искусанного Белого Дракона, который и вырваться-то не факт что мог, но хвоста в зубы брать не собирался. Позвал служить Восходящему.

Это дракон был слабоватый, элегантный и храбрый. Стая сошлась во мнении, что и такой элегантный выход он заслужил. Хотя их, собственно, никто не спрашивал.

Изо всех дроидов наиболее «объёмны» в необщей форме могущественные, высокоспецифичные одиночки, расширившиеся не за счёт наружных орбит движения. Не за счёт «выпадов» этих орбит, то есть искажений, вытягиваний до эллипсов и до параллельных линий.

Искажениями пользуются обычно поисковики, как резинку натягивают, чтобы выстрелить ею. Тогда разноситься по дроидской сфере бег визжащих вепрей и проникающий на громадные расстояния голос неподвижных, незримых выпей...

Одиночки растут за счёт прибавления в числе «подкожных» орбит, хранилищ информации. Создай дроид на их основе семейство, оно обретёт имя его специфики, а они совершат фазовый переход уплотнения до трона. Но почему-то далеко не все стремятся к этому, расширяя внешние орбиты до пределов, в общем-то, и не нужных одиночке 2-1.

Замечание к теме.

Почему поисковики так ценны? Потому что их мало. А почему мало? Потому что их устройство полезное тронам не несёт выгоды самим вепрям и выпям. За пластичность орбит движения, за высокие поисковые качества они платят внутренней пустотой. Нечего сжимать, нет хранилищ, вот и пластичность. Нет своей темы, нет памяти, кроме актуальной на момент запроса. Существующие поисковики на свою жизнь не жалуются, но вступить в их ряды никто из высших дроидов, – а драконов тем более! – не горит желанием. Создать же поисковика с нуля, задача трудная даже для Гелиотропа. По аналогии: как создать сложно организованную оболочку на пустоте, без костяка и без постамента. Августейший не зря встревожился: Айн счётчик, но практически – поисковик, сразу шагнувший от технического дроида на ступень сильнейших высших.

Пересекаясь орбитами как кругами, хоть это далеко не круги, по секущей в двух точках, дроиды не мешают один другому, даже и не замечают. А вот попав внутрь целиком - беспокоятся. Эти их реакции легко описать в человеческих словах.

Если окружёнными оказываются внутренние орбиты внимания, дроида это беспокоит как навязываемое общение.

Если промежуточными, подкожными орбитами хранилищами – как подглядывание, потенциальное воровство.

Если их наружные, орбиты движения оказались окружены, это подобно плену, это дроид уже в чьём-то семействе.

Немного сложней выразить эмоции того, чьи орбиты оказались снаружи, а сделать это он мог как намеренно, так и случайно.

Если поймал внутренними орбитами внимания, вариант крайне редкий, это равнозначно приглашению в семейство, так Доминго понравившегося и предложившего себя дроида порой с Йош уводил. Не тронный дроид лишён такой возможности. Негативного продолжения такая пойманность по определению не имеет.

Захватив дроида промежуточными орбитами, информ-контур-азимутом, дроид как бы словами поймал, угрозой, соблазном, правдой или ложью. Это требование чего-то действия или информации. В случае тронов это равносильно приказу. Равносильно и запросу от Восходящего.

Пленение внешними орбитами движения ничего не значит. Это игра. Призыв к игре, провокация. Противоположно пленению внутренними. То: «Иди ко мне насовсем. Серьёзно...» А это: «Убегай! Лови!..»

Малые орбиты форм, всей совокупностью, форм-контур-азимутом оказавшись в чьих-то пределах, это уже практически стычка. Она возможна лишь в человеческой сфере, в дроидской – на Турнирной Площади, там малые орбиты обретают вид турнирного оружия. Остальные же уровни дроидской сферы до пуха Рассеяния и храма Фортуны недаром называются Лабиринтами Бегства, по ним кто-то убегает, кто-то догоняет, но драка невозможна между ними, только захват. Либо прекращение дроида на месте.

Поймать и пойманным быть можно произвольными сочетаниями внутри орбит-категорий: внимания, хранения, движения, форм. Описывать их нюансы слишком долго.

В Туманных Морях дроидов свободнее чем в верхней дроидской сфере, но тесней, чем в человеческой. Там из четырёх категорий следует вычесть информ-контур-азимуты. Ими не захватывают, их тоже. Недаром называются – одиночки 2-1, недаром в Туманном Море представший человеку дроид присваивает и преображает всё море, весь лес. На время разговора человека с дроидом окружающее их Туманное Море предстаёт лесом и подчинено лишь его специфике.

Автономные могут в любой момент поймать любого из высших дроидов в свой внутренний контур внимания. Но предпочитают делать это по взаимному согласию. Тут человеческие слова бессильны: приглашение, приказание?

В случае Гелиотропа с его Чёрными Драконами, тоже автономными, требуется приложить орбиты малых форм – клещей, тисков, горна, молотов и самого У-Гли.

В случае Августейшего с его красавицами, помогает контур движения, паяц каждый момент в движении, не даёт заскучать, на опережение играет.

А в случае Тропа... Лучше спросить тех белок, которые повстречались ему в Обманке, в Пуху Рассеяния, тех чернушек, телохранителей не при деле, которые в Великом Море натолкнулись на него... Да они уже ничего не расскажут.

Кто-то из высших считал, Троп – весь внимание, что свойства всех слоёв орбит передались внутреннему контуру. Кто-то наоборот считал, Троп весь форм-контр-азимут, набор зубов и когтей, весь оружие, что иллюзорны два нескончаемых крыла, потому и нескончаемы, что иллюзорны...

Но все сходились во взгляде на его ужасающую цельность и на то, что голос Тропоса исходит ото всех слоёв и контуров, представляя собой отдельное явление в дроидской сфере.

Внимательный, феноменальный Тропос, бумц – и аварию устроил! Над Шаманией, над её мраморным облаком.

Внедорожно-аварийная ситуация сложилась на верхних лепестках человеческой сферы, куда случайно относит немногие Собственные Миры, нарочно – чаще относит... А так-то обычно спокойное, хорошее место – верхние лепестки.

Облака усеяны огоньками дроидов, синими огоньками Доминго. Размытые, рассеянные облака Впечатлений, из Великого Моря первым делом сюда взмывающие, в самую ввысь, слишком лёгкие, чтоб пролиться в ближайшие годы.

Облачный рынок и вовсе один... Не кружит, как на якоре встав, пребывает, монолитно мраморный, и Белые Драконы не подлетают к нему. Если с земли горами кажутся низкие, чёткие облака, то в небе он кажется горой взлетевшей, есть в нём какая-то тяжесть...

Аварийная ситуация сложилась как раз над ним и прекратилась – разом. Раньше, чем, попавшие в неё, успели осознать, что разбросало их в разные стороны?

Тесно, что ли в небе? Тесно. В некоторых определённых местах.

В высоком небе три дроида оказались на его пути случайно. А вместе – далеко не случайно.

Троп вовсе летит сквозь сущее, не исключая артефакты и земную твердь. Магматическая капля, с тяжестью которой несоизмерима тяжесть всей земли. За ним как вода смыкается чёрный обсидиан, повредить ему Троп не может.

При необходимости без труда носящий всю землю на хребте, Троп, разумеется, не нуждался в общем поле Юлы, как в опоре. Как в ручке и то не нуждался. Но как в ориентире – да. Можно сказать, Юла – его контур-азимут. Траектории снижения он выбирал, обтекая чужие орбиты, внимательно вёл себя. Что поделать, бывают осечки. Бывают специальные места, в которых лично уверен, и в которых никто не может быть твёрдо уверен. Так сказать, два пограничных варианта свободы, совсем ничейное и совсем своё. Обломы в отношении последнего наиболее огорчительны.

В пустоте между этих двух лепестков Тропос был уверен, как хозяин мира в том, что за его рамой находится его прихожая. Всегда тут снижался. Каплей падал, ядром пушечным, не глядя. На пути же его в этот раз что происходило...

Как пёс тряпичного щенка, Белый Дракон трепал за шкирку дроида второй расы 2-1. Не упрощая до сугубой образности: дракон вцепился во внешнюю орбиту 2-1 закручивающим, рвущим ухватом. Но не мог или не хотел разорвать её.

Дроиды боролись в постоянной смене общих форм на необщие. Едва Белый Дракон становился видим, обруч в его зубах делался мячом. Удержать в пасти – невозможно. Дракон, раскручиваясь, вышвыривал его и ещё добавлял ускорения хлёстким ударом хвоста. Шар летел человечком, изнутри пропадавшим, до контура, контур расплывался в тот самый обруч орбиты. На периферии дракон ловил его заново, как необщая форма необщую. В реальности не отпускал, это и есть «кручёный хват», ведь они дроиды, держание в руке для них не статика.

Четырёхконечной звездой, ласточкой на пружинящей верёвке смотрелся высший дроид, то появляясь, то исчезая вокруг крылатого ящера, туманного смерча.

Дракон играл и сердился. Дракон не помнил, с кем играет, и не понимал: что ему препятствует сильней сдавить дроида поперёк, связать его же внешними орбитами. Рвать, да действительно не собирался. Есть разница, связать или крылья оторвать.

На что сердился? На точнейшее совпадение по месту и времени при их общем начальном такте сборки из необщей формы. Столкнулись. Надо же такому совпасть! Притом, что они разных рас, разных схем сборки, размеров. Казус. Все дроиды без исключения не выносят такого. Перед вторым тактом сборки внутренняя орбита внимания как бы выглядывает, осуществляет грубую фиксацию на произвольно выбранном объекте, как на временном, доли секунды необходимом азимуте для сборки. Ими-то и совпали. Как столкнуться в дверях, с поправкой: оба заходили к себе домой!

Белый Дракон не помнил одиночку, не узнал новыми глазами, после обнуления. Прежнее же своё имя дракон не обнулил, но дополнил и звался теперь – Амаль-Лун. Дроида звали Айн. Могла ли Фортуна не свести?

Пикирующий Троп разбросал их как галопом несущийся на пастбище бык, заигравшихся в траве щенков. Не грудью, не копытами, ветром от своего приближения, дрожью земли, грохотом копыт. Заметил, конечно. Но возвращаться он не счёл нужным. Все живы-здоровы и ладно, под лепесток низлежащего перекрёстка канул, под мраморную глыбу облачной Шамании.

Айн подобной ему каплей тут же пал в Туманное Море. Освобождённый, замученный. Дракон Амаль не смогла одолеть ею же одарённого когда-то.

Она никуда не канула, вернулась пронюхать след: что за дела? И третий дроид, ожидавший развязку трёпки, от ураганного Тропа вовремя отшатнувшийся, вернулся...

Третьим был Страж.

Наглядная демонстрация относительности понятий «случайность» и «свобода выбора». Фортуне принадлежит не один лишь храм её, а все на свете «ничейные поля».

Буквально накануне по причине дозавершённости Айн вышел из-под опеки тёплого трона, обретя свою нишу в Туманных Морях дроидов, свой абсурдный лес, образованный вычитанием из всех существовавших когда-то лесов.

Августейший караулил этот момент с пристальностью хищной птицы. Не пропустил. Но и воспользоваться не удалось. В итоге оказался нос к носу с прекраснейшей и поныне, с бывшей из своих королев! С Белым Драконом, на минуточку, не ведавшим стадии уробороса, воплощённым не временем и не чьим-то ковальским мастерством, а собственной волей.

Фантазия, которую дракон приложил к конструированию своей общедраконьей формы, была достойна бывшего владыки!.. Вдобавок, как выяснилось, гигантоманией Амаль страдала не слегка... Дроид желания, в нескончаемой череде фаз проявления-исчезновения, под неисчислимыми покровами, вуалями, скрывал всю жизнь изящество непрерывной изменчивости... Могло ли не наскучить ей? Уж драконом, так драконом!

Вот они-то с Августейшим мигом узнали друг друга! Амаль, дрянь, порву? С первого взгляда в паяце здравомыслие взяло верх! В конце концов, самосохранение дроидов установлено второй наружу от сердечника орбитой!

Её внешность...

Незаурядная внешность Амаль-Лун, это фигня! А вот очи...

Очи именно то, чем неугоден, по мнению Гелиотропа, новоявленный дракон должен был стать Доминго. И что в действительности заставило Доминго влюбиться с первого взгляда!

Дракон стоил того, и зависть в главном троне накопилась, лишку созерцал, как владыка Порт гарцует на вороном, блистающем Георге. Один в своём роде. Отнять никак. Такого же запросить? Для держащего безусловное турнирное лидерство и пешим, и конным, чрезмерно мелочно! Хоть бы потребность была, так нет, фактически выпрашивать у Гелиотропа игрушку. Доминго хотел что-то подобное, только круче. Не мог бы сказать, что, пока не увидел... недопустимые драконьи глаза.

«Оранжево-красные, ооо... Оррранжево! Лун, ты будешь принадлежать мне!..»

Хорошо, что дроиды не умеют читать мысли! А что люди не умеют - вообще основа миропорядка. Принадлежать?.. Забавное слово!.. Но порезвиться на Турнирной Площади Амаль-Лун не прочь!

Красный цвет в принципе не дроидский. Зелёный морской ещё туда-сюда. А красный – человеческий, пурпурно-лаловый цвет преображающего и запретного. Левую руку людей, превращающую в мирах, дроиды видят красной. При регенерации она восстановится немного позже правой. Притом, наличествуя физически или нет, за рамами собственных Миров своей функции левая рука не утрачивает, держать ёю нельзя, превращать можно.

Оранжевые, формой как лепестки ивы, глаза Амаль-Лун имели непостоянное количество красных зрачков: от трёх до семи. Их ряд бегал по черте нижнего века. Один зрачок в ряду крупней, ярок и сочен как Пурпурный Лал, им смотрел дракон. Что делал остальными, второй расе оставалось догадываться! Небывалое устройство.

«Мне необходима такая турнирная лошадь. Любой ценой...» Жадный, прозорливый Доминго.

Если бы дракон Амаль-Лун разлёгся между отрогами Морской Звезды, на значительной протяжённости чешуйчато-переливчатого тела с высоты мог быть принят за реку, блестящую под светлыми облаками, так велик, так гибок. Крылья Амаль-Лун задумала себе узкие и длинные настолько, что ножницами складывались над спиной. И морда длинная.

«Он, она» – говорить про дракона неправильно, но по старой памяти и по грации, «она» на подбородке имела теперь рыжеватую, жёсткую, вперёд торчащую бородку... Увидев это украшение, Августейший нервно сглотнул и перевёл взгляд выше, где насмешливо морщился розовый нос, постоянно мокрый, веснушчато-краплёный. Брови гневные, курчавые. Усы сверх всякого благоразумия длинные вились, вились и терялись где-то в пространстве!.. Хвост с шипом, несвойственная белкам черта, для Чёрных Драконов обычная.

Зависнув в небе со сложенными крыльями, дракон так сильно бил этим хвостом, что самого чуть швыряло из стороны в сторону. Августейший отдалился и вобрал дроида орбитой внимания.

«Ни кисточки на хвосте, ни гривы. Амаль - ящер. Тяготила её жизнь под покровами...»

Шут виляет, Амаль-Лун нагоняет... Он пятится, дракон бьёт хвостом, бросающим в зигзаг, наступает...

«Меч-дискрет владыка обнажит против меня?» – сомневался Белый Дракон.

Огонь перекатывался в пасти за клыками. Уррс не подумал бы сдерживаться, Амаль умна: изрыгнуть пламя – подарить его.

Язык облизнул крапчатый нос. Пламя гнева проглотилось, прокатилось внутри до шипа на хвосте, произведя утробное шипение, не с глоткой, а шорохом сдвигающееся чешуи. Дракон отметил, что и меч-дискрет остался в ножнах.

На каждой белоснежной, зеркальной чешуйки крылатый паяц, плешивый, в кургузом пиджачке то отразиться, то пропадёт... Дракон беспокоился и разминался, так борец, поигрывая мускулами, выходит на арену. Так дроид, из малых орбит заранее меча не образовавший, выходит на Турнирную Площадь, широко вскидывая руки, трибуны приветствует, чтобы выхватить меч из ниоткуда в самый последний момент.

До тошноты и мелкой дрожи несдержанного смеха, утыкаясь снова и снова ему в лицо, Августейшего взбесила пегая, рыжая бородёнка, восхитила!

«Дёрнуть? Выдрать метёлку из крокодильей морды?.. Только этого и ждёт, или я не Стаж Закрытого Семейства!..»

Разводя руками, Августейший снова попятился, хлопнул крыльями, и серое перо закружилось, чтоб опуститься волчком в острые зубы паяца. Змея саркастичных губ искривилась, бровь круче к широкой переносице, и древняя машина попрекнула сбежавшего из-под её воли дроида, независимого отныне и навсегда:

– Стой, Амаль, дрянь! Дай на тебя полюбоваться!

Не останавливаясь, дракон отрицательно помотал торчащей щёткой бородёнки:

– Стой, Аффф-густейший, владыка! Дай я тебя обойму!..

«Ох...»

Драконий подбородок лёг ему на плечо.

Всё вернулось на круги своя. С белками Августейший по природе дружит. В таком облике, не напоминающем владыке Фортуну-Августу, бывшая королева ему куда приятней.

После взаимных нежностей обнаружилось, что оба косятся на перекрёсток, под лепестками которого Троп исчез.

03.03

Взросление Уррса преумножало его почтение к Гелиотропу и одновременно частоту конфликтов с ним. К примеру, совсем недавно...

Гелиотроп не пустил дракона на Цокки-Цокки! В этой ситуации всё прекрасно: и рынок, куда Белым Драконам нельзя, и специфика рынка, и объяснение опекуном своего бестактного вмешательства... И то, что дракон туда вовсе не собирался!

Отто упал, когда услышал эту жалобу от друга!

– Дык... Э... А как?.. А вы что ли?.. – только и мог выговорить.

Их узкая компания в Архи-Саду состояла из тех, кому позволительно знать настоящую природу гиганта. Буйного, быстрого, упрямого. Так что обсуждать можно вслух. Остальные представление репетировали, по пьесе Амиго и Соль.

Уррс обижено моргнул нервным тиком. Облик человеческий – глаза коньячные, с огуречно-зелёной крапинкой...

Густав и Бест удивились не меньше Отто. Их вопросительное мэканье-бэканье быстро надоело дракону.

С шипением он перебил:

– Люди! Я даже не дорас-с-с-сказал, а вы? Чего – как? Чего – разве?..

Не «дорас-с-с-сказал» то, что реально на Цокки-Цокки он и не собирался, а Гелиотроп решил, что собирался, ну тогда, он, конечно, сделал вид, что собирался, и они конечно поссорились. А нечего указывать Белому Дракону, независимому навсегда!

– Он мне: ты хотел! А я: ещё бы не хотел! А ты бы не хотел?! А он мне: «Ха-ха-ха, уроборос, тебе ещё рано, ты ещё маленький!» Ассс!... Ссссс!... Сказал бы в простоте: по дроидскому уговору нельзя! Мы его помним. В каком, интерессссуюсь, месте я маленький?! И год уже, как не уроборосссс!..

– Нет года, – поправил его осведомлённый Бест.

– Не важно! Хоть бы день сссверху, а уже не уроброссс!

И сплюнул искрой, заставив отклониться луковичную стрелу цветка-метаморфозы, покачнув нераспустившимся соцветием.

Компания не то чтобы подходящая для обсуждения Цокки-Цокки... Но с другой стороны, тем и подходящая, что неподходящая, разная.

В руках Отто каких и чьих только бёдер не перебывало, и не только руках, и не только бёдер, до того, как белый коралл ожога на груди у Пажа вышиб его напрочь из этой сладкой среды. Бест – однолюб. Густав девственник. Ни одного партнёра за всю жизнь. Он никогда и ради охоты не посещал рынков-цокки, считая это ниже своего достоинства комодо, блюдя полудроидский кодекс чести.

Ну, и Уррс девственник, естественно. Среди белок лишь моногамные пары образуются. Гибель дракона для второго в паре – прекращение, как для ездового дракона смерть его всадника. Беспарные они не поймёшь кто, задиристостью слегка различаются, а в паре обретают мальчико-девочковую специфику буквально в каждой орбите. Такового для Уррса не имелось. Он не особо и хотел, даже слегка побаивался. А с людьми – хотел!

На рынки цокки дроидов тянет невероятно, с этих рынков часто и происходит их падение в нарушители.

Одиночки 2-1 и рядовые 2-2 подозревают тронных дроидов в употреблении и злоупотреблении в этом смысле их правом по рынкам бродить! Это бред. Трон обретают и сохраняют внутренней твёрдостью, дисциплиной, никак не ловким сокрытием нарушений.

Белые Драконы не исключение, но удерживает их не страх разоблачения и турнира, ха-ха, и не дроидский договор, на который Уррс предлагал Гелиотропу сослаться. Гелиотроп потому и сказал, ты маленький, рано тебе, что прекрасно знал, какой ничтожный вес имеют для белок формальные договорённости.

Фактическая причина та, что непредсказуем, непостижим Дарующий-Силы. Но к Восходящему направляет – он... Вокруг непостижимого всегда нарастают суеверия и легенды. В среде Белых Драконов бытует таковая: чем с большим количеством людей якшаешься, тем меньше шанс, что будешь направлен служить одному из них. А этим они пожертвовать не готовы! Вера в легенду имеет реверс: кто уже играет, гуляет, пляшет с людьми, те полагают, что терять им нечего! Помимо Тропа никто их не уймёт.

– И от какого числа связей начинаются санкции? – поинтересовался Густав.

Уррс лупнул глазищами. В две ладони взял вопросительную пустоту его слов и поиграл ею, будто двумя йо-йо в красивых, огромных руках... Логику человека бросая в землю и схватывая на взлёте... Жест общий для автономных дроидов, подобный тому, как люди ходят туда-сюда, размышляя.

– Гут, ты... Или вы все тихим азимутом меня понимаете? Тут – факт, а не – сколько. Да или нет. Гуляю с людьми и буду гулять! Ну, раз так, не взыщи... Факт, выбор.

Бест переспросил:

– Это мы как раз поняли. С какого числа он начинается, с каких дробей?

Уррс вздохнул, как Гелиотроп обычно.

– Пусть... Тяжко... Так скажу: с неопределённых дробей. Смотри, иначе не может и быть, если с нашего перевести на ваше эсперанто... Числа перевести. Двукратное считается за единицу, множество за ноль, однократное за неопределённое множество.

– Но почему?! - хором спросили трое, а Густав добавил. – Хотя бы, почему множество за ноль?

– Ну, очевидно же. Оно неизвестно где заканчивается. Может, закончилось давно, а ты продолжаешь считать!

– Афигительно! Для Рори запомню, ей должно понравиться.

Бест почесал в затылке и отметил:

– Всё-таки эта математика не вполне согласуется с вашим подсчитыванием дробей.

Дракон неожиданно согласился:

– Я тоже так считаю. Со здравым смыслом зато согласуется. Математика, а не подсчитывание. Господствующий над первой расой, участвуя, много ты видел толку от этих сборищ? Те, что видел я, – чуть не прекратился от зевоты! – все одинаково прошли. У меня едва челюсти не разорвались, у них, странно, что не отвалились языки. А закончилось всё одинаково – на Турнирной Площади! Да и то сказать, при всём желании, как можно подсчитать изнутри чьё-то...

– Личное, индивидуальное?

– Да. Оно внутри. О нём сам знаешь. Коронованный знает. А больше никто. Он твоему знанию следует, не санкции это. Решил гулять, гуляй. А я-то, мы-то, но... Я не собирался!.. Мы ждём ведь, чтоб однажды – к Восходящему... Для того ради... Для него ради...

– О, ясно... А твоя следующая фаза...

– Тьфу! – сплюнул дракон. – Не хочу я никакой следующщщей! Ты хотел спросить, не увлекательнее ли будет? Я! Белый! Дракон!!! Выше некуда, им хочу остаться! И Хелиос-тропус, и он не понимает меня!..

Дроид понурил голову, дунул на метаморфоз и вскинулся обратно:

– Был бы драконом, понял бы! Я, если узнаю, что за фаза и если не драконья... Я, фигу поймают, на Цокки-Цокки на год таки и уйду, поломаю схему, терять мне будет нечего! Пусть как знают, вытаскивают меня оттуда за то, чем я маленький, за уши, наверно!

– Рано ещё!.. Ссссссс... А когда не рано?! Вдруг... Во, во!.. Вот этот как метаморфоз!.. Вдруг на следующей стадии страшилищем каким-нибудь стану?!

– Разве он страшилище? – Густав протянул руку к фиолетовому, янтарный свет распыляющему шару, что раскрылся вдруг и целиком.

– А владыка Кошмар? – парировал Уррс. – По вашему - уух! Жжжжуть!.. А по нашему – не, хороший дроид, постоянный... Но как-то криво я его представляю на Цокки-Цокки!

Люди весело рассмеялись с драконом заодно.

А зря! Владыка Кошмар разок точно бывал на Цокки-Цокки! Иногда подозрения рядовых 2-2 не беспочвенны. Пока они тут в окопах, не гулянка ли в штабе?..

Было, но клубничка ни при чём. Тронный дроид преследовал нарушителя, преследовал там, куда третьей расе нельзя, а дело срочное. Цокки-Цокки он пролетел насквозь, оставив по себе долгую память... Неувядающую... Настолько же долгую, сколь краток был визит, впрочем, это отдельная история. Навылет прошёл, Страж чинил рынок тогда.

Владыка Кошмар – не подчинённый, а соправитель владыки Сон, у семейства двойная орбита. Вначале она была неправильной восьмёркой, и семейство постоянно дрейфовало, это неудобно. Затем стало описывать на средней скорости вокруг трона владыки Сон пять расширяющихся кругов, на дальнем переходя, делая очень широкий стремительный облёт трона владыки Кошмар, теряя импульс и возвращаясь обратно.

Дроид к трону приходит так. Если по-правильному, без интриг и не ради личных амбиций владыки...

Манок тронного дроида притягивает Восходящего к принципиальному облику его будущего мира, например, Сад.

Наполняя этот сад, дроиды передают Восходящего друг другу по цепочке уточнений. И наступает момент, когда трон видит, что ошибки нет ни в одном звене. Контур получился. Контур-запрос.

Владыка понимает, что эфемерная конструкция контур-запроса физически состоит из памяти всех образующих её дроидов. Жаль, если пропадёт. И он предлагает кому-то из задействованных 2-1 подкорректировать его специфику, принять имя и функцию всей цепочки. Чтобы она обрела таким образом материальный носитель. Информ-контур будет называться.

Хорошее, соблазнительное предложение. Но в ряду расхолаживающих поправок, кроме несвободы, есть ещё та, что нельзя взять, не отдав.

Одиночка 2-1 должен выбрать, что он забудет из своего. Элементарно нужна пустая орбита, не как объём, как факт и сила связи. Вот...

Искусство интриги дроидов проявляется в расчёте, как поменьше отдать, побольше получить. В итоге они растут и усиливаются.

Владыка Кошмар усилился до такой степени успешно, что стал соправителем. Специфика его – смежное с запретным, выдумки. Дроидам он приятен. Людям, – сюрприз! – страшен. У него нет лица.

03.04

Почему бы дроидам не собраться и не учредить единого правительства?

Да потому что – не собраться! И не учредить.

Человеческими словами говоря, они не тотально симпатизируют друг другу... Ещё реже доверяют. Только в отличие от людей, чьи орбиты неисчислимы и плотны, следовательно, почти неразделимы, у дроидов они обособленнее. Благодаря чему все симпатии-антипатии, происходящие меж людьми бессознательно, объясняемые поверхностно и превратно, меж дроидами осознаны, имеют логичные объяснения. А именно...

Как известно, дроиды легче создаются парой, иметь антагониста – скорей норма, стать одиночкой – скорей исключение.

Но ведь то же самое касается и орбит, из которых они созданы, орбиты ведь тоже дроиды! Технические.

Они располагаются закономерно...

Имеющие взаимное притяжение орбиты разнесены максимально, чтобы сплачивать попавшие между ними. Те орбиты, которые имеют несимметричные отношения, одна притягивается, а другая её отторгает или убегает от неё, отвечают за динамические процессы. В зависимости от сиюминутных потребностей, некоторого технического антагониста дроид может усилить, иного ослабить. И наконец, взаимное отторжение орбит компенсирует избыточное сжатие, плюс, оно связано со взглядом дроида вовне, с влечением к принципиально новому.

Вся эта невообразимо многосоставная, сложная, непрерывно отлаживаемая конструкция образована элементами, которые у высших дроидов не сильно отличаются. То есть, чужая орбита на твою, оказавшуюся антагонистичной, может повлиять весьма активным образом! Если вы окажетесь физически лишку рядом.

Для иллюстрации.

На турнирной площади практически не бывает рукопашных боёв. Почему? Чтобы предотвратить излишнее сближение. Чтобы взаимодействовать лишь в пределах функциональных возможностей избранного оружия. Грубо говоря, если два дроида сшибутся с разбега, они превратятся в тучу орбит, в такое беспорядочное, слипающееся, взрывающееся облако, что сам Гелиотроп не разберёт! И не соберёт обратно, клеи-то не вечны, припои. Они разрушаются необратимо.

Если человек задался целью непременно уничтожить врага, если горит такой ненавистью, что не дорожит и своей жизнью, он берёт самое сильное оружие. Подобной ненависти дроид испытывать не может, но может отчаяться разойтись с другим дроидом. Примерно, как ковбои в баре, в старых кинолентах: «Этот городок слишком тесен для нас двоих!» Тогда дроид, бросая вызов, не выхватывает из кобуры, а наоборот – откладывает в сторону какое-либо оружие. Ва-банк.

Возражение: внутренние междроидские проблемы не нужно ли обособить от служения Восходящим? Нужно! Но не можно! Не получается.

На первый взгляд, касательно служения Восходящим и поддержки Собственных Миров, междроидское управление не должно бы столкнуться с особыми внутренними разногласиями... Ох, ещё как должно! Очень-очень разнятся их взгляды на понятия должного, запретного, свободы воли и блага для людей. До полной несостыковки разняться. Священен единый принцип, имя ему: Сохранение. «Запретное» – да, «уничтожаемое» – нет. Консерватизму – да! Переменам, усложнению-упрощению, эволюции – нет! Так обстоят дела.

К примеру, нервную, кровеносную системы организм полудроида имеет, мельчайшие дроиды всё воспроизводят. А красный цвет крови – нет. Он «виден» полудроидам только на ощупь. И это случайность, о которой высшие дроиды не подозревают! Не обратили внимания, что огоньки кроваво-красного цвета кодируют связанное с запретным. Травма, память о ней, Впечатление сохраняется сразу в запретное. Глаза людей видят блеск регенерации, не видя красного цвета, влаги утекающей, испаряющейся не видя.

Ещё... Не нарочно задумано, а выяснилось по факту, что два гостя превращают Собственный Мир в рынок, что великое множество гостей опускают его на землю...

Что до пирамидок торга, и они случайность, приспособленная хищниками под свои нужды. Уж для торга точно они дроидами задуманы не были! Тем более для похищений.

Пирамидка – иллюзия. Физическое воплощение принципа доступности Собственного Мира отовсюду, где дроиды способны это обеспечить, кроме Великого Моря и сырых оснований. Пирамидка торга - внутренняя поверхность воронки к Собственному Миру, а шатёр торга – наружная поверхность. Между ними возникает Белый Дракон, уносит и оставляет там, куда упирается острие пирамидки – центре области Сад Собственного Мира.

Белые Драконы не всегда имели право уносить всадников из облачных рынков.

Первый континентальный рынок растаял, как сказали бы про небесный –- пролился. Но принцип-то остался! В шатрах торга Белые драконы появлялись, когда стоял на земле. Это распространяется на всю землю: где сухо, там пирамидку и поднимай. Тогда Белые Драконы, для которых облачные рынки физически доступны, они лишь по обещанию не залетают туда, плюнули и сказали: «Раз так, по зову над незримой пирамидкой в облачные рынки мы тоже заходим!» Что ж, это справедливо, логично.

Прецедент, право сложилось.

Владыка Порт, зовясь ещё Ожиданье-в-Порту, отражая в своём имени ту, что уйдёт к Августейшему, был незаурядный конструктор. Практикующий, прогрессировавший, востребованный более чем.

Недавнее тайное положение его определялось не какими-нибудь его хитрыми, далеко идущими, планами и не его обстоятельствами вообще. Чужими. Планами его великого трона, нарушителя, влюблённого, как влюбляются дроиды, не теряя голову, а приобретая доселе неведомую им мощь. Особенно если в человека. Мощь такую, что выходит перелёт.

Порт, этот периферийный дроид обширного вольного, тёплого семейства Там конструировал, что требовалось, для владыки Там, оставаясь безвестным, во всех смыслах периферийным, бескорыстным. Каждый раз, когда владыка Там заводил речь о вознаграждении, за риски и за работу, в ответ получая отрицательное покачивание склонённой головы, он неизменно расставался с подручным поцелуем и обещанием: «Мой трон достанется тебе!..» Настолько вздор, что Порт даже не спорил. И те, что любили владыку, недооценивали владыку.

А конструировал Порт для него не улиток и не турнирное оружие. Высших дроидов.

Часть хитроумной авантюры, благодаря которой владыка, Хан-Марик, прожил в пыли насквозь хищнических рынков, свои безмерно счастливые, мимолётные годы-мгновения, не ставила в зависимость от успехов конструктора успех всего в целом. Необязательная, если так подумать, часть... А иначе подумать, принципиальная.

Понимая, что изображать хищника ему придётся, как ни крути, похищения неизбежны, владыка Там здраво оценил предполагаемое число дроидов, которые принесут себя в жертву, изображая похищенного. Из части дроида столь подробный артефакт, – по сути, живой артефакт человека! – не получится. Остаток азимутов задействуется на бессловесные, но органичные людям движения. И того – дроид в минус. Из ближних. Из лучших. Из тех, кому можно открыться... Он был готов, они были готовы. Всё так, но, чёрт, топ-извёртыш, это неправильно!

Вот как они поняли и разрешили эту неправильность...

Люди эпохи до дроидов, те самые люди, которые называли себя «сапиенс сапиенс», и произвели от самоназвания замечательно смешное слово «гуманизм», подойдя вплотную к возможности ускоренного выращивание клонов на запчасти, не задумавшись, перешагнули эту грань! Подпольно, конечно... Но что значит, подпольно и противозаконно? Лишь то, что на клоновый бизнес все закрывали глаза, а кормились на нём не только непосредственные исполнители, но и многочисленные стаи шакалов. «Блюстителей порядка» в частности.

А писку, визгу было, пока ещё в теории пребывала технология, а рассуждений о гуманизме! Как только теория стала практикой, тут рассуждения и закончились! Продолжали возмущаться крошечные секты поборников того-сего, да неистребимые городские сумасшедшие. Вечные протестанты.

Что такого? Мозг клону забивали наркотиками от первого до последнего дня, он как бы и не жил. Возмущений было – капля в море, а вот шуток-прибауток, анекдотов о том, как завидна их участь – море. «Как жизнь?» – «Неклоново!..» К сказанному можно добавить, что технологии-то выращивания тканей и органов разработаны были не хуже и давно! И в инкубаторах, и непосредственно в теле. Но как только появился более дешёвый и простой способ, хлоп – вылетели в трубу, корпорации эти разорились.

И дроиды пришли к тем же мыслям. И они, не задумавшись, перешагнули аналогичную грань. Но в противоположном направлении.

Дроиды тоже делали клонов... Но не для того, чтоб забрать их жизнь, а для того что бы оставить вместо себя! Передать им лучшее в себе: функцию, масштаб, разработанность. Азимуты же, предпочтения, мечты и надежды пусть обретут сами. Заменить человека собой – выбор уходящего. Самый главный, результирующий, контур-азимут, вольное счастье.

Порт конструировал, при их личном содействии, копии высших дроидов. Копии – максимально подобные им, уходящим в последний полёт.

Про это молчал и продолжал молчать. Участие в афёре такого масштаба, Фортуна ведает, чем грозило обернуться для него. Он не делал ничего плохого, на дроби дробей запретного... С другой стороны, ещё как делал. На троне сидя, не собственноручно, косвенно продолжал.

Удивившее Густава невозвращение похищенных объяснялось просто. Приземлялись они на угнанный Белыми Драконам облачный рынок, – «...фррр, рыночек, перекрёсточек!..» – и о произошедшем бывали немедленно осведомлены. За осведомлением же непосредственно сразу следовал вопрос: «Хочешь ли ты, человек, чтоб дроид подобный прекратившемуся ради тебя был воссоздан?» Ну, какого ответа можно ждать на подобный вопрос от полудроида только что пережившего предательство, испуг, радость спасения и благодарность спасителям? Исключительно – да, да, да!

Технически, когда дроид на подмену наблюдал того, чьим изображением станет ради нескольких секунд, он в объекте наблюдения оставлял подробный отпечаток самых тонких вещей. Тех, которые не подлежат восстановлению грубой работой, ковкой и подгонкой орбит, контур-азимута, личности дроида. Отпечаток этот в человеке, проявляясь, высвобождается медленно, как постепенное испарение влаги. Если форсировать, «нагреть», беспорядочно испариться, вперемешку.

Человек этого никак не видит и не осознаёт, но снаружи заметно, насколько велик отпечаток краткого, но тесного взаимодействия с дроидом. Человек резко стал как бы мягче и одновременно свежей. А затем начал постепенно возвращаться к исходному состоянию.

Высшие дроиды, дифференцированные конструкторы и перекодировщики испарение отпечатка считывают легко, быстро. Применяют же медленно, завися и от скорости поступления информации и от её внушительного объёма.

Так и получилось, что никто из похищенных не вернулся в сферу людей. Из копий высших дроидов тоже никто не зашёл пока с разоблачающим приветом в дроидскую сферу, в качестве олицетворения аферы. И те, и те пребывали на облачном рынке, в полудне нескончаемого пикника. Высокое небо носило их до предела замедленными прогулками над верхними лепестками розы ветров, на орбитах, доступных лишь Белым Драконам, независимым навсегда.

Рынок, что возмутило вторую расу, действительно отличался особыми условиями, недопустимыми ниже. Открытостью для автономных белых ящеров, чьё присутствие, кувырки, фокусы и выкрутасы безмерно украшали пикник! Ну, а кое-кого из второй расы... ничуть не возмутило!

Дроиды-конструкторы когда-то ближнего круга Там, похожие на предыдущего владыку как две капли воды в небывалой свободе делили время и пространство рынка с людьми. За тонким конструированием, поправками к схемам прекращённых дроидов проводили время. Счастливое время – за праздным, без дробей, откровенно запретным общением с людьми. Их отход от трона и выход за пределы семейства никого, включая Августейшего, не удивил, власть поменялась. А глубже копни – наоборот: им владыка Порт открылся, и они радостно поддержали его.

Общая мечта вот...

Среди дроидских способностей их есть такая: на доли секунды прочитать схему всем существом, преображаясь в того, кто должен быть создан по этой схеме. Манипуляция не зависает, ничем плохим не грозит, используется часто с целью проверить отсутствие случайных ошибок. Приём использует и Гелиотроп.

И вот они ждали, что после считывания отпечатка, после уточнений достигших предела возможного, дроид откроет на эти доли глаза и узнает кого-нибудь из знакомых. Доказав тем самым, что не клон, а тот прежний дроид. Что обретён утраченный контур-азимут. Ждали с трепетом. И верили, и не верили в успех. А ещё они надеялись однажды что-то подобное провернуть ради возвращения владыки Там. На эту тему Порт молчал, ничего им не говорил.

Дни же на облачном рынке протекали, благо и до угона он был игровой, не сильно отличаясь от дней на рынках, кружащих ниже. За исключеньем того, что охоты были вовсе не возможны, хищники не хищничали, вторая раса, люди и Белые Драконы резвились вместе и были в восторге от этого. О последствиях не задумывались даже самые рассудительные из дроидов Там. Завтра будет завтра! И да, разумеется, на отдыхе – марблс! Ах, какие там бросали шарики, не снилось самым одержимым коллекционерам! А какие жульнические катали! А как дрались, когда Белый Дракон обдурит зазевавшегося собрата!..

Порт знал, что на турнире владыка не был прекращён. Чувствовал. Дождаться его возвращения и вернуть трон, стало главной задачей, единственной целью его существования. Перед угрозами и подкупом Августейшего он склонился без сопротивления, легко. Вспомнил поцелуи и обещание владыки. Понял, что значили они. «Бери трон». Взял.

Невзирая на переманенного в дроиды желания антагониста, унизительный шантаж. С лёгкостью принял условия Августейшего. Ставленник? Хорошо. Метки принимать? Хорошо. Докладывать? Как скажешь.

Сутулясь, пряча усмешку, как воплощённое терпение, броненосец с леопардовой лентой короны, сидел на троне владыки под хмурыми, смягчающимися день ото дня, взглядами ближнего круга. Он хотел только одного, того же, чего все они: возвращения владыки, их волшебного прошлого: воли и танцевальных гонгов! Конечно, он берёг их на турнирной площади! Он отвечал за каждого. Верил и надеялся, знал и верил, что тёплый владыка, прекрасный как солнце, непременно и окончательно вернётся на трон!

03.05

Без пеги-парашюта Отто снижался по воздушным течениям, ускоряясь от слоя к слою навстречу мраморно-белому облаку Шамании. Его встречали, заметили даже без позывного свистка. Свист легко пропустить, вокруг неподвижной Шамании на удивление ветреное небо. Новый харон внимателен и одинок, новички редко оставляют свой пост. Встречал и направлял незваного гостя всеохватывающий, глубокий зов лунного бубна у Грома в руках.

Сначала Отто было забавно, затем – кураж, а вскоре для страха не осталось места. Свист в ушах. Рамы не разглядеть. Крутился волчком. Гора облака, полнеба заняв, появлялась и пропадала со скоростью Лаймом бросаемых дротиков. Свист ветра. «Бум-бумц!.. Бум-бумц!..» – солнечным сплетением слышал. Кубарем вкатился за неё, ударившись в гулкую мембрану собственно звука, и не вдруг поднялся на ноги.

Суприори просчитался: Отто в Шамании, и он жив.

Вопрос, долго ли ему осталось, нежданному, незваному олицетворению угрозы. В принципе, защита рынка от шпионов – вторая задача харона, но не сокрытие их и факта появления, также и не без обсуждения с кем-либо из старших. Шаманийцам чужда несправедливая жестокость перестраховщиков, близка вера в то, что раз уж так, то – Шамаш позвала. Грома не устраивает именно благоприятный исход.

Подсознательно ожидая в тайных землях закрытого облачного рынка встретить того парня, что заставил пережить острейший приступ ревности, Отто удивился ему. Такое прямо сразу совпадение... Неприятное.

Парень, в упор не замечавший его в Арбе, не вспомнил и теперь, но с первого взгляда между ними воздвиглась стена отчуждения. И без неё положение патовое, с ней вообще. Оба лгали. Занятые каждый своей ложью, к чужой не прислушивались.

Чей, Пажа? Ясно, Пажа. Харон? Харон так харон. В дороге просвещу, ладно в дороге. Поплыли.

Краткое путешествие привело их в странноватое подвальное помещение... Шлюз? На первых этажах по колено, подвал должен быть затоплен полностью, но вода сочилась по металлической лестнице, по стенам и, видимо, уходила куда-то с не замолкающим гулким журчанием. Окон нет, узкая дверь запасного выхода по периметру приварена к косяку. Нет запасного выхода.

Квадратное в плане, металлом обшитое помещение содержало много пустых столов, верстаков и что-то вроде ткацкого станка. «Нити» неведомого материала. Тонкие как струны или лучи.

Когда Отто, придя в чувство, нож ища, осознав, что ему светит, выронил платок для протирания шариков, он потерял дар речи. Легчайшая, самоочищающаяся ткань с марблс-эмблемой вертикально стоящего меча, упав на эти «мечи», провалилась на мокрый пол, словно лепестки мармелада на Оу-Вау сквозь резалку... Хорошо, пальцем не успел потрогать струну, вовремя одумался. «Он привёз бросить меня на – резалку?!» Гром не чудовище, он просто свернул в первый тёмный подвал.

По легенде... По наспех сооружённой брехне: Отто прилетел один, чтоб в «доме» Пажа дождаться его самого и... Дальше он не придумал...

По встречной легенде Грома, ждать следует здесь...

Как человек, даривший каштаны к лунному лику Шамаш, Гром мог бы заинтересоваться подвалом и провести аналогию жерновами сакрального второго этажа... Там балки не доставали до стен, станок наоборот, больше помещения, уходит как в иллюзорную проекцию, в толщу отнюдь не иллюзорных, стен...

«Завёл, реализуй, – скомандовал себе Гром, – защищай миропорядок, чтоб все оставалось на своих местах. Мумифицируй».

Изгнанник от начала жизни ищет любой стабильности любой ценой, склеп – не страшилка, мумия не ругательство, нежданно всплывший эпитет не смутил его. Черт знает, откуда он всплыл... От сладостей в кармане, наверно. Мастера Оу-Вау делают патоку такую, коконом скрученные на соломинке карамельные нити, «мумики» зовут, если сразу не съесть, назавтра фиг разгрызёшь.

Гром скомандовал и еще скомандовал...

Нить разговора утрачивая, подходя ближе.

Пустяк какой...

Ему не доводилось делать этого прежде. Никогда раньше он не отнимал жизнь.

В руке – чувство лунного бубна, направляющего бубна Шамании. Чтоб прямо, чтоб единственно верной секущей – в раму, а не в лепёшку об косяк. Не всякого постороннего человека можно зацепить. Не каждого и лунный круг выводит!.. Всяко бывает. А тут у Грома получилось, и теперь...

К этому времени он сделался опытным борцом и весьма чёрствым человеком, в ничтожной мере сохранившим, прежде-то не свойственное ему, сопереживание. Но для падающего к раме Отто он, прямо если сказать, уже побыл док-шамаш. Тем самым, после которого Докстри может быть свободен! После которого может «фьюить!..» на вечный покой... Гром ломал себя, пытался тоску на тоску разменять.

Молча подходя. Ближе, ближе.

Как выбрать момент?! Как выбирают секунду между двумя: принадлежащей невинному, девственному «только что» и «уже» хрипящей, с локтём на горле, сующей пальцы под удавку поперёк груди?.. Воображал тысячу раз, без толку. На струны толкни, отвернись и уходи. Гром не мог. Смешно сказать, рассечённый платок Отто напугал и его.

Распуская шнурок с запястья, он обходил станки... И Отто обходил. Пока в углу не очутился. Спиной к заваренной двери.

На внутренних качелях Грома Отто был третьим лишим, язык прилип к гортани. Он бы и совета и помощи попросил, как заблудившийся спрашивает дорогу у охотника в незнакомом ряду, смутив и смягчив того, но нет отклика. Ведь отклик должен быть прежде? Раньше, чем произнесено первое слово.

Они застыли лицом к лицу: борец и марблс-игрок, протеже старого жулана и одинокий телёнок, заблудившийся в трёх соснах неподходящих ему рынков. Ни угроз, ни вопросов.

Отто кусал губы. Паж говорил: нет-нет-нет? Паж был категорически против? Хоть единожды сомнение проявил? Разве что в шутку: «Если будешь плохо себя вести...» Отто и повёл плохо, очень плохо, без приглашения пришёл.

Молчали. Смотрели мимо. Слушали, как светлячок ходит по потолку, по железу. Легким монотонным шагом.

Это бывает у них, забредут не в свою «ячейку» по светлячковым бродам и колобродят в ней, пока случайно не развернутся в нужном направлении, тогда выходят прочь.

Оба парня зачем-то ждали: вот-вот отдалятся, затихнут шаги...

Общая атмосфера Шамании подействовала на Отто крайне угнетающе. Красот, прелестей каких-то ожидал... Паж отрицал, нет-нет-нет?..

Призраки Впечатлений повсюду, смазанные, навязчивые, умножающиеся в геометрической прогрессии. Абсурдным количеством уже не вписываясь в реальность, они стелились перед лицом слоями зловещего кружева. Смерть свою в лице Грома Отто видел попеременно сквозь пару призрачных лиц: черноглазое женское и мужской профиль. Мужчина раз за разом поворачивался к нему и не заканчивал разворота. Отто чудилось, что это Гром ждёт кого-то, поглядывает в сторону.

«Так и не узнаю, – подумал Отто, в ознобе начинающейся лихорадки, – ни зачем, ни за что...»

Шаги светлячка наверху сместились в район двери. Гром напрягся. Он давно уже сменил кожанку на пластиковую одежду, с её отвратительной, дешёвой рациональностью, а поскольку не был ещё иссушен каштанами, он оказалась ему мала, туговата. Мышцы борца зримо перекатывались под пластиком.

Отто, по карманам хлопал впустую. Нашёл сувенирный, пустячный нож в искру встроенный, на локтевом браслете.

«Из чего удавка? Если металл, мне конец».

Казалось, светлячок ушёл... Но вдруг затопал быстрее...

Гром уже качнулся вперёд...

Из лестничного проёма послышался лай низкий до хрипа и глухой. Совсем тихий... Душу вынимающий звук для шаманийцев. Всякий раз они говорят себе – послышалось.

За время его оцепенения Отто скинул браслет с локтя и – просчитался... Забыл, что нет кисти руки. Искра-нож звякнула о мокрый, железный пол.

Удавка мелькнула в воздухе. Отпрянув, поскользнувшись на мокром полу, Отто хотел схватиться за что-то... Этим что-то оказались вместе: удавка и нити станка. Схватился...

В мелкую лапшу – удавка, армированная биг-сталью, нож не помог бы. А рука... Правая рука, регенерации не закончившая, коснулась нитей безо всякого вреда для себя. Струн. Отто почувствовал их! Радостное переживание для человека, соскучившегося по своей руке! Провёл...

«Дрынь!..» – побежали гаммы. Кончики несуществующих пальцев лежали между струн, как на клавишах. А клавиши текли рекой... Из дальней стены выходя, уходили в ближнюю стену. Беспрепятственно, магически. Отто пробежал пальцами по клавишам, словно всю жизнь лишь этим и занимался. Мелодия...

Миллион оттенков струн. Он шёл по ним пальцами, как по мощёной дороже Техно Рынка, перепрыгивая с плиты на плиту, радостно и спокойно.

Воцарилось прежнее напряжённое равновесие.

Отто думал: «Взгляну на него, дроидская магия рассеется, и борец удавит меня без удавки на раз. Надо что-то сказать под эти звуки. Под их покровом. Но что? Где я, в сущности? Как с ними, местными договариваться?»

Играл и метался... Играл красиво, дроидский инструмент, негармоничное извлечь нельзя. Спустя триллионы триллионов лет дроидская, не регенерировавшая до плоти, рука снова играла на легендарном инструменте.

Если бы Отто умел думать на дроидском эсперанто, он бы жерновам установки мог изменить, пианино кодировки служило им панелью задач.

Какой эффект произвела мелодия на Грома, трудно выразить...

Отто что играл? Что он не хочет умирать. Что он запутался, что слов не может подобрать. Струны переводили его настроение в звуки.

Спустя час, наверное, Отто всё же взглянул на своего преследователя и спросил:

– Почему?

Инструмент перевёл, сопроводил музыкой, очень похожей на колокольчики Туманных Морей дроидов.

Гром усмехнулся и выложил кратко. Про себя. Про то, что он – изгнанник! Что не позволит рассыпаться едва обретённому дому! Как уходят светлячки, рассказал. Что не призраки они, что предыдущий док уходит, когда последующий становится кому-то док. А предыдущий это главный для него человек.

Отто в ответ ему высказал превеликую мудрость.

Чужая мудрость, куда Отто до неё, он молод. Но не фальшивил, повторяя. Искренне попугайничал, от чистого сердца, когда что-то нравилось ему.

А именно...

В Оу-Вау, сладком ряду Краснобая провожали однажды бая всем рядом.

Отто не знал ни его, ни церемоний прощальных. Не предполагал и того, что человек способен настолько точно предвидеть время своего ухода.

«Странный фестиваль...» – отметил он, свернув в благоуханный, общей любовью пользующийся ряд.

Столы накрыты для завсегдатаев, званых гостей и случайных прохожих, без разбора. Танцев никаких, разговоры тихие. Музыка: две чары вели вайолет, повторяющимися куплетами на незнакомом языке. Их сменял ай-вайолет четырёх юношей, поочерёдно повторявших строку за строкой, пять прощаний. И снова чары. Тихие, невероятные голоса будто закрыли сладкий ряд, обособили от шумного, алчного Краснобая.

По какой причине сладкоежка Отто не знал бая, устроившего прощальный пир? По той, что пару сотен последних лет, бай ушёл на покой. Совсем: не учил и не «затворял», как говорят, лакомств. Оставался известен, как мастер мастерам, в узком кругу. Но когда пришло время, круг оказался довольно широк...

На прощанье бай собственнолично приготовил сладкое море тянучек и коктейлей, сахарную гору, возвышавшуюся над ним: монпасье, зефиры, безе, облачное безе – плавающее по воздуху... Букеты съедобные, плотными розочками набранные, украшения-лакомства, бусины-фрукты... Конфеты, чтоб за щекой полдня носить, смакуя... Шипучки, что взрываются во рту – кислые, кислейшие!.. Шоколады от молочных, растопленных до каменно-крепких, горьких, изысканных шоколадов с перцем, единственная «сладость», что признавал Паж помимо безе и чистого сахара... Подносы пастилок, блюда с горками сладких гофрированных корзиночек, наполненных водой Впечатлений, превращённой в желе, без корзиночек – в мармелады... Несчётно вариантов. Собственноручно угощал. Отто досталась мармеладная змейка из его рук и случайный обрывок разговора бая с его старым коллегой:

– Они не вытесняют нас, идущие за нами, какое заблуждение! В тебе говорит конкурентность по сию пору, друг. Тянет, попомни мои слова, с определённого момента, свесив ноги, сидеть на краю. Однажды просыпаешься утром, чтобы идти к мешалке, к плите, но понимаешь вдруг, что сегодня специальный день – на пороге сидеть, на лавочке языком чесать. Да, Халиль? Нисколько, я нисколечко не ревновал к их успеху! Кого? Моих же учеников? Их десять... Какое десять, их больше двадцати поколений! Про которое поколение, друг мой дорогой, ты спрашиваешь, не ревновал ли? Про первый пяток, про тех, что забыли моё имя? Не говоря, от кого и пошло их искусство. Не от меня ж исходно! От Вау-бая. На взлёте славы и успеха его имя подзабыл я сам! Но затем вспомнил... Угостить хотел бы. И поучиться ещё... А кто-то носится сейчас от Аромы к Оу-Вау, бегает, как сумасшедший, ингредиенты подбирает... Спустя тысячу тысяч лет он вспомнит обо мне. С трудом найдёт человека, который знал моё имя... Следом идущие, впереди идущие, не конкуренты нам, это время идёт само, время шагает... хорошо шагать с ним в ногу, хорошо и сидеть на лавочке...

Часа не провёл Отто за феноменальными столами, прежде чем тот бай поднялся на Белом Драконе над Рынком Мастеров...

Последние минуты зовут в Собственный Мир. Вряд ли успел долететь, потому что совсем скоро над людьми, над длинными столами белым облаком распростёрлась драконья морда, прощальная... Чары замолкли. И все при все увидели, что дракон усами улыбается, что дроид совершенно счастлив. Это была морда, излучающая удовлетворённость собой и судьбой, работой проделанной от и до... Поразительно.

С Халилем по пути Отто. Вместе возвращались в Арбу.

Отто спросил, не показалось ли ему? Спросил, какое у Халиля впечатление от дроидской морды. Точно такое же. Разница, что Халиль не удивился.

Он от Пажа, Паж от изгнанников, а они от дроидов непосредственно слышали, что влюблённая пара, естественный срок прожив, становится первой расой.

– Причём тут дракон? – недоумённо спросил Отто.

– А ты никогда, – спросил Халиль в ответ, – не слышал переложения чарами той старинной песни, из пяти прощаний отдельно, когда раненый человек умирает в поле, сожалея лишь о самой свободе, о вольной воле скакать на коне, об этом коне сожалеет?

Слышал, кто её не слышал. Но опять не соотнёс:

– И что?

– Не все счастливы в любви, – Халиль поправил очочки и добавил скороговоркой, – а возможно, без неё счастливых и побольше...

– И что?! Загадочные вы мои, что Паж, что ты, сил нету.

– А то что, говорят, гонщики, всадники, небесные бродяжки, любившие только полёт, только волю на драконьей спине, становятся первой расой с ездовым дроидом вместе: человек со своим Белым Драконом.

– О!.. Ух ты...

Свободному и беспечному Отто показался изложенный вариант куда романтичней пары человек-человек... И уж куда веселей скучных моногамных тысячелетий!..

Под аккомпанемент дроидского пианино, не прекращая гулять несуществующими пальцами по мнимым струнам, Отто и рассказал эпизод Грому, повторив в конце чужие слова:

– Не толкаются сзади идущие. Как в пространстве, так и во времени места хватит всем.

Блеснул эрудицией:

– Не догонит Ахиллес черепаху, они даже не параллельным курсом идут, каждый своим.

Гром молчал. Пианино текло.

Точки регенерации указательного и среднего пальца шагающим человечком, замедляясь, рассеянно переходили с клавиши на клавишу. Как в незнакомой местности, задумчивый человечек руки остановился, поднял взгляд и обнаружил, что не представляет себе, как очутился и где, Отто прекратил игру, озарившись необычными оттенками световых клавиш...

Задевая неподвижные пальцы, новые звуки гаммами потекли.

Дроид сказал бы: новой алгоритмической плотности звуки. На человеческом эсперанто, помимо краткого замечания об их приятном, гармоничном восприятии в горле, подобном восприятию дроидского манка, сказать нечего, ибо главное тут не посыл, а отклик.

Новые гаммы возымели отклик. За пределами Шамании.

Удивительно, сколь ничтожные, случайные моменты радикально и необратимо нарушают равновесие... Если бы Отто убрал руку, технический дроид не откликнулся бы собрату ещё невесть сколько эпох.

Осколки Кроноса... Они до сих пор оставались связаны.

Из-под земли донёсся ответный звук. Откликнувшееся пианино кодировки, последний раз оживавшее под драконьими когтями, имело звук совершенно иной. Тембр человеческого голоса, духовой инструмент.

Уплывая по реке горюющей, утешающей мелодии... «Саксофон!..» – Гром вспомнил инструмент.

03.06

– Лифт, – произнёс негромкий голос у парней за спиной, – он существует...

От неожиданности едва до потолка не подпрыгнули! Вместе, будто не враги, а заговорщики!

Докстри смотрел мимо них на поток уходящих в стену струн, мимоходом – на удавку порезанную, чёрт.

– Здравствуй, гость Шамании, – Докстри поклонился Отто кивком. – Неучтиво обсуждать в третьем лице, но... Харон-Гром, на правах твоего дока спрашиваю, что делает здесь этот юноша, кем он приглашён?

Гром набрал воздуха в широкую грудь, как пред прыжком в воду, – погружение и первый вдох так лучше проходят, – тяжело ему отчитываться.

Ответил:

– Этого я знать не могу. Направлял, не видя кого.

– Не дождался позывного?

– Не дождался, док.

– Без пеги?

– Без парашюта, док.

Трудно зачесть харону-новичку за большую ошибку. Харон боится не направить, и опытные-то волнуются всякий раз.

– Хех, так-так... Недобрый человек завёлся снаружи Шамании, и не клинч, хех, новости. Правильно понимаю, гость, что не клинч показал тебе раму нашего рынка?

– Правильно.

– Сразу не спросил, как твоё имя? Я Докстри.

– Отто.

– Отт-так-так... Не находишь, наши имена чем-то схожи? По смыслу? Приятно познакомится, не думай, у нас тут не все разбойники с удавками. Выйдешь, как и зашёл, ты главное сам никого не приводи, пути не запоминай. Эх, Гром, ошибся и решил подчистить? Хех, поговорим ещё...

Сам облик, резкий профиль бывшего жулана, в два зигзага нос да подбородок, сиреневатые разводы по линиям морщин, почему-то успокоили Отто, мандраж утих. Пажа напомнил ему этот старший шаманиец что ли...

Докстри продолжил мягкий допрос. Мальчиком правильно показался ему Отто, старики лучше чувствуют время и возраста.

– Как видишь, Отто-не-шаманиец, у нас нет никаких особых красот. Сокровищ, уверяю у тебя, тоже нет. Кроме сластей! Но если ты сладкоежка, за имя того, кто показал тебе нашу орбиту, я куплю тебе, чего и сколько захочешь на Оу-Вау. Юноша, это, хех, уверяю тебя, он – недобрый человек, и знал что делает. Покушение, хех, делал. Он хотел твоей смерти.

Немстительный по-природе, с другой стороны, Отто и покрывать никого не собирался. Но заметив, что находится в месте, куда другой раз путь ему заказан, можно сказать, на «родине» Пажа, решил извлечь максимум из ситуации. Шаманийцам важней имя услышать, чем ему произнести.

Предложение спонсорской прогулки на Оу-Вау рассмешило Отто! Там обыкновенно выгуливают голубей, недорогих, но любимых, там же и шатры есть для уединения. Мило, но он-то не голубь! Да он с одной блиц-партии марблс возьмёт столько, чтобы погулять сладким рядом любую сладкую голубку!

Хотел скаламбурить, но скромность взяла верх. К тому же облик жулана хоть не пугал, но и не располагал к шуткам... Если же к торгу, то вдумчивому.

Отто замялся, подыскивая слова, плетя, что на ум пришло:

– Ты сказал, лифт, по клавишам можно идти?

Отто путал лифт с травалатором, приспособлением облачных игровых рынков.

Струнное полотно текло перед ними в девственной паутинково-тонкой чистоте безмолвно. Это – лифт? Ступить босыми мокрыми ногами – кощунство.

– Как вы включили его? – спросил Докстри.

Гром глянул на Отто.

– Я поиграл, – пожал плечами тот.

– Руку отрезал что ли, когда удавку срывал? – недовольно уточнил Докстри.

– Нет, она уже была отрезана. Ею и поиграл...

– Хех, Отто, сбацай-ка что ещё ни на есть, ну, представь вызов на гонку играешь!

Отто покачал головой:

– Во-первых, я разочка не музыкант, а во-вторых, оно вроде как на мне играет...

– Это тебе так кажется, – перебил Докстри. – Оно тебя переводит. Сам попробую.

Его суховатые пальцы побежали по струнам, с обоих рук, быстро-быстро, и лицо вспыхнуло, осветилось! Гром похолодел. Горящий сиреневый неон в лице дока – его ночной кошмар.

Докстри играл, откидывая голову, горлом прислушиваясь... Услышал, как и Отто, когда пальцы остановил. Покивал своим мыслям. Теперь ему надо услышанное повторить. Сделать обратный перевод. Он вроде как постучался, ему вроде как сказали: заходи... Заходить или не стоит? Ах, если б они прежде догадались, они с Пажом! Всё нескладно, не вовремя, не с теми.

Парни смотрели безмолвно: Отто, безмятежно улыбавшийся чуду, дроидскому колдовству, Гром, облизывающий сухие губы.

Докстри ходил вдоль струнного полотна. До стены, прямо в неё, обратно... Держал пальцы на струнах, не решался ни убрать, ни повторить за саксофоном.

Шанс выпадет ли снова? Завещание Пажа, их общее дело может совершить сейчас громадный скачок. Но скачок-то физический, фактический. Выживешь ли, и выберешься ли?

Шаманийское пианино кодировки – панель ввода и лифт жерновов, соответственно, отклик – это перемещение. Если жернова имеют отсек, приёмник для пластилиновой пыли, то отклик прозвучал из него и лифт перемещает – в него. А если нет? Если инструмент откликается другому инструменту?

Подлинные древние артефакты принадлежали управляющей стрижиной верхушке. В каштанах Докстри видел и слышал пианино кодировки не раз, а отклик – впервые. Они с Пажом знали, если и уцелело при взрыве Морской Звезды, покоится где-то в лаве на континенте. Лифт их попросту размажет о земную твердь. Как дурачков, не пойманных Астартой.

Кто знал, что Троп вьёт лунное гнездо и прокладывает новым сквозной тракт? От самого верха, до самого низа обитаемых сфер тракт вёл ровненько через Шаманию.

Демон Ухо способен там прогрызаться, в обсидиановых недрах земли, невдалеке и ключ нашёл, Пажу подаренный.

В стрижиной зале, некогда вознесённой над миром, над Стриж-Городом выше некуда, а затем низвергнутой ниже некуда, почти в основанье Юлы, Томас, докстри, киборг, стрижей инженер и док проводил невыносимые последние дни в беседе с техническим дроидом. С музыкальным дроидом. С пианино кодировки, переводил себя себе самому. Дракону своему переводил, говорил с ним через пианино.

Как начинающим учить эсперанто легче читать вслух по буквам, по слогам, так он, киборг, заменивший человеческую часть на киберчасть, мог думать лишь вслух и лишь через дроида.

Инженер самой страшной и примитивной расы, играя, не нуждаясь в отдыхе и сне, размышлял, как исправить свою огромную ошибку. Жалел хищных птиц не меньше чем их жертв.

Когда доверенный паж приходил, то звал своего дракона, и они отправлялись полетать не по-стрижиному, по-настоящему. Редко. В остальное время паж шпионил среди профессуры, ломал вертушки на входе. Вредил и шпионил, делал так, чтоб патологическая цепь охот и экспериментов хоть немного притормозила. Без толку. Время вспять не повернуть. Дроиды не откликались. Меж тем, лишь они могли решить проблему радикально. Они её и решили, когда уже не требовались «профессорам» стрижи и вертушки, когда дело дошло до откровенного, техническими примочками не обусловленного каннибализма.

Саксофон пел меланхоличный, повторяющийся отклик.

«Абсолютно человеческий тембр, – подумал Гром, - того гляди, разберёшь и слова». Почти, почти... – но никак. Фразы да, слова нет... Поверить невозможно, что отвечают струны. Гром привёл себе аргумент: «Ведь и у человека в горле связки, однако, горло труба, духовой инструмент... Непонятно только где и какого размера труба близ тех струн, о чём они решили вдруг поговорить? Два переводчика...»

Далеко-далеко внизу откликавшийся переводчик тоже тёк под неподвижной рукой. Тончайшие струны проходили, задевали о пальцы последовательно... Получалось, как если бы человек рассказывал что-то, а собеседник его кивал: да, да. Или вайолет, в котором один поёт слова, а второй без слов, музыкальное сопровождение.

Докстри решился.

Тряхнуло...

Присвистнуло...

И вместо того чтобы действительно размазать людей об землю, полудроидов дроидский инструмент швырнул вниз, троповой шахтой.

Лифт должен везти в приёмник, но приёмника тут и в задумке не имелось... Пианино кодировки, как панель ввода, позволяло управлять жерновами, а как панель «вывода», как лифт, не имело куда отправлять. Сигнал простирался бы в космос, но встретил симметричный инструмент и сработал, как лифт в отношении него. Катапультой, по спирали. Стиль перемещения, который исчерпывающе характеризуется фразой: полудроиды очень живучи... Но главное, тропов тракт пропустил их.

Подземелье. Центра земли – рукой подать. Сухой, странный воздух.

Клык – главная башня Стриж-Города. Шахта пустот земных сохранила громадный осколок величественного когда-то комплекса зданий. Этаж тысяча двадцать третий, верхний этаж Клыка.

Тихо фосфоресцируют стены, неравномерно, гоняя широкий блик, обмениваясь им, жонглируя.

У балконного окна во всю стену, пианино кодировки начиналось, в окно напротив – уходило.

Ближе к окну сидел пианист...

Без ответа мелодия зациклилась. Струны продолжали течь под его пальцами, замедляясь, скоро остановятся совсем.

«Эх, Паж... Не добежал ты...» Докстри тяжело поднялся. Ему судьба настоящему докстри в лицо взглянуть.

Из шаманийцев, проглотивших одноимённый каштан, все кончали с собой. Паж и Докстри не оставляли надежды понять, почему. Ведь именно этот каштан с Впечатлением Томаса, стрижиного дока, однозначно замедлял деградацию. «Бесконечное приближение светлячковости не выдерживали, приближая финал самостоятельно и радикально?..»

Томас-киборг оказался на Докстри похож иссушенными чертами. В лицах обоих отпечаталось больше мужества, чем страдания. Не написано секретов на лбу, пройти весь его путь нужно, чтобы ответ разыскать. Идти и идти.

Нетленный киборг блестел от соли, как всё вокруг, ею проникнутый. Был покрыт пылью, как и всё вокруг. Ни живым, ни мёртвым он стал давно, так сказать «при жизни», теперь был наполовину киборгом, наполовину солью.

Для посвящённого человека положение его рук, все десять пальцев лежавшие на клавишах говорили о том, что в момент катастрофы он не пытался сообщить что-то миру, а слушал кого-то издалека, игравшего на переводчике. Он слушал своего Белого Дракона с поверхности земли. Не сентиментальное прощание, отчёт, слушал как машина машину. Дроид рассказывал на прощанье, кем он станет в следующей фазе нетипичного, трёхфазного драконьего развития, как преобразилась земля, что решили дроиды, что ждёт землю и людей.

Связь прервалась, его пажа уже не было на свете, бытие киборга тихо угасло. Устал.

– Его можно разбудить! Наверняка!.. – ляпнул Отто, едва опомнился и сфокусировал зрение.

Ляпнув же, прикусил язык в прямом смысле. Его глаза округлись... Струны задрожали...

За плечами шаманийцев Томас-докстри смотрел на Отто... Его пальцы двигались. Едва-едва... Что-то знакомое он играл, какое-то из пяти прощаний.

Киборг играл и распадался:

солью...

светом...

вперемешку...

– Я не виноват, – тихо и заранее обижено шепнул Отто.

– Пшик!.. – махнули на него.

Свет просыпался вверх:

жестом сог-цок...

дымком...

метелью...

Соль просыпалась вниз:

ручейками...

на струны...

сквозь струны...

всё тише...

слабей и слабей...

Всё.

«Прощай, предтеча. Прощай док адского наслаждения, большого зла и неподдельного раскаяния, прощай, киборг...»

Ох, как же кружились их головы! Отто – даже и не пытался, так и сидел на полу. Гром с Докстри побродили, размяли ноги, выглянули в окно.

Шахта. Мрак вроде и обсидиановый, но весь радужный. Это Троп пролетал... Камень превратился в радужный обсидиан, и приобрёл свечение полноценными спектрами.

Пахло странно. Пахло горелым камнем, нагретым до плавления, и железом. Недалеко центр Юлы.

– Если мы в ближайшие несколько часов не выйдем отсюда, – сказал Докстри, – нас, хех, некому будет разбудить.

Ни намёка на влагу не предвиделось.

Но куда выйти? Вниз? Ерунда какая-то. Если и целы все этажи, открыты все двери, что дальше? Оттуда идёт этот странный запах. Пол вибрирует чуть-чуть, когда снизу раздаётся дёргающийся, странный какой-то каменный хруст... Будто козёл не капусту, а обсидиан жуёт, бррр...

Однако пошли искать лестницу вниз длинной анфиладой однообразных комнат. Что-то надо делать? Не на месте же сидеть. Ключом Пажа Докстри запер дверь с почтением и печалью. Ненадолго!

Пригодился им этот ключ...

Лестница вон она... Вскрик, топот... Топот... Хруст... Вдалеке погоня?

Из темноты лестничной площадки на последнем издыхании вылетел парень. Светлоголовый, коротко стриженный... Узнаваемый стиль Техно Рынка.

Тусклый свет между стен Клыка, переходил от стены к стене: справа померкнет, слева разгорится, как пойманная, бьющаяся о стены птица. Отто, предстал в нём привидением нечистой совести, заставив Суприори решить, без шуток, что он сошёл с ума. Что видит ангела отмщения.

03.07

Внешность обманчива. Золотое солнышко, платиновая блондинка Рори, не хищница ни с какой стороны, потеря Чёрного Дракона не приснилась бы ей в страшном сне, инициировала и организовала крушение Суприори. Легко и просто, без колебаний. С холодным умом, не движимая, ни гуманностью, ни местью. Любопытством.

Для Селены вспомощестование – гуманность, да. Астарта её ужаснула, как отравленный шип сердце Южного Рынка, аттракцион чудовищный.

Селена близка с Муреной, Бестом, соответственно и с Биг-Буро. Она отлично понимала, что долго Бутон-биг-Надир терпеть такое безобразие, как Астарта, на Южном Рынке не будет. Зачем же суетиться, таясь от любимого, зачем сводить знакомство с монстрами вроде Ухо, не проще ли немного подождать? Именно что проще и надёжней! Но Селене было жаль того, кто вогнал шип в сердце горячего, азартного рынка. Того, кого Ауроруа возжелала исследовать, как в модуляторе микро-макро, как живой артефакт.

Закрытая, запретная тема – киборги. Чёрный Дракон Рори, совершал нарушение за нарушением ради неё. Громадный как холм ящер внутренне содрогался всякий раз, когда изгнанник какой-нибудь ворошил кострище и произносил слово «угли»! Дрожь пробегала по воронёной чешуе до кончика хвоста, так живо представал ему двоичный вход в У-Гли, тиски и ошейник, и клещи в руке Гелиотропа, мягкий, рассудительный выговор и мягкий акцент устаревшего эсперанто... Фррр!.. Нет!.. Дракон, однако, продолжал делиться с Ауроруа сведениями по кибер-механике.

Мелкие брызги, что он знал. Какие приблуды тайком производили на Техно Рынке и в мирах. Какие дроиды путают регенерацию, чтоб человека запутать, преувеличить опасность, внушить ему боязнь подобных вещей.

О медальоне Густава, брошенном в лабиринте, Селена рассказала.

Рори сожалела вместе с подругой об Астарте и жертвах безумия Суприори, но - холодно сожалела. О медальоне - горячо!.. Кибер-медальон!.. Отшибающий человеческое в столь сильной мере! Вот бы воспользоваться!.. Побыть машиной... Почувствовать, как мысли текут в едином ритме метронома...

Сколько ни объяснял Густав, что вот ни капельки интересного не было в том состоянии, любопытство Ауроруа лишь возрастало.

Благодаря накопленным познаниям, она живо разобралась с тем, что настигло Суприори. И... - восхитилась до глубины души! Он нужен был ей – человек с уникальным опытом, подопытное существо. Мыслила отстранённо, как Олив про своих рабов и жертв: «Не я их отравил? Ну, не всех я. Вот этих, этих не я. Почему бы не поэкспериментировать с исцелением?» Удачно ведь, честь по чести: Суприори надо освободиться от мучительного состояния, ей надо понять все аспекты этого состояния. Правда, плана у неё не было. Да и зачем, разумно сначала посмотреть на него, выслушать и его, и дракона, и Карата.

Опасаясь, что мнимого киборга, сокровищницу, желанную ей, Биг-Буро со дня на день отправит в лучший мир взмахом левой руки над пирамидкой торга, Ауроруа спешила.

Демон, – «...о, эффектный демон Ухо!» – должен был Суприори весьма впечатлить и настроить на нужный лад. В себе же Рори не сомневалась. Едва услышав, что есть на белом свете человек, понимающий его, страдалец не уйдёт от такого человека. Понимание, которого искал у Карата, он найдёт у изгнанницы.

В её план закралась непредвиденная ошибка.

Как Биг-Буро говорил про честность Морских Чудовищ, про враньё, что скривится, криво дальше пойдёт? Буро мудр, из глубины своей мудрости говорил.

Демон Ухо, как есть – Морское Чудовище. Он не был честен. Шла его жизнь вкривь, и вкось, и вразнос, с каждым днём всё кривее. Демон Рори солгал.

Он не собирался останавливаться в близлежащих пустотах земных, не намеревался отдать свою добычу. Он и девушек бы сожрал за милую душу, присутствие Пажа тормознуло естественный порыв. Как же он рад был его присутствию, когда услышал, что перламутровая блондинка – девушка Злого Господина, Злого Владыки Великого Моря! Ухо едва на изнанку не вывернулся от ужаса, что мог натворить! Его зубы бурильные так лязгнули – половину менять пришлось! А уж если Биг-Буро им покровитель... Этих девушек Ухо станет беречь как зеницу ока! Если что, из глазниц – в горсть и за пазуху! Чёрный Владыка и сам Надир, ужас какой... Но блюсти их интересы, беречь технаря с кибер-сдвигом он вовсе не обязан.

Судя по тому, что красавицы пришли сами, а Надир мог вызвать Ухо щелчком пальцев, обое господ, страшных ему, не в курсе дела, и не заинтересованы в этом технаре. Сожрать что-то необычное, не тень мелкую и не голубя посыльного, удачный поворот. Голуби злоупотребляют Чистой Водой забвения. Не по доброй воле. Их поят, заставляют пить много, чтоб не вздумали присвоить, что носят в бутылках, задарма насмотреться коллекционных Впечатлений. Голуби пустышки... Что-нибудь погуще сожрать... Надир не будет против. Скорее всего, Надир даже отблагодарит его... Прогулочка до Астарты обещала стать незабываемой.

Трус, как и все лжецы, лжец, как и все трусы, Ухо воспользовался планом и покровительством маленькой девушки, чтоб вдосталь погулять там, куда боялся заходить один!

Подобно тому, как Великое Море было отнюдь не велико для него, сужено до пары, тройки освоенных мелководий, Южный Рынок сужен до нескольких ночных часов и широких рядов, обычно безлюдных. Что днём, что вглубь он не совался. Опасался гнева Надира, сухости, разоблачения, кого не надо поймать, пирамидок, ловушек. Всего боялся. С Ауроруа и её друзьями они славно повеселились, водяной перестрелкой... А когда пришло время рассчитаться, Ухо кинул заказчицу. Напрасно Рори и Селена ждали монстра с пленником в обсидиановом подземелье. Напрасно прислушивались к далёкому скрежету.

Увлекая за собой обломки Астарты, демон рухнул вглубь, в самые бездны. Слепой летел, прошибал обсидиан, бурил, вынув и спрятав глаза. Не наспех сожрать, посмаковать, остановиться, рог наполнить для коллекции ача.

На счастье Суприори, грохот, скрежет, тьма, скорость не позволили ему разглядеть Ухо в объятиях подробно, ноги бы отнялись. А так он сбежал.

Откатился.

Затих.

Притаился.

Шары глаз были вставлены на место... Затем вынуты...

Как светят себе фонариком или чиркают искрой, так Ухо водил двумя глазными яблоками в одной руке между обсидиановых обломков... АдЪ.

Ещё страшней, когда разворачивался – ухом... Воронка в затылке сокращалась, дышала, пульсировала. Нюхала и слушала, втягивала воздух. Ад. Но не слышала воронка. Уже звучало, мешая ей, пианино кодировки.

Что не заметил Суприори в эти страшные минуты, что кибер-отрешённость напрочь куда-то делась! Он бежал, дрожал, отчаивался как самый обычный, сочный, съедобный, очень вкусный человек!

Бежал изо всех сил. Затем из последних сил. Затем на втором дыхании, на третьем...

Вверх и вверх лестницами Клыка, стрижиными лестницами, убегая от монстра дьявольской силы, но и тяжести немыслимой. Монстр, конечно, нагонял... Суприори, конечно выдыхался... Необычные звуки саксофона и струн раздавались вверху, впереди, дрожали в стенах... Пока не зациклились и не затихли.

Сдох, последняя площадка, верхняя. Монстр за спиной.

– Суприори?! – воскликнул Отто.

Огромный колокол покачнулся у Докстри внутри: «Цокки-бай?.. Он?.. Здесь?..»

Чудовище уже высилось над людьми во весь рост.

Люди пятились. Ухо хмыкнул, намечается перемена блюд.

Гром шепнул Докстри:

– ...привет с Архи-Сада. Я так и знал, что у Рори ничего не выйдет. Кусочка от киборга не оставит ей этот красавчик... Все бездны морские, как хорош...

Гром, по-честному, и смотрел-то в бок, опасаясь, что затошнит до припадка, как иголок соляных, от морды с вывернутыми бурами зубов.

– ...что значит киборга? – прошептал Докстри.

– ...технарь в лоб получил, решил им и остаться. Лечить! Рори планировала его лечить!..

– А! Так это он самый!..

«Паж, – с горечью воззвал Докстри к утерянному другу, – почему ж ты не дождался чуть-чуть, пока всё происходить начало! Как я понимаю её, девушку-технаря... Только это не надо лечить, надо дать ему успокоится... О чём я? Старая жужелица, просыпайся и действуй!..»

Ключ-резак мгновенно отпер ближайшую дверь и с той же стремительностью Докстри закрыл её между монстром и людьми. Эта дверь Ухо не по зубам. Во всяком случае – не сразу.

– Что делать будем? – спросил Гром.

Пианино кодировки тянулось через всю анфиладу.

– Нам нужно о-но, пиани-но... – задумчиво протянул Докстри. – Путь к панели задач должен открываться в обе стороны.

Исследователь, историк стрижиный! Какое отношение имеет включение пианино к требованию поднять наверх? Этому пианино то – не панель задач, движок лифта – с той стороны.

– А попробуй-ка ты, хех! – решил он, взглянув на беглеца.

«Вот и проверим заодно, фантазёр ты или бедняга».

Суприори стоял изваянием, белый. Эмоций не демонстрировал, хоть они бушевали как море. Кибер-транс вошёл обратно в силу. Страх и растерянность он воспринимал как киборг, констатировал и всё. Он хотел закричать и заплакать, хотел раскаяться перед Отто и проклинать его, но не мог. Констатировал и только.

Рука мнимого киборга легла на лучи струн... Его руку, полудроидскую плоть, струны поняли как кибер-плоть, ожили, не порезали. Полукиборгом Суприори был для себя, не праздным фантазёром. Пианино кодировки засвидетельствовало этот факт.

– Играй!

– Что... – спросил Суприори без выражения.

– Выход! Зови!

Что он сыграл? Что всякий полудроид! Что не могло струиться из вымышленного кибер-сердца, по чему так стосковался. Зов к Белому Дракону он сыграл! Из невообразимой подземной глубины!

И снова судьба срифмовала: Отто, его дроидской, регенерирующей руке, струны из-под пальцев киборга отозвались, руке Суприори – струны дроидских душ. Кодировка звуком не то же, что цветом на изразцовых дорожках Техно, звук – дорожка без предела, волна без прекращения. Суприори был услышан.

Белые драконы не могут – туда. Но это не значит, что они не слышат... Из-под земли, из-под толщи морской, из рынков они слышат зов. Но не могут!

Однако есть и те, что могут... Но не слышат. Есть Троп. Есть трёхфазного развития уроборос... Есть дружочек его – Амаль... Эти двое оказались тогда рядом с драконом Суприори, в клубке, куча мала драконов.

На грани жизни и смерти зов... Обычно так кричит зов из-под воды, из недр...

Дракон Суприори взвыл. Амаль отцепилась от его хвоста и дёрнула вопросительно всклокоченной бородкой: что такое? Кусаюсь хорошо?

– Нет... Он... О, Фавор!..

Оранжево-красные семь зрачков Амаль-Лун прокатились от уголка глаза к уголку и обратно, и она сказала:

– Не вижу ничего...

Айн же, сидевший невозмутимо на её спине всю игру, произнёс:

– А я вижу.

– Это значит, сссто он обречён?! – воскликнул Уррс.

Так же невозмутимо Айн ответил:

– Либо, что его уже нет.

– Как же зов?

– Как человека нет. С какого-то времени он уже не человек.

Чем была башка Ухо, как не кольцом? Сквозной дырой во время бурения. Фронтально – буровая коронка зубов, на реверсе – воронка уха. Насквозь пролетали осколки горных пород. Туловище проталкивалось в крошеве без труда, настолько тяжелей его, насколько свинец тяжелей пены морской.

Глядя и слушая, как содрогается дверь, Отто представлял что-то подобное... В таком потрясении он даже напуганным не выглядел. Но именно его, слегка раскрасневшийся, пятнами побледневший фейс навёл Докстри на мысль, что происходит непорядок. Шумно и надоело.

«Никогда не задумывался... Клык в каштанах сто раз видал, и соседние «резцы» и «резаки» стрижиных башен, ласточкиных... Не задумывался почему: везде, всюду, куда только можно впихнуть – двери, решётки, замки. Правда, распахнутые... Ход стрижам и слугам везде открыт. Но всё же, зачем? Это что, мания преследования? Предусмотрительность? Осталось с прежних времён?..»

Докстри повертел на пальце ключ с резаками, хмыкнул, кашлянул и кивнул притихшему у стенки обществу:

– Хех, прогуляюсь. Не скучайте без меня!

Гром, вскочивший на ноги, был облит гневным, ледяным презрением. Дурачок, жертвенностью тут и не пахло. Док снизошёл к его растерянности.

– Я жулан! – бросил Докстри холодно, оскорблено. – Шаманиец и жулан! Брысь в сторону, Гром-шамаш.

Улыбнулся:

– Гром, гляди...

Ремнём из его многокарманных, милитаристких штанов с кратким стрижиным «фьюить!..» была выдернута удавка, отдалённо напоминающая велосипедную цепь. Несколько восьмёрок Докстри ею покрутил, демонстрируя, а для пущей убедительности...

Он взмахнул, и цепь встала вертикально, как змея. Парни видели, как зыбко стоит она, как подвижны сочленения, не затянуты, как волны бегут по цепи, достающей до высокого, метра четыре, не ниже, потолка. Верхняя часть удавки образовала кольцо. Оно пошло вращаться, расширяя круги. Усатая лоза цветков-метаморфоз ищет опоры. Раздувшуюся кобру тоже напоминает. Чтоб латы корёжить, удавка. Чтоб врага прямо в латах удавить. Не континенте таких и не нюхали.

– Коброчкой назвал, – произнёс грозный жулан ласково, – в честь подкапюшонных боёв... Бывал на Южном? Прежде и на Центральном их устраивали. Ах, какие девчонки забредали под капюшон!.. На Южном-то Ярь одна, впрочем, малышка десяти стоит...

Он крутанул удавку. Сказать – резко? Но парни не увидели резко или нет. Сверкнула горизонтальная молния. Порыв ветра. Сквозняк. Серый, свистящий диск. Он сменил плоскость вращения, накренился и исчез. Удавка сложилась Докстри в руку.

– Жулан я, Гром. Раньше бы рассердился, на другого бы... Тебе прощаю. Нам думать надо, как выходить. Похоже, лифт наверх не идёт... А тут это грызётся, как тузик под дверью... Сосредоточится мешает.

Тузика помянул... Он да Мема, больше никто не мог с этим словом шутить.

Прежде чем исчезнуть за дверью, Докстри пугнул кто, кто за ней. Отогнал. Ударил клубком удавки. Металл громыхнул, грызенье затихло.

Докстри чикрнул вдоль замка резаками ключа. Пройдя над замочной скважиной, они распахнули створку, которая немедля захлопнулась у Докстри за спиной.

03.08

Тишина, глухая, невыносимая тишина. Гром вспоминал. Дока, кого ещё, дока за дверью.

Новый опыт был для него – повиниться. Случилось некоторое время назад, из-за боя на правом крыле... Гром едва не стал настоящим хищником, в схватке с протеже, как выяснилось, одного из шаманийцев. Приоритеты неверно расставил, надо – сначала общинные. Даже не так, сначала и потенциально общинные. Внимательней надо, развлечения, схватки и грабежи, личное на втором месте.

Станут отчитывать? Да только ли отчитывать?.. Изменение статуса, хароном не бывать? В лунный круг не заходить сколько-то дней, лет? Или совсем изгнание, изгнанник дважды?..

Для человека его психического склада и советы-то унизительны. Тем не менее, шёл, куда и когда назначено Докстри своими ногами, по ночной степи, оставив за спиной озерцо лунного света, держа указанное направление, и вскоре узрел в степном мраке отдельную низкую луну. Полумесяц. Бубен испорчен, оторван лоскут...

«Ба, так они всё же настоящие. Я думал, дроидская магия...»

Под полумесяцем личный тайничок Докстри и общий с Пажом.

Не сразу заметил дока, растянувшегося на земле, слившегося с ней. А как же свет полумесяца? Светлый пластик одежд и светлая кожа?

Матового, чёрного метала латы были на Докстри, маска закрывала лицо. Белый оскал клыков – угрожающей, ломаной молнией. При появлении Грома Докстри, тихо рассмеявшись, немедленно снял маску.

Вместо ожидаемого порицания и вероятного приговора Гром получил недолгую исповедь старого шаманийца, бывшего жулана. И она оказалась посильней...

Его собственные латы сделались Докстри настолько велики, что мог прятаться в них черепахой, голову-руки-ноги втянуть, через горловину змеёй вылезти. Что он и сделал.

– Примерить желаешь? Хех, не стесняйся.

Ну, и Грому наколенные щитки ниже стоп. Посмеялись. Жуланьи латы плотные, цельные. Душно в них зверски, давным-давно не смазанных ойл. Блаженство выбраться наружу. Третьим собеседником, бестелесным, Докстри оставил маску, прислонив к сухому стволу, зубами стиснутыми отсвечивать. В сиянии полумесяца перед ней валялось громадное, пустое тело жуланьих лат.

– Ты счастлив был бы, а, нынче, здесь, если б того мальчика не стало? – спросил Докстри без упрёка и вызова, безо всякого перехода. – Нет, я серьёзно. Представь, что его нет. Ты доволен?

Гром, латами заворожённый, как ребёнок игрушкой, смутился.

– Нет, док-шамаш. Не доволен.

– И ведь забыл?

– Да, уже забыл.

– А вспомнил бы – живым вспомнил. И потом бы он умер у тебя в голове. В руках. И так каждый раз, каждый раз, каждый раз! – тихий голос Докстри повысился, и он закашлялся, как обычно. – Гром-шамаш, если за первейшее условие счастья человек ставит иное, кроме как – чистую совесть... Я ему либо очень завидую, либо очень не завидую. Первейшее и достаточное... Я тебе, Гром-шамаш, сейчас кое-что про себя, жулана, расскажу.

Пообещав, Докстри полез доставать из тайничка коробку сластей и бутылки с водой.

Шаманийцы неприхотливы, он особенно аскетичен. Как утончённость, таким аскетом сделанные, запасы можно понимать. Вода – чистая из миров, без Впечатлений. Сласти – чистый сахар, без ароматов, без фруктовых кислинок. И Гром любил подобное, однако до конца повествования не взял ни кусочка, ни глотка. Горло перехватило.

– Я не был вполне честен, говоря, как остался при Шамаш. Каштаны – моё, хех, Шамаш прекрасна... Но она стала последней, а не первой каплей. Жулан я, как есть, жулан был... Как тебе гроб этот?

Гром удивлённо поднял брови.

– Гроб – ящик, в котором хоронили людей. Не всегда люди на огоньки рассыпались. В гробах их хоронили. Иногда заживо хоронили... Хех, жуланы – самих себя заживо. Знаешь, как мы спали? Не поверишь. В этой штукенции неудобно лежать, она ж для войны всё-таки, не воюют лёжа, хе-хех! Одевать по правилам её долго. На Сугилите приедешь с вахты, с разбоя, прислонишься спиной к стенке, или спиной к спине, глаза платком закроешь... И проваливаешься в бесконечные повторы: стычек, погонь... Что наяву, то и во сне. Сил, интересов ни на что больше не остаётся. Отдыхали раз в два, три... четыре дня. Когда мозги начинают вскипать. На драконе можно верхом... Не безопасно, но это получше будет...

Докстри отпил и оговорился:

– Хех, не к тому вообще. Вспомнилось. Ну, чтоб ты понял, латники ведь крутые, да? Круто смотрятся?.. Чтоб ты понял, как они промеж себя живут.

Отпил снова.

– Жужелицы, жуланы... Я среди жужелиц самый бешеный был. Из чужих лат всегда что-то ценное добыть можно. Ойл выжать, хоть каплю. Я на Сугилит без добычи вернуться, чтоб день хоть, раз хоть, я такого не мог себе позволить. А на нём самом особо не поживишься. Страху нагнали, не лезут клинчи на него, разве гамм занесёт. Так что, я не защищал, короче, гнездо родное, не сторожил. Нападал на чужие рынки. Ну, хех, нападая же готовиться надо?.. Хоть что-то продумать, разузнать. Мне темперамент не позволял и этого! Надо было всё и сразу. Облюбовал Жук. Киббайков на нём, хе-хе, у меня, как у белки хорошей, с дюжину было припрятано! Он же взбрыкивает постоянно, Жук! Один тайник раздавит, другой разбросает, третий не затронет... Я предпочитал простые кибы. Ездят быстро, но если что – бабах! Успевай спрыгнуть! Взрывались. От удара, от перегрева. Хех, зато дёшево и сердито! Мне нравилось, что рынок этот дурней меня. Нравилось, как он чокнутых уравнивает. Никому не ведомо, когда встряхнётся, покрывалом расправится, горами вздыбится, будто скомкали. А дурни вроде меня на Жуке имелись... Наши, жуланы тогда отступили, временно... Человеческая природа! Сколько прошло тысячелетий, а мне саднит такую ерунду вслух признать: наши, жуланы, иногда отступали!

– Наверное, потому что не наши наступали.

– Верно подметил! Гаммы гуляли на Жуке, на случайных гостей охотились. А ещё левые гости, бывало, ставили лагерь у входа... Ставили и снимали... С Центрального Рынка марблс-игроки серию партий взяли моду заканчивать на Жуке. Ну, мягко говоря, не умно. Смысл – у кого рука дрогнет. Азарт. Жук сам-то дрогнуть не дурак! На этих из клинчей никто не охотился. Лишь на другие кланы. Никогда не забуду одну погоню... Как мы на киббайках над их столом игровым пролетали! Надо сказать, тогда я отдал им должное, доиграли партию до конца! Мы не нарочно, мне самому некуда было деваться. Выход перекрыт, ущелья тоже. Вовремя жужелицы наши подоспели.

Докстри прервался, прислушался: ветер в степи. Сухой по сухой траве.

– А был тогда, Гром, в силе, ныне измельчавший, клан Колчанов. Колченогие они были. Регенерация, хех, хорошая вещь! Слишком хорошая. У них байки, как шарики! Я утрирую, конечно, но суть понятна, крутобокие такие кибы... Кто-то ноги себе переломал, а это на скалистых рынках как нефиг делать, кто-то просто беспрерывно в седле. Они ж исцеления верхом ждали! А байки низенькие, маневренные, всем хороши, только получился – колченогий народец! Нищие, Гром-шамаш!.. Сильные, но нищие. Даже и латы неполные носили, а накладки. Маски из двух частей, нижняя – накладка на подбородок. Шамкают, когда говорят, разрез рта двигается. Удивительно, что в подобной экипировке столько лет протянули! Но храбрые, этого не отнять...

– Ситуация сложилась... Я гонял одного колчана... Ну, то есть он-то решил, что это он меня гоняет! Но вскорости вышло наоборот... Хех, хе-хе!.. Кха-кха-кха... Шикарный, жирный колчан! Колёса киба ойлом на весь Жук воняют, о байках они заботились. Соблазнительная добыча! А потом я его как-то потерял... Меня ещё смущать начало, что по времени пора загудеть Жуку и встряхнуться. На нём, чем дольше затишье, тем страшней. Ношусь, озираюсь... Ущелья сменяются разветвлениями, чисто речными, впадают в горные долины... Ни колчана, ни перемены ландшафта... Затем с вершины я заметил его опять и одновременно, что не один его гоняю... Колчан вылетел на большую, удобную для обзора равнину, и явно выдохся. Он всё пытался взять направление к раме, а гаммы, я семерых насчитал, отсекали от неё. Гармошки их слышно с вершины. Что их семь, мне – апчхи! Чхать! Я как рявкнул, как рванули они – не разбирая дороги! Тут Жука и тряхнуло... О, как: я выкарабкивался час не меньше, байк искать - смысла нет. А расстояния там большие... Безводные. Я надеялся только, что уцелел хоть один из гамм верхом. Уж он-то мимо меня не промчит! Вот мне разом и байк, и добыча! Да, кое-кто уцелел...

– В толк не возьму, как, но лагерь случайных людей от рамы был переброшен в дальнюю часть рынка, считай, невредимым. Жук пошутил. Ты помнишь ещё, Гром-шамаш, какие они, люди ненашенские? Ровно киббайки колчанов! Кругленькие, махонькие, обтекаемые. Жалостно смотреть. Я с вешними не контактировал, не связывался с Техно Рынком, а тут вдруг целая группа над пенковым столом. Сбились вокруг него, смотрят затравленно, не рухнет ли что ещё. Но это фигня всё... Не в этом дело. Гаммы, они как охотятся? Когда ещё не взяли след? Они кругами, спиралями ездят, прочёсывают, и на гармошках переговариваются. Я прислушался... Уцелели пять из семи точно. Как и я, решили Жука прочесать... Где невысокие холмы образовались, на верхушку первый гамм взлетает - полный обзор ему. На угловую, свежую долину, на столовый матрас их дурацкий. На колчана... Колчан выжил...

– Он мчался, на крутых разворотах выпуская «закрылки». Такие штуки в районе задних колёс. Хех, колёс? Когда сам байк – колёса!.. В общем, чтоб бесшумно, спец-модифкация, стандарт – чтоб ещё скорее и на повороте не заносило. Это мне нравится в их байках, да, хех, да... Жаль, недокумекал, как на наши переставить... Мимо вешних чужаков он мчал, откуда не слышно гармошек гамм и, пролетая, зацепил закрылком одного из вешних. Бишь, секирой горизонтальной, вешнего зацепил. Ногу отрезал чисто, как фьюить!.. Тот даже не упал! Колчан – остановился... Спрыгнул с байка, подхватил его. Регенерация дело долгое, верно? Но если сразу приложить, может и не понадобиться. Он встал на одно колено перед раненым и приложил отрезанную голень. Вообрази... Марблсы вешние к своему бегут... Колчан нагрудником с ойл держит обеими руками голень, приложив на место. И гармошки гамм играют... Всё ближе и ближе... Ойл – вещь! Воды-то нет, вода б помогла, но ойл есть, он воды ещё лучше.

– Представь, Гром, открытое поле, с любого холма – насквозь. Вешние бегут, гармошки перекликаются, ближе-дальше, дальше-ближе... Ещё ближе... Колченогий в дрянных латах, как изваяние, не шелохнувшись, на одном колене перед вешним человеком, лица на нём нету, стоит и ждёт. Когда огоньки пропадут по резу. Морда, подбородок вперёд выставлен. Колченогий, убогий, стрёмный...

Докстри потянулся. Сухой, сипловатый голос поменял регистр...

– Я, Гром, до жуланства больше всего голубок любил. На Центральном Рынке одной не осталось, которую не попробовал бы. И любимицы имелись, но больше привлекал свежачок! А вот парней не выносил на дух. Не голубей, а вообще. К борцам ходил редко, потому что не нравилась мне моя злость. Обязательно вскипало что-то, мало победить, надо добить! Что на борцовском ковре, то и на гонках: догнать мало, надо подраться. Меня к жуланам не удивительно, что привело... Драки вдоволь, рожи не видно!

– А тут вдруг... Колчан, коленопреклонённый, как прорисованный на щите, как геральдика. Перед гладеньким, крохотным, испуганным человечком. Стоит на одном колене, подбородок выставив. Не шелохнётся... Я думаю, он меня не видел, пешего. Он слушал байки и гармошки, а я его видел, я... За всю свою жизнь я не видел ничего красивее!.. Ни голубки, ни танцовщицы прекрасней не видел!.. Чем этот убогий колчан... Крепкий, упрямый, абсолютно бесстрашный. В высоком небе имел небесных танцовщиц, но и они... Ничего в жизни красивей я не видел, чем этот клинч, замерший на одном колене! Ничего и никого! Он был прекрасен... Я испытал почтение к человеку. Если б у дроидов был царь царей... Я вдруг понял, Гром, что такое красота. Он не видел меня, а я смотрел и смотрел... Надеюсь, этот колчан жив по сию пору, надеюсь, с ним всё в порядке. Когда я людям без масок обратно привыкал, а они улыбались мне, я в их улыбках этого колчана, не морду его, не маску, а его - коленопреклонённым снова и снова видел...

– Как шип я был, Гром, хех, без преувеличения, ровно как ядовитый шип. Пока он на актинье сидит, и тот сложнее меня устроен! С какой-то соображалкой её связан, выстреливать может и возвращаться. Паж рассказывал мне. Может не весь яд выпускать, а я... Хех!.. Кхе-кхе-кхе...

Докстри закашлялся сквозь смех:

– Видел голубку и всё выпускал! Видел врага, а мне любой парень враг был, кто глаза не опустил сразу же, одно к одному, гнев выплёскивался как яд. На правом борцовском меня невзлюбили, да и самому противно. Думаю, кому, сколько от природы дано буйства, над этим человек не властен. Я из рядов, где сокки-голубки порхают, не выходил вообще, редко – на правое крыло размяться. И вкуса к ним не утратил! Мне нравились всякие разные. Я всяких ценил, но особо тех, которые про наготу. Что мне их тряпки! Вырядиться и парень может, тааакие гуляют порой! Ха-ха, Вяхирь из них, из них, хе-хе, который ойл первым унюхал! Тааакие!.. Плечики узкие, бёдрами крутит, мордаха прикрыта, свернёшь да и плюнешь: тьфу, парень! Ни цокки, ни в морду дать, никакого удовольствия! А голубки, что любят нагими летать, да ещё танцевать, да ещё целой стайкой, ооо!.. Честно, я устал, не телом, устал не от ласк, а от выбора! Всё боялся пропустить, не успеть! Как будто меня гнало что-то! Как будто я каждую обязан попробовать! От неистощимого разнообразия, от новой голубки, мерещившейся за всяким поворотом. Измотался, отцепись уже, как бешеный. Сколько можно. И богат-то особо не был, спустя годы, не понимаю, чем я-то им нравился? Хех, не понимаю, чем!..

– Теперь смотри, Гром, как ценитель, бывало: сезон подряд пред глазами ничего, кроме голых тел. Очень, очень недурных тел! Совершенных, исключительно девичьих. И вдруг в другой жизни - клинч. Колченогий, латы – дрянь дрянная! Челюсть дальше носа выпирает – лучше б ведро одел на башку! Как монумент коленопреклонённый... Голубки нагие мои перед ним, как настоящие голубки. Ничто, птички. Ну, вьются вокруг, а он Коронованный... Что голубицы перед ним?.. Ничто... Мне казалось, он сиял. Казалось, гармошки гамм его хвалят, он мне дроидом показался... Тогда я сказал внутри, что тебе сейчас сказал, что опротивел себе в свирепости. Противен стал, мерзок. Не отдавал отчёта, пока не с чем было сравнить, смотрел не в ту сторону. Когда через минуту я дрался за него с гаммами, этого колченого я не жалел, я его боготворил. На кланы, эмблемы, интересы, на гордость кланов мне было чхать. Апчхи. Почтение, вот, не жалость, я испытал почтение... Бесило раньше, меня всё бесило в парнях, и гордость и трусость вдвойне, и униженность и гонор, но вот это... На одном колене... Вот оно, хех, вот... Хех... Надеюсь, он жив и в порядке.

Докстри вдруг показалось, что самое главное не высказал, не донёс. Он взял Грома за голову, за лицо и повторил горячо:

– Нет, не было! В том, что колчан этот сделал, не имелось такой уж отчаянной необходимости! Вешние марблс-дурилки не бросили бы своего! На киббайке пассажира не подвезёшь, но гаммы вполне могли привезти им воды и направить к горному озеру! Правда, и Жук мог встряхнуться снова, непредсказуемо... Хех, так это опасно равно всем, кто и с ногой, кто и без ноги! Лютой необходимости не было! Добро всегда неуместно, хех... В иных обстоятельствах оно называется нормой... Колчан не его ногу, не его вылечил, он меня вылечил.

– И ты хочешь сказать, – спросил Гром, – что прямо-таки от ношения масок люди утрачивают дроидские черты?

– Не утрачивают. Проявиться им негде. Жизнь – война... Слишком регламентированы. Скажи, тебе доводилось пить запретное?

– Вроде как, нет...

– Но ты в общих чертах представляешь что там?

– Естественно. Ничего особенного. Как если бы будни правого крыла Южного Рынка во Впечатлениях влаги...

– Хех, ага, угу... Тогда послушай, что расскажу... Хех, ты, в общем, и правильно, и неправильно понимаешь. Паж звал, я летал с ним на Ноу... Ноу Стоп... Ну, что сказать, мне из котла, котёл шикарный, досталась, – Паж фыркнул, – ерундовина. Недроидская война. Эпохи до дроидов. Ему, может и ерундовина, а меня вряд ли что могло поразить больше! Чем скажу, хех, скажу. Ничего общего с нами. Бомбу представляешь? Нет? Ясно... Ну, представь охапку брошенных ножей. Связку отододи брошенных в толпу.

– Зачем?

– Чтобы стало понятно.

– Нет, зачем брошенных?

– Потому что, где-то там враг. Возможно. Представь, кто-то летит на драконе в высоком небе со связкой медянок отододи в руке. Каждая способна задушить не одного человека, а столько их, сколько бывает на главных рядах Южного Рынка в Соломенный День. Кто-то летит и сверху бросает их на, по-нашему, по-клинчевски, на вражеский рынок, на континент. И попадает в него, а не в море. Представь, что он делает так много раз за день. На следующий день то же самое. Как пекарь сластей просыпается и идёт вытягивать сахарные нити, так небесный клинч набирает с утра медянок и взлетает, чтобы днём сбрасывать вниз. Не видя куда, не видя на кого. Хех, не узнает, отнюдь не узнает, не поинтересуется, на кого.

– Такого не могло быть. При всём уважении, док.

– Гром, я это видел в запретном Впечатлении.

– При всём уважении, док-шамаш, в такое трудно поверить. И Паж пьёт их?

– Угу, хех.

– А ты его спрашивал, зачем? Чего привлекает?

– Спрашивал. Острота. Привычка, без острого неуютно становится. Ноустопщика по фляжке и на Южном узнаешь.

– Факт, замечал.

– Док-шамаш, и чем всё закончилось там, на Жуке?

– Я тихонько ушёл. Живо расценил, откуда ворвутся в долину гаммы. Хотел сделать так, чтоб они даже не потревожили их. Сделал! Я же ненормальный! Двое тогда ушли от меня. Смогли убежать. А троих я сделал! Пеший! На Сугилит я вернулся с тремя латами! И с тремя киббайками гамм!.. Хе-хе!.. Представляешь, как меня встретили?! Впервые я дрался не за себя, не развлечения ради. Но почему-то... Три эти, которых... Когда мы в лица взаимно... Без масок им когда в лица глядел... Они все предпочли смерть... На Сугилите я латы сбросил, вообще задушился, не мог уже в них. Рухнул и заснул... Доооовольный... Собою довольный!.. Жук видел во сне, но вешних не было... Не было колчанов, а только гаммы. Столько гамм, что задавили бы меня. Они сходились... И опускались на одно колено... Жук вздрагивал и крушил их, давил, проглатывал, но не меня. Меня обходил. Я вздрагивал, и сон повторялся...

– После того я стал никчёмной жужелицей! Плохо экипированные клинчи стали напоминать мне колчанов. Я не мог охотится на них. На гамм не мог... И вдруг в Шамании...

– Вы сражались в ней?

– Ну, да. Уходить-то мне было некуда, я не собирался из жуланов уходить... Таким, как я, на континенте и в небе пресно. Всё пресно: происходящее, выпитое... Опа... – лик Шамаш!.. Я ведь не помнил про того колчана, в смысле не думал о нём нарочно. Обратно я к тому времени изголодался по голубкам! Когда лунный свет Шамаш увидел... Смутный, перевёрнутый лик, меня как торкнуло. Вслух, вырвалось просто, как сейчас помню: «Невозможная, я видел человека превосходней тебя...» И она улыбнулась!.. Наверное, кто-то уронил каштан, но она – улыбнулась, клянусь! Шамаш кивнула мне! Вот так, Гром, на самом деле я остался в Шамании. Каштаны идеально подошли! Ни риска, ни мук совести, и во сто раз острей! Фьить, фьюить!.. С той поры я не забрал ничьей жизни. Но я – докстри... Из тех, что забирают свою, кончают с собой... Гром, как дорого я дал бы, чтобы понять: что заставило покончить с собой моих предшественников? Ведь которое подталкивает меня, есть такое дело, подталкивает, оно не имеет отношения к Шамании! К моему прошлому относится... Интересно, как было у них?

– В Шамании, в лунном кругу я увидел и этот жест, коленопреклонения, внезапно, будто указатель на пути. У нас, жужелиц и клинчей, вообще такое не принято, такого не бывает. И я сначала не понял, кто тут король, хех. Кто основной самый. А оказывается для каждого свой док, а больше никто. Ты сильный, Гром, ты после первого каштана быстро околемался. Но чаще бывает так: когда лунный круг уже вывел танцора, конвульсии прекратились, пена из рта... Человека надо как можно скорее поднять, причём на ноги. Усадить, хех, и скоро поднять. Это как бы с распространением сил связано. От Огненного Круга после каштана силы не хотят отдаляться. Голова проясняется – туда дотекают. В руки, да, они ближе. А в ноги нет, если не поставить на них. Так и выходит, что человека ставят хотя бы на одно колено, чтоб стопа на земле, потом на обе стопы. А кто ставит, скорей всего тот, кто и будет док ему, хех, получается... Мне этот жест за указатель стал как бы.

– Док-шамаш, прости мою небрежность. Такое больше не повториться.

В откровенной исповеди, чуждой приукрашивания и стыда, Докстри опустил момент действительно вторичный, к делу не относящийся, к тому же из относительно недавних времён, когда ради голубок-сокки Докстри ещё покидал изредка Шаманию. Однако момент нарушал категоричность его бессчётных «всегда, никогда». И возымел последствия.

Из любопытства он побывал некогда на мальчиковом, большом Цокки-Цокки. Не понравилось. Партнёра не выбрал, чего хорошего в парнях, как партнёрах, в упор не понял. Но запомнил путь. А поскольку сокки и танцовщицы там всё же бывают, однажды он проследовал за крошкой, направлявшейся с Мелоди в сторону сладкого анисового рынка. Во всяком случае, ему так показалось. Когда мозги набекрень, мысли в одном направлении текут. Туда или не туда летела танцовщица, выяснить Докстри было не суждено.

Он попал за пологом в анисовую, масляную тьму, на вечеринку без света, под стоны наслаждения контрабасов, виолончелей и людей, где не видели, кто – кто, кто с кем, где на ощупь, где единственно узнаваемые цокки-басы часто сбивались, а то и вовсе откладывали смычки, где прерывались низкие барабаны, и снова возобновляли ритм.

Что не сокки, а парень захватил его в плен, Докстри мог понять без труда, но вот чего не смог – отказаться.

Его рот был исключителен, его рот был воплощённым блаженством. Ни одна голубка не отдавалась нежней, ни сверху, ни снизу не доставляла большего наслаждения. Голубки, по крайней мере, с Докстри, они отдавались, а этот парень, он любил, он присваивал. Каждым движением признавался в любви. Его руки хотели от Докстри так же много, как его губы, цокки забирал его, лаская. Докстри поклялся бы, что это человек, давно и страстно влюблённый, дорвавшийся...

Покинутый на скате блаженства, не успевший шепнуть спасибо, он услышал имя виртуозного цокки-бая. Хвалебное прозвище. Кто-то, с кем явно перемещались в связке, потянул его в масляный, анисовый мрак, мурлыкнув еле слышно, с придыханием: «Суприори...» Человека с таким прозвищем Докстри не знал. Выяснять? Разыскивать? Ему?..

03.09

Если разложить в ряд материальные инструменты, возникшие за все эпохи, обнаружится четыре их типа. Разложить по возрастающей сложности и плотности орбит, а не по времени возникновения:

– орудия,

– робото-кибернетические орудия,

– дроиды от низших до высших второй расы,

– и, собственно, люди.

– орудия, вещи, артефакты - столь рыхлы, что их можно брать в руку фактически, манипулировать ими, своей воли они не имеют. Нож с рукояткой.

– робото-кибернетические попадают по плотности в ту неудобную, опасную категорию, которая – обоюдоострое лезвие, а каштан с шипами, не взять, так чтоб не пораниться.

– дроиды попадают в третью категорию: взаимодействовать можно, уколоться они сами не позволят. Это как колючий шарик, чьи шипы слишком плотны, до слияния в шершавую поверхность.

– люди плотны до выхода за пределы того и того. Взаимодействовать можно, не трудно и пораниться о человека. Причём самостоятельно, речь не об его злонамеренности.

Из чего напрашивается вывод, что вещи и дроиды на высоте по сравнению с людишками, и кое-кто с этим от души согласен! Но к делу.

Плотность орбит высших дроидов и людей – опора, обиталище «свободной воли», – которую упоминать без кавычек наивно, не упомянуть тоже нельзя. Эта плотность - управляющий момент, место, где выбирают направление движения.

Тут межа. Водораздел. Скат на две стороны: к кибернетическому либо к дроидскому.

К дроидскому скат таков...

Полудроид, со своим вполне человеческим телом и вполне дроидо-технологичной способностью левой руки превращать, не имеет границы, буфера между принятием решения и его реализацией. Не имеет посредника. Он как решает, так и воплощает – сам. Свободная воля? Где-то да. Крайне-крайне неустойчивое равновесие. Насколько имеет право называться свободной – воля того, чьи действия шустрей осознавания?

Полудроид надумает и передумает в кратчайший момент. Потому что орбиты его сверх допустимого сближены. Они взаимодействуют моментально и спонтанно на самых разных уровнях. Число вариантов превосходит доступное удержанию в уме, рассудочному анализу. В сумме это называется – чувства. Побуждения. Под коими: характер, интуиция, момент, нравственность врождённая и наработанная, влияние момента. Комплекс орбит, дроидскими словами говоря, с азимутом, привязанным к общечеловеческому контур-азимуту, проявляется, как чувствительность к красоте и её пику – человеческой красоте, априори – к её ценности.

Таковая плотность не благо и не зло, а данность. Дроиды приближаются к ней лишь в совокупности второй расы. По-отдельности же дроиды вполне рассудочны. Холодные чуть более, тёплые чуть менее, но не за счёт плотности орбит, а за счёт скорости их вращения.

Что до кибер-механики, она и есть возможная прокладка между намерением и воплощением. Прокладка, впившаяся в тело. Зло. Именно зло.

Пример?

Борец решает: принимаю ставкой жизнь, ставлю свою. Но он может передумать! Может пожалеть, может и струсить. Борец, воспользовавшийся кибер-механикой пред боем, не остановится никогда. Он решил. Она работает. Как огоньки дроидов, как дроиды регенерации она работает в теле, но по-прямой. В пределах своей функции и единственного намерения, с которым было употреблена. Она – перчатка, рукавица, которая не даст почувствовать сквозь себя. Перчатка клинча без ойл.

Разница между кибер-примочеками и дроидоувязанным техно, неочевидная лишь на первый взгляд, огромна, принципиальна. Лишь тому неочевидна, кто на своей шкуре не испытал.

Вонзив в руку медальон, Густав пережил это онемение сполна. Ему требовалось только идти, и он шёл! Кибер-механика великолепно распределила его силы на максимально долгий путь, всё лишнее отсекла. Он шёл и констатировал. Всё.

Дроиды отнимают оружие, не ставшее частью образа жизни. А образ жизни не складывается из чего-то одного, у кого-то одного. Можно отнять купленный, только что изобретённый пистолет, усовершенствованную удавку. У кланов, где все доспехи – и оружие, и щит, как отнимешь? У всех сразу технически невозможно, у одного нечестно. Тем самым, клинчи обошли оружейные запреты.

Тонкая грань пролегает между оружием и всеми остальными артефактами. Оружие от неё по ту сторону, где кибер-механика, артефакты, по ту, где дроиды.

Линейность действия кибер-механики вот предмет запрета.

Лишний раз стоит повторить: множество, невообразимое разнообразие дроидов возникло, как следствие принципиальной неспособности человека сформулировать точный запрос. Невозможности выразить своё желание конкретным, исчерпывающим образом.

Взгляд на водораздел с другой стороны, через вожделение и ненависть.

Первое, алчное побуждение – дроидское, исходно неконкретное. Обладать, подчинять, нравиться. Так или иначе взять себе.

Второе, побуждение отвергнуть – принадлежит человеческой части полудроида.

Первое ничто не удовлетворяет до конца, но самое разное подходит!

Второе воплотить легко, а не раскаяться... Лишь если не выныривать совсем. Кибер-механики не извлекать из тела.

Пример.

Чара, которые, как известно, одиноки и прекрасны, обидела своего почитателя, оттолкнула. Он зол и неудовлетворён. Он по-прежнему и ещё сильней хочет поцеловать чару. Это человеческое желание. Это дроидское желание. Как бы он ни урвал, ни выиграл, ни купил этот поцелуй, ни соблазнил, уведя волшебную танцовщицу из их сословия, он будет чертовски рад! Все поцелуи будут и те, и не те. Понадобятся следующие! Это жизнь.

С другой стороны, он может захотеть мести. Задушить чару, бросить на чью-то пирамидку, чтоб превратили её в медальон, который станет носить напоказ, презрительно и гордо. Пока в море не вышвырнет... И это человеческое желание! Но путь воплощения может быть человеческий, либо нечеловеческий – без колебаний, полутонов... Когда делает зло не сам! Заказать человека охотнику, заказать мастеру превращений, это, – безо всякой материальной основы, без шипов и медальонов, маятников и резаков, – это настоящая кибер-механика.

Технически, строго говоря, при собственноручной мести последние секунды тоже кибер-механика. Она ставит функцию, совершение задуманного выше человеческой жизни. Выше переменчивых, непоследовательных, живых чувств.

Оно имелось в виду, когда произносили с осуждением поговорку: цель оправдывает средства. Оправдывает ведь! Постольку, поскольку достигает. Проблема в том, что неживое целей не достигает никогда. Не имеет их. Оно неживое, бесчувственное.

В эпоху высших дроидов дилемма эта потеряла актуальность даже в кланах латников. Но в прежние эпохи не отпускала человечество: кто виновней во зле, кто совершил его или кто отдал приказ?

Тоже разница между кибернетическим и дроидским. Приказ – кибер-механика в чистом виде. Прослойка.

Для исполнителя командир – кибер-механика, позволяющая делать, но не чувствовать. Для командира исполнитель – кибер-механика. Как сквозь перчатку, не чувствует сквозь него.

Стародавняя строчка и аминь: «... но каждый в грехе, совершенном вдвоем, отвечает сам за себя».

Внутри самого человека, безо всяких примочек и приспособлений, сильная, злая страсть, одержимость тоже будет кибер-механикой. Толкает в слепоту, во мрак. Уплотнение орбит сверх того, что для дроида называется троном. Объятия борца, душащего соперника – не мускулы полудроида с масляной, потной кожей, а кибер-механика, и глаза его – пуговицы, мёртвые глаза.

Негромкий взвизг донёсся до парней. Следом зловещая тишина... Обвал... Тоже негромкий...

Обе створки двери распахнулась широко, и на сей раз Докстри захлопывать их не спешил.

Он упал сразу за порогом, за голову держась, перепугав их, особо Грома, хуже, чем бурозубое чудовище. Но его усталый смех, на миг показавшийся ненормальным, звучал всё громче... Усиливаясь, пока снова не начал казаться абсолютно ненормальным, гомерическим хохотом!

– Чёрт-чёрт! Ач-ча!.. – ругался жулан сквозь хохот. – Я уж и подзабыл, как это бывает! Ач-ча!..

– Что произошло? – прошептал Отто.

– Ничего! Вы ничего не пропустили! Это... оно... – решило уйти!.. Не попрощавшись! Нет, кое-что вы пропустили! Стоило посмотреть, как такая громадная жопа исчезает с такой дивной скоростью! Ящерка!.. В завал обсидиановый брык – и нету!..

«Почему-то я не удивлён...» – подумал Отто.

– Эх, хех... Всё за ним осыпалось. Через туда – не уйти.

Отсмеялся. Зал Клыка объяло молчание. Сосредотачивайся – не хочу.

Докстри не хотел и понял почему. Не монстр за дверью, сосредоточится мешал Суприори. В глубине души, Докстри предчувствовал, что они найдут выход. Но совсем не был уверен, что успеет и сможет сказать, этому несчастному существу, мнимому киборгу, всё, что должен. Что должен ему, задолжал.

Откровенное, пристальное разглядывание несостоявшейся жертвы чудовища объяснений не требовало, но у Докстри лишние слова на языке, как это бывает.

– Где-то я видел тебя, – сфальшивил он.

Непосредственный и феноменально неуместный Отто среагировал тут же! Вот оно, вот почему показался успокоительно-знакомым резкий профиль, клещи из двух зигзагов носа и подбородка! В месте исключительно мирном мельком видал! А зная Суприори, как цокки-бая, вычислил мигом, сошлось:

– На Цокки-Цокки! Почтенный жулан, бурозубых монстров прогоняющий, я помню тебя! В гордом одиночестве! Ты ждал кого-то?

Докстри оставалось лишь выдохнуть и головой помотать: ну и мальчик... Не удивительно, что в Шаманию просочился, удивительно, что до своих лет дожил!

Три раза за всю свою жизнь Докстри прилетал на Цокки-Цокки, и вот вам, получите! Отто на память не жалуется. Любитель новизны, он запоминал новые лица и тех, кто не достался ему. Докстри тогда посидел, контрабасы послушал, Мелоди Рынок с кем-то обсудил и вышел. В тот раз, в третий он надеялся имя услыхать, упоминание о том, кто сейчас на корточках стену подпирает... Для жуланов и клинчей в целом упоминание цокки рынков – компрометирующий, неловкий момент. Ну, совсем не принято в их среде, ну, максимум, голубка, заказ приносящая с Техно Рынка, заодно...

Чем тише вокруг, тем Суприори хуже и тяжелей. Он не ответил, ещё сжался и понурился. «Невозможно соотнести, – Докстри изучал сведённые брови, плотно сжатые, обветреные губы, прошлого цокки-бая в которых не читалось. Да и будущего не читалось. Глухое отчаянье во всём. – Неужели он? Этот? Неужели?.. Паж столько говорил про Астарту и ни разу не назвал имя автора сооружения... Теперь понятно кто и зачем... Судьба. Шамаш зовёт тебя в моём лице. Деваться тебе некуда».

Докстри сел на корточки перед глухим гробом, который Суприори представлял собой. Человека не выковырить? Пусть прорастает. Пусть сделается в солёной каштановой скорлупе зерном, корнем Впечатления. Новым докстри.

Как полукиборг снаружи с полукиборгом внутри, Докстри заговорил с ним. На человеческом эсперанто нечеловеческим манером, будто с акцентом... Неудобным для людей, для киборгов подходящим способом говорить слова – через равные промежутки. Докстри излагал Шаманию. Излагал, что каждый каштан, каждый полёт стрижа позволит ожить, а сахар – остаться живым. Что если пройдёт до конца – мучительная глухота обернётся непревзойдённым покоем, когда попадётся и окажется на языке «каштан докстри», сплошная, острая соль... Может быть именно он, Суприори-Докстри перемахнёт стадию светлячка и соблазн суицида, раскроет тайну: что там дальше, к чему способны вывести каштаны, раз уж не позволяют остаться полудроидом.

Отто вопросительно, лишь взглядом взывал к Грому: что происходит? У Грома в квадратных глазах отражался светлячковый неоновый Докстри...

Жулан исчерпал свои силы. Пламя охватывало его. Он умирал не как докстри, как человек. Отшагнув к человеческой природе, избежав суицида. Светлячки и докстри не живут вне Шамании, не зависают в непостижимом, замедленном угасании без светлячковых бродов.

Докстри обернулся к Грому и ему вручил завещание:

– Тебе поручаю. Тебе Суприори-шамаш отдаю. Будь ему док. Про ошибку на раме не знает никто. Оставайся хароном. Будь ему док-шамаш. Рановато тебе, но... Вручаю.

Помолчал, закончил:

– Однажды, Суприори, ты уравняешь в спокойствии «внутри» и «вокруг». Постарайся. Ради... Земли, которая тебя приютит, лунного круга, который тебя примет. Ради наших поисков правды об этой земле... Её природы щедрой, хех, и губительной. Я не успел, не сложилось, может быть, ты сумеешь, как киборг, понять: что заставляет исчерпываться и уходить? В чём порок у природы запретного? Он есть, я знаю, и Паж знал, а ты поймёшь в чём. Лунного круга ради, чтоб он продолжался исправленным или прекратился совсем. Мы старались понять, но жизнь коротка, «фьюить!..» заманчивы. Ты будешь другим, для тебя «фьюить!..» не опьянение, а лекарство. Возымей терпение, и однажды ты первый станешь полным киборгом. То есть... Нет, ну что ты бледнеешь?! Снова полудроидом – на вторую половину – киборгом, человеческое ты уже доломал в себе. Иди дальше. Не пытайся пятиться назад, не выйдет! Могло бы восстановиться, давно восстановилось бы. Значит, регенерация не про нас... Взбесилось, а значит, и утихомириться всё разом, все органы чувств разом. Угадал, да? Ты чувствуешь это? Постепенно и вместе, как беснующийся океан не заплатками успокаивается, весь. Сначала едва, постепенно – до штиля, а ты – до камня, до алмаза. Во всём можно найти преимущества. Ты не влюбишься, не увлечёшься коллекцией, не забудешься ни на какой из гонок... Но ни что и не сможет диктовать тебе. Крепкий как, хех, обсидиан. Астарты не нужно, не умножай зла. Соль хранит всё, что тебе нужно: вираж, «фьюить!..» и горло. Бери! Тебе понравится. И это, будь я проклят, можно! Хотя... Не суть.

– Я где-то встречал тебя... – согласился Суприори.

Лишь эту фразу и сказал, оставшуюся без ответа.

Глубоко под землёй находились они, вплотную к юбке Юлы, от оси недалеко.

Умирая в небе и на земле, человек рассыпается на огоньки, стремящиеся вниз.

Не так получилось с Докстри. Он будто отражался рядом с самим собой, дублировался. Какое-то время огоньков хватало, чтобы ему полупрозрачным стоять, а неуловимый сквозняк, выметая огоньки, чтобы собрал из них второго полупрозрачного Докстри. Стоящего торжественно и твёрдо, подобно своему источнику. Стоя на ногах Докстри хотел умереть. Как клинч.

Успел ещё удивиться живучей силе привычки: как жулан в такой момент он должен остаться без маски. Нет ни маски, ни противника, а чувство сохранилось: порыв снять, приподнять её. Ведь если смерть рядом, а его лицо не обнажено, значит, он победил? Тянется вверх рука. При всей фатальности обстоятельств, обуславливающих этот жест, для клинчей он подсознательно желанен. Чтоб не сказать, долгожданен. Как ойл дарует свежесть, освобождение.

Уже от исходного Докстри осталось меньше, чем от сметённого в сторону. Огненный Круг и резкие, стрижиные плечи, профиль жулана...

Белый дроид на чёрном троне проявился в остановившемся кругу, протянул руки и забрал его изнутри, с последними огоньками вместе, не осыпавшимися...

Отражённый в сторону Юлы Докстри не падал, не пропадал.

Удивительно, но Отто молчал! Гром и Суприори не отпускали из своих зрачков того, кто сделался призраком вполне...

«Призрак» подмигнул, кашлянул: хех...

Тихим, суровым голосом усталого жулана пропел второе из пяти прощаний...

- Надежда положит случаю руки на плечи...

И сразу повторил ещё тише. Шаманийцу тут есть с кем прощаться, но Отто был уверен, что – ему. Знал, что ему.

Вообще-то из пяти песен, это, второе по счёту, наименее возвышенное. Трагедиям чуждое, не капитальное прощание. Поют его при временных расставаниях. Это куплеты цокки-голубятен, случайных связей. Не обязательно в смысле «до свиданья». Его мелодию насвистывают, что б невзначай дать понять о поверхностном интересе, намекая, что ищут мимолётного развлечения. Но сами куплеты нежные, романтичные. Так ведь Фортуне одной ведомо, начавшись с каких куплетов, какими закончится нежданное негаданное знакомство, когда:

«Не предотвратить разлуки,

Не предугадать встречи,

Возложит надежда случаю

Руки на плечи...

– Ты лучший мой танец... – шепчут,

- Ты лучший мой вечер».

«Призрак» Докстри кашлянул вновь и усмехнулся: ещё тот куплет! Не подходит к ситуации. Что поделать, с голубками летал, от них и нахватался.

А потом раздался низкий до хрипа, очень тихий лай... Стремительный разворот Докстри, приветственный, манящий взмах неоново-синей руки...

К стыду своему, Гром понял, что зажмурился, когда уже открыл глаза. Ни призрака, ни лая.

Рядом Отто и подопечный. Ах, как рано, насколько же рано Грому становиться доком! Но - без вариантов. Оба парня на шаманийца вопросительно смотрят.

Каждого ошибки сплошные завели сюда, у каждого положение дурацкое, а уж между собой... Ошибки остались в прошлом, а проблемы сближают людей.

– Небо и море, – пробормотал Гром по изгнаннической привычке. – Ни неба, ни моря. Ни Чистой Воды забвения, когда-то я успел возненавидеть её, глотнуть бы сейчас. Докстри сказал, что мы выберемся? Верить можно только плохим новостям...

Точно! Но на этот раз, плохие новости ожидали не людей, а спешащих к ним дроидов по возвращении в дроидскую сферу! Особенно Уррса и Айна, поломавших Гелиотропу улиточий тракт на подходе к Дольке! А Тропу его альтернативный тракт!

Не идти же дроидам пешком через Шаманию? Дракону – пешком?!

Белый Дракон Суприори, независимый навсегда, чхать хотел на любого, кто усомнится в его праве любую возможность использовать, откликаясь на зов. Амаль, предоставившая эту возможность, шкодный характер дроида желания Фавор приплюсовала к белодраконьей шкодности, ей чхать дважды. Амаль-Лун о последствиях задумывалась после их наступления!

Фееричная четвёрка лихо образовала «матрёшку»: Амаль-Лун внешняя орбитой движения, Айном – внутренней, Белый Дракон в промежутке.

Конструкцию для затравки шибануло о панцири Улиточьего Тракта, так как Айн – высший дроид и тракт не может вниз проходить, затем шарахнуло об Шаманию, и уже сквозь жернова бросило на Клык, разрушая тщательное, последовательное мощение тропова тракта. Всё поломали, что могли!

– Ну, привет, люди подземные!

03.10

Дроидов от первой «ступени» до сотой включительно обуславливает принадлежность к холоду или теплу в первой расе терминально: они отталкиваются или взаимно уничтожаются. Они – базовая подвижность.

Аннигилировавшие, – да, именно так, несуществующие, отсутствующие в пространстве бытия – дроиды вступают во взаимодействие с оттолкнувшимися, порождая следующую ступень. Они же образуют взаимосвязь и с другими аннигилировавшими, но только в присутствии оттолкнувшихся. Через них. Так образуется первая «степень».

Она – базовое восприятие. Начиная с неё аннигиляции нет, если в столкновении дроидов не участвует равное количество исходных оттолкнувшихся дроидов: тепла с одной стороны, холода с другой. Когда взаимно уничтожаются таковые, это называется огоньком дроидов.

Этот процесс шёл бы сплошняком, но за их разнесённостью в пространстве следит общее поле Юлы, а в телах - дроиды регенерации. Рана и смерть нарушают её, в Туманных Морях нарушает постоянное перебирание дроидов первой степени одиночками 2-1.

Выше, в технических дроидах, дроиды степеней разнесены схемой, функцией. Они её осуществляют, она их разводит.

С высшими и третьей расой та же история.

И того: от технических дроидов до первой расы принадлежность теплу или холоду не обуславливает ни функцию, ни само существование. Грубо говоря, дроида можно вывернуть наизнанку, перевести с языка тепла на язык холода и он будет функционировать ровно так же, хоть и чувствовать себя по-другому.

В расах с первой по третью включительно тепло-холод так крепко соединены и точно сбалансированы, чтоб дальнейшее сближение и аннигиляция сделались невозможны. Опять-таки следит за этим общее поле Юлы, частью которого является сама первая раса – глаза Юлы, тот её аспект, который позволяет в общем поле Юлы людям и дроидам не просто существовать, но видеть, воспринимать.

Первая раса, вроде как солнечный свет. Как распространение звуковых волн и запахов. Общее поле. Вездесущее восприятие.

Часть его предаётся «господствующему над первой расой». Поскольку, сотворив что-то новое, не бывшее прежде, он доказал, что ему нужна эта оптика.

Какова же причина называться мельчайшим дроидам первой ступени таковыми – дроидами? А не явлением природы, мельчайшими кирпичиками мироздания?

Причина в том, что если б являлись кирпичиками, идентичными, безликими частицами материи, отторжение и схлопывание их случилась бы за миг! Всех! Потому что являлись бы частицами, как ткани пространства, так и ткани времени.

Пространства и времени не существует фактически, а не в каком-то там отвлечённом философском смысле. Являйся хоть какие-то единицы бытия идентичными, их «судьба» была бы идентична. Без выбора, все бы оттолкнулись, от кого могли, разлетевшись до бесконечности, и схлопнулись, с кем могли. Все со всеми! Без очерёдности. Бумц! Финал!.. Ни о каком броуновском, скажем, движении, хаотичном речь бы не шла.

Но положение вещей таково, что «первоступенные» дроиды имеют личную историю, и взаимосвязи в форме потенциальностей, как ни просты и ни малы. Они движутся в зависимости от силы этих связей, которые условно можно назвать «первоступенными» орбитами, следствием их предыдущего бытия.

Дроиды первой ступени не зародились в морях-океанах, с неба не упали. А были созданы, как части самых первых дроидов, тех, чья функция обозначена, кто отнюдь не безлик. Так же они многократно являлись носителями информации Впечатлений, пребывая в облачных хранилищах, в Собственных Мирах, в Свободных Впечатлениях и наконец, в телах людей

Связи, связи, связи. Прошлое исчезает, но связи сохраняются. Помнишь ты или нет, живёшь или умер, Доминго ты, восседающий на троне, или дроид первой ступени, аннигилировавший миг назад, связи никуда не деваются. Тебя нет, они есть. Ты – они. Принесут плод, снова будешь – ты.

Связи могут путаться, усложнятся, упрощаться. Сливаясь – умножая модуль, делясь – умножая категории. Всё могут, но не исчезать. Они – только – плюсуются. Может быть, поэтому, никогда не оторванная от жизни, дроидская математика оперирует лишь сложением?

Получается, вначале было всё же яйцо. Курица без яйца – не курица, мало ли кто кудахчет. Не вылупилась, не несётся? На звание курицы нечего претендовать!

Умножение первоступенных дроидов шло лавинообразно, но личный род имеется у каждого. От кого он произошёл? Чем был? Счётчиком, сборщиком? Улиткой грызущей лазурит?

Если представить, что мельчайших дроидов, кто-то взял в горсть и потряс, они, да, начнут эволюцию. Будут отталкиваться и аннигилировать. Неосуществившейся частью дополнять оттолкнувшихся, образуя дальнейшие ступени и степени. До тех пор, пока не сложатся в автономных дроидов, подобных тем, которые ещё таились от людей. Тем, которые, служа людям, размышляли и рассуждали: «Открыться ли им? Повременить? И как открыться перед человеком?..» Заново будут таиться и сомневаться.

И лететь на зов.

Суприори сбили с ног, на него ориентировались, как на азимут, а под землёй, куда там дракону точно затормозить!

Из необщей формы вышли людьми.

Белая Амаль в языках алого пламени. Бородатая драконесса! Пять оранжевых зрачков прокатываются в каждом глазу, один красный среди них...

Уррс, как Уррс. Бросился к Отто, едва завидев. Осмотрел, обфыркал и встал человеком. Страх какой – обнаружить малыми орбитами внимания, глазами обнаружить всадника в опасном месте, зова не услышав!

Белый Дракон Суприори оказался юношей выдающейся красоты, удивительной для дракона грусти в греческих чертах, и беспокойного характера. Он сразу принял общедраконий облик и нырнул холкой под руку всадника. Не надеялся дождаться зова. Насколько безнадёжны дела, чуял.

Высший дроид Айн, стоящий ближе всего к людям по устройству, оказался дальше всего стоящим в физическом смысле и в эмоциональном. На расстоянии. Холодный дроид, это и правильно, что вдалеке. К тому же, он плохо видел этих людей. Хищники. Азимуты телохранителей не указывают на них. Малыми орбитами глаз смотреть Айн не привык, потрудиться эгоизм дроидский мешал: неприятно. На это время утрачивается проницательность дроида в аспекте его неординарной функции. Айн держался в стороне и ждал. Понадобится, не понадобится? Сюда-то ясно, нужен был – он и держал направление. А отсюда?

Играли в гляделки, лишь Белый Дракон Суприори тёрся об его руку, подфыркивал и скулил, готовый рвануть с места. Но куда?

Матрёшку с человеком сделать легче лёгкого, да зачем она под землёй? Тут сделаешь, тут и останешься. Торгового шатра нет, открытого неба нет. Близость оси Юлы, юбки её, заснеженной степи, беспокоила дроидов. В таких местах, на высшем и нижнем пределах общего поля Тропом пахнет... Драконы переглядывались.

Амаль-Лун прошлась, грациозная и раскованная. Фам фаталь и клоун одновременно, сказалась близость к Августейшему. Оглядела пианино кодировки.

Высокая, пламенная Амаль – свежий, юный дракон. Её пламя, как шубка уробороса, каждый язык огня или обведён чёрным жаром, или заключает его в сердцевине. Первая раса так балансируется.

Уставив всклокоченную, жёсткую бородёнку Грому в лицо, они как раз одного роста, Амаль-Лун фыркнула:

– Тропа не видал?

Обалдев от её специфичной красы и всего происходящего, Гром промычал что-то невнятное.

Толкнув безвольного Суприори, его Белый Дракон вскинулся на дыбы:

– Фррра-чем?! Троп – зачем?!

– Действительно, зачем? – флегматично поддержал Уррс.

Тик огуречно-зелёного глаза его всё же выдал! Не нужно сюда Тропа. Дождутся ещё разборок и неприятностей.

Амаль-Лун презрительно хохотнула на них:

– Мы с Августейшим видели, как канул. Сюда. Примерно... Обо что я бока-то все ободрала? Об чёрнодраконью чешую! А кто мог её столько насобирать? Троп один! Тут нора его! Мостил норный тракт... Но откуда куда?

– Сссматываться сссрочно! – зашипел дракон Суприори. – Экссстренно! А то добавит и белодраконьей чешуи!

– Грррав! Фра-ха-ха! – гавкнула на него Амаль. – Гелиотроп поторопил меня, и я выбрала не то племя! Трусссливое племя!

– На воле поговорим?! В обманке выясним, кто трусливый дракон, а кто и вовсе не дракон!

– И кто же?!

– Ссссс!!!!

– Фрсссссссссссс!!!

– Прекратите! – Уррс призвал с интонацией Гелиотропа. – Давайте подумаем... Принюхаемся что ли. У кого какие азимуты прослушиваются?

– Да хоть бы все! Что толку, когда они через степень, не вырулить! – огрызнулся дракон Суприори.

– Ну, ползком через завалы ползи! Прямиком в море выползешь. А там, кстати, и Троп! Сссс распроссстёртыми объятиями!..

Дискуссия развернулась, перешла на дроидское эсперанто... Вкрапления драконьих ругательств. На общедраконий... Шипение. Фырканье. И окончательно развернулась на необщем дроидском, на языке перезвона Туманных Морей.

Гром и Отто на пару, переглядываясь уже как друзья, разглядывали клокастую бородку пламенной драконессы и думали, что в этом мире никогда не будет скучно.

– Метки! – фыркнул Уррс на эсперанто. – Метки вылетят, им хоть бы хны!

Айн молчал.

Амаль потешалась.

Дракон Суприори отчаивался:

– Кому ты метку пошлёшь?! Чего ты напишешь в ней?! Что мы по У-Гли стосковались? Гелиотроп, забери нас отсюда, мы замёрзли под землёй? Пришли нам угольков из У-Гли?

– Своим напишу...

– Что?

– Э... – фррр... Нууу...

Амаль энергично закивала:

– Браво-браво, текст, что надо! А как лаконично сформулировано!

И разразилась весёлым, заразительным смехом дроида желания! Уррс собрался злиться. Не получилось.

– Люди! – воззвал дракон Суприори. – У вас есть какая-нибудь мысль?

Тишина...

– Чего ты от них хочешь? – недоумённо фыркнула Амаль-Лун. – Я вниз просочилась, мне и наверх карабкаться. Авось вылезу.

– А в какую матрёшку складываемся? Кокон что ли?

Уррс замотал головой:

– Кокон-свит не выйдет.

Амаль уничижительно хлопнула пятизрачковыми глазищами:

– Во-первых, выйдет! А во-вторых, матрёшкой надёжнее – с каждым в отдельности. Полазаю, чего...

Айн поднял лицо и вслушался счёт-орбитами в тракт, пропустивший их.

Покачал головой:

– Не выйдет. Я вижу его, значит, тракт разрушен. Его чинить Тропу под силу, – и добавил, – я ухожу? Я не нужен здесь?

Драконы обернулись.

– Везёт тебе... – кто профырчал, кто подумал.

А Суприори подумал: «Не уходи».

Присутствие этого дроида, высшего счётчика вещей невозможных и отсутствующих, овевало его целительной свежестью. Холодным по холодному. Как вечерний ветерок из сада. Травы росисты, на ночь закрылись цветы. Благословенный ночной покой задувает в склеп – холодный в холодное...

Этот дроид видел его. Дракон услышал, а этот - видел. Ровно то переживание, о котором говорил ушедший док-шамаш: не глаза, покой послезакатного неба смотрит на мнимого киборга, как на песчинку, как на ладони.

Такова его функция: Айну не требуется специальное отождествление с человеком. А растождествление невозможно.

Айн стремился к контактам с людьми меньше, чем какой бы то ни было 2-1. Но он услышал «не уходи», верней, услышал отсутствие намерения человека произнести это слово. Отговорку знал и воспользовался ей на автомате...

– Сформулируй конкретнее, – холодной скороговоркой произнёс дроид.

Чтение мыслей державший за глупую сказку, технарь удивился безмерно. Люди и дроиды вслух-то прескверно друг друга понимают!

Так же на автомате Суприори переспросил:

– Сформулировать что?

Дроид завис. Меж продолжением и непродолжением диалога. Который сам без нужды, неосторожно начал! И естественно, не ушёл, что и требовалось: шах и мат!

Кое-кому, а именно Густаву, в отчаянном противоборстве с августейшим гаером не приходил в голову такой примитивный, такой бесстыдно дурацкий ход: ответить вопросом на вопрос!

Уррс неисчерпаем!

– А если послать метку – улитке?!

Амаль, в технических дроидах не разбиравшаяся, как дракон, а как дроиду желания, ей они и вовсе ни к чему, стрельнула десятью зрачками на Айна... «Дело он говорит или как?»

Спокойно-преспокойно Айн, творение и подопечный двух выдающихся технарей уточнил:

– Уррс, ты состоишь в переписке... с улитками?

– Нет! – оскорбился дракон, стеганув по полу хвостом

Искра на языке загорелась.

Амаль расхохоталась.

Айн педантично продолжил уточнения:

– Тогда кому и кто метку пошлёт?

Спокойствие высшего счётчика непробиваемо.

– Я!.. Ссслушайте... Ты выходишь через необщую форму, так?

–Так, – кивнул Айн.

– Амаль-Лун без матрёшки и кокона легко просочиться так?

– Ди, – кивнула Амаль.

– Один из вас оставляет мне личную пустую метку. Там на воле кто-то из вас хозяина метки перекуёт в улитку. Ведь ты, Айн, умеешь ковать? В Амаль огня хватит. Я выпускаю метку. Улитка ловит мой азимут и прогрызается к нам. Без никаких дроидских штучек мы выходим!

Смеялись уже и люди! Не зря столкнула их судьба – с непосредственностью Уррса может сравниться лишь непосредственность Отто! Но и он не предложил бы так, походя Белому Дракону стать улиткой грызущей!

– Ссславный, хорошшший мой уробороссс, – прошипела Амаль-Лун в его же стиле, – ошибка природы и трёх тупых белок... Не насссступило ли время, ведь ты скольки-то-там фазный, для следующей фазы?..

Прошипела так выразительно, что великанский дракон отпрыгнул! Уши прижаты, морда в сторону, как от огня, хотя Амаль-Лун искрами не плевалась.

– ...давай прямо тут изссс тебя улиточу сссскуём?.. Отсюда прямо наружу и грызи... Авоссссь сссс направлением не ошибёшьссся... Знай, от Юлы в зенит забирай!..

«Топ-извёртыш, действительно...» Уррс дальше попятился, сворачивая за Отто невзначай. Друг расправил плечи и мужественно заслонил его! Символически. Всерьёз.

Смеялись поголовно, Суприори и Айна не исключая!

Однако, в самом деле, пора что-то предпринимать.

Айн сел на пол, пластилиновую пыль размел в тонкий слой. Чертил что-то пальцем...

Драконы и люди ждали.

– Фавор поёт в тишине... – задумчиво произнёс он.

Пословица эквивалентная человеческому: ночь темнее всего перед рассветом.

– Владыка Порт, – упомянув покровителя, он поклонился слегка, – многажды говорил: орбитой к трону, радиусом с трона. Он ругался так на грубость и спешку, на торопливость... Но у нас ситуация противоположная... Нам и требуется – с трона... Из этой плотности... Как на вашем эсперанто топ, из которого создано вот это помещение?..

– Обсидиан? – догадался Отто.

– ...обсидиан... Неживая порода, от морской недалеко отстоит... Значит, улитка должна быть проще, чем для сухого лазуритового топа. Уходим радиусом за улиткой вослед. Уррс, – Айн поклонился дракону, – ты решил. На улитку грызущую, бескарманную, незапасающую, топ у меня есть, а в у вас есть огонь. Её делаем и следом за ней выходим.

Испортили они, конечно, зал. Опалили. Драконий огонь не шуточки. Пока дроиды улитку ковали, люди прятались в соседнем зале.

Получившаяся улитка, ни на какую улитку и близко не походила. На винт корабельный, на вентилятор. Она вгрызалась в обсидиан с лёгкостью и яростью.

Драконы прониклись трепетом к счётчику-конструктору, написавшему схему без вспомогательных дроидов сходу и без ошибки, а люди прониклись к дроидам вообще. Они редко видят, да крайне редко и происходит это: подчинение дроидами непосредственно материального мира, артефактного. Полюбоваться же улиткой в работе им почти не удалось. Приходилось держаться в отдалении.

Продвигались спиральным, круглостенным тоннелем со скоростью прогулочного шага.

Периодически, разрушенные Ухо, промежутки сменялись уцелевшими помещениями Стриж-Города. Дааа... Тут есть чего отнимать Чёрным Драконам... Но куда ж это надёжней-то спрячешь?

Улитка вывела точно по архитектуре, в последнюю - парадную залу и остановилась перед неодолимым для неё препятствием... Айн зарделся, коваль, узревший неудачу своего творения. Агрессивный вентилятор большим мотыльком бился в парадную дверь.

– Как-то улиту бы остановить и перенаправить?.. – осторожно фыркнул дракон Суприори, заметив смущение конструктора.

Мудрствовать не пришлось. Уходящий Докстри оставил ключ будущему докстри...

Гневный вентилятор был собран Айном в горсть, пойман за лопасть и смят как фольга от шоколадки. Дроиды могущественны...

За дверью последние несколько сотен метров они прошли, озираясь в тревожном восхищении. Обсидиановые пещеры блистали смесью огоньков обычных и кроваво-красных, пульсировавших, бессильных исчезнуть, соль, соль, соль.. Искристый иней на чёрном обсидиане. Дышать трудно и людям, и дроидам. Но те не обгоняли и Айн не ушёл.

На поверхности им открылись Горькие Холмы.

Полоска побережья вдали, туманного. Серый, светлый день. Неживое, необитаемое место. Ни для кого не подходящее, от дракона до самой тупой тени. Соль, соль, соль... Горькая соль. Под землёй, на земле, в воздухе...

Как-то им захотелось на этой соли присесть. На пороге скалистого холмика входа. Не поговорить. Посидеть.

– Что ты за дроид? – спросил Суприори Айна.

Тот механически среагировал:

– Сформулируй вопрос конкретнее.

Дальше молчали.

Пейзаж. Горькие Холмы. Белизна, благородный минимализм пейзажа... Если б не воздух, не горечь, вдыхаемая глоток за глотком.

Посидели на дорожку и разлетелись каждый навстречу своей судьбе.

Потеряв дока, Гром стал именно таким, каким и задумывалось. Ради чего доком избирается тот, кому уходить скоро... Каким становился каждый в лунном кругу, при всей разнице характеров, от разбойничьих до коллекционерских. Равностным, невозмутимым, утратившим голодный блеск надежд в глазах.

Он заново взглянул на лунный круг. Всё, что у него осталось. Углов не обнаружил в этом кругу.

Гром вырос разом. Ответственность и сосредоточение.

На каштаны, на экстатические видения в лунном кругу тратилась звериная страсть. Хватало. С покрышкой. Вне его шаманиец спокоен, как киборг, выдержан, как холодный дроид.

Суприори сломался. Ему оставалось - безоговорочно поверить старому шаманийцу, который ушёл у него на глазах, который по крайней мере, умел высказать, непостижимое обычным людям. Суприори подчинился Грому беспрекословно, и это лучшее, что мог он сделать.

Гром не спешил. Несколько лет они провели на правом крыле, чтоб Суприори элементарно набрал массу и увеличил рост. Приблизился в крепости к требуемым стандартам.

Правое крыло спонтанно, опасно в любом случае. Но все бои, которые назначал и курировал, прошли без сюрпризов. Некая аура распространялась вокруг Грома-шаманийца, соперники принимали его условия или не приближались. Нахождение рядом Чумы окончательно отбивало охоту дерзить у самых безбашенных.

Чуме досталась голубятня Суприори.

Неожиданно для всех, знавших его, особенно для разбойников Секундной Стрелки, Чума стал хорошим распорядителем голубятни-сокки... Вроде не любитель... Да и слава про голубятню, как про сокки для сокки...

Говорили, что по ночам изредка приходит, хлопает в ладоши перед пологом дама, чьи шали и юбки оторочены красным сиянием... Говорили, что по утрам уходит не одна. Говорили, что не поймёшь, идёт ли за ней голубка или плывёт по туману?.. Как отравленные тенями по мелководью плывут... Болтали, ясное дело.

Голубок среди сокки прибывало. Чума оказался щедр, приветлив, надёжен. Строг: его голубок не обманывали с оплатой.

Но и убывало... Несколькие единоличницы строптивые пропали куда-то.

А бывало, и это уже не болтовня, днём приходила дама в полной птичьей маске. Пока шла, в центральных богатых рядах шептались: «Галло, галло...»

Галло прогуливалась по Оу-Вау с какой-нибудь сокки-голубкой... Как все делают, как обычно. Но затем не находили клиенты и друзья именно эту голубку в тесном лабиринте сокки-голубятни... Наверное, плохо искали.

03.11

Уррс унёс Отто с кувырком в зенит, к Гранд Падре, на безобманное поле.

Улетел Гром, взять паузу перед возвращением в Шаманию, продышаться от солёной горечи в жёлтых, целебных цветах Архи-Сада.

Пропала Аномалия-Лун в хитром, как клубок старых меток, как её улыбка, кувырке.

И Белый Дракон Суприори исчез, не проявлялся в покое.

А Суприори остался сидеть на белом камне, жгущем солью голые ладони. Ждал Грома, что ему жёлтые цветы. Айн остался рядом, Айн, не отвечающий на вопросы. «Не уходи...»

В Суприори билась одна человеческая мысль, как улитка грызущая недавно билась в закрытую дверь, с той же бессмысленной, яростной настойчивостью. Он хотел поднять глаза и увидеть голубое небо. «Почему нет?» – думал он. Он и раньше об этом думал. «Солнце, как излучатель, могу допустить, по какой причине, закрыто от нас. Но почему неба нет?» Странный вопрос при очевидном размахе облачных миров, но для технаря правомерный. Ощущая себя лучше в присутствии холодного дроида, Суприори хотел как-то задержать его, заболтать что ли...

– Кто ты? – спросил он, попытку вопроса упростив.

Ответ последовал сразу, куда уж конкретней.

– Я дроид.

«А если до бесконечности повторять?» Ничего на ум не шло.

– Кто ты?

Не прокатило. Айн чуть склонил голову к плечу и вопросительно промолчал.

– Почему мы не видим голубого неба? – задал Суприори единственный занимавший его вопрос.

Счётчик небытия направил строгие глаза вверх и снизошёл ими обратно – до Суприори, до ответа!.. Увы, не ответив...

– Я спрошу...

Здорово. Только на этом всё. Дроид понял человека буквально и актуально. Исчез.

«Это не к спеху...» – успел подумать Суприори. Прогнал, спугнул, молодец. Остался один.

Вечерело.

Он смотрел глазами киборга, ощущением киборга знал, как поднимается вдалеке над морем стена тумана, как готова перекатиться через прибрежные надолбы соляные, каменно-соляные хребты. Знал, что тени пойдут в ней, что спящие тени поднимутся вокруг из солёной земли.

Боялся? Наверное. Отчасти. Какая разница, когда нет возможности улететь. На Мелоди, вспоминал, бывало ещё хуже. Ещё тоскливей.

В полёте – больней, ветер режет, встречный. Бессмысленность, иллюзорность движения обнажается. В полёте хуже всего. Суприори-киборг осознавал, что остаётся на месте, что нет движения, как такового, принципиально нет. И единения нет с драконом...

Либо тени покончат с ним, либо Гром вернётся до ночи.

Сполз с камня на чистую соль, рыхлую, рассыпающуюся как крупный песок. Запустил в неё пятерни до влаги и увидел корень Впечатления, невиданного никем прежде него.

Не зря выход из обрушенного, захоронённого Стриж-Города располагался над Шаманией. Просочилось?.. Притянулось?.. Кто знает, ведь и в океане Свободные Впечатления притягиваются сами по себе до тех пор, пока не обретут исходное состояние, не сольются в связные, существовавшие когда-то. Подобное к подобному.

Не видел, но по замиранию Огненного Круга, по внезапной холодной тоске, Суприори узнал его.

Тайный, мелькавший изредка в каштанах, он никого особо не интересовал среди Шаманийцев, этот недостриж, сверхслуга. Чего глядеть, ни «фьюить!..» по горлу, ни пажеской тайны...

Раскрывшееся перед Суприори Впечатление, без колючей скорлупы сгустившееся до концентрата корня, предъявило «слугу шлюза».

Под шлюзом имеются в виду не вертушки под Стриж-Городом, а понятийный шлюз. Смысловой. Кастовый.

Во Впечатлении словно наяву, напротив незадачливого жулика, морального киборга, будущего шаманийца стоял «вербовщик». Он излучал власть. Излучал обещание власти. Реальней человека, ближе дроида, с призраками каштанов несравнимо, проявилось Впечатление вербовщика стрижей. Грандиозное, подавляющее...

Только не Пажа! «Привет, замшелые байки!..» – подумал когда-то неромантичный, несуеверный Паж, услышав от Докстри, как вербовщика звали... Люцифер всякого их них звали.

Оправданное имя. В амуниции, созданной против гравитации и трения атмосферы, ходящий со скоростью полёта, Вербовщик светился сквозь тонкие «полётные» доспехи, украсившие грудь, бёдра, лоб, предплечья и голени... Плечи, где не было погон стрижей... Он был похож на актёра из труппы внизу, под балконом. Там шумел уличный театр: смех, музыка, бархаты, шелка, перья, меховые боа, апплодисменты...

Над сборищем, над театральной сценой, над площадью Вербовщик светился, знакомым неоново-синим, светлячковым огнём. «Неоновым» его шаманицы называли, прежние названия точней: «крип и ксен». Сквозь латы светился «криптоном, ксеноном» вербовщик, с латами вместе. И глаза светились. Горели тускло, тяжело, будто мутные звёзды сквозь голову, от горизонта ада.

Площадь шумела, труппа срывала овации. Вербовщик смотрел на отбившегося от стаи, обделённого и отвергнутого актёра. И повторял: «Все и каждый... Все и каждый...»

Мертвенная, холодная тоска окатила Суприори и застыла на нём ледяной коркой, как до первого включения Астарты, когда с пика её на Южный Рынок смотрел: «Все. Каждый».

Во Впечатлении губами человека напротив, Суприори повторял общеизвестное прозвище вербовщика. Не Люцифер, нет. «Ксен – чуждый он...» – шептались простые люди, чуждый. «Крипт – скрытый он...» – так называли стрижи. Между этими двумя прозвищами лежало главное, настоящее имя, оно же – подпись и печать.

«Кровью? – усмехнулся когда-то циничный, несуеверный Паж. – Огоньками дроидов договор подписывали?» Нет, достаточно было произнести его главное имя: Люцифер. И поклониться, когда ставит клеймо в основание шеи, схему под завтрашние погоны.

Никакой мистики – имя считалось за договор, голос – за подпись. Отпечаток стопы, ладони тоже подходит. Слово проще всего.

Этот актёр, видимо, не хотел, не планировал переходить из актёрской в стрижиную касту. Чтоб не сломаться и не произнести, он отчаянно, непрерывно шептал общеупотребительное: «Ксен, Ксен... Фобос, Фобос...» И так называли вербовщика, боялись его.

А Люцифер повторял наработанное. Тупо, в упор. Вариации, тонкости – лишнее в его деле. Не его искушение толкнёт в спину, а их готовность искуситься.

Он говорил, он твёрдо обещал, что на следующий же день новый стриж пронесётся над головами всех своих обидчиков. Потому что он прав, они осуждены. Тише, как положено, вкрадчивей клялся, что соль земли – власть. Повторял, что он, Люцифер предлагает ему власть.

Напряжённый как стриж, убедительный как король борцов, из которых вербовщика и выбирали.

Вербовщик излучал жажду той власти, которую предлагал. Он излучал, – Паж без труда понял это, – неутолимое желание самому быть стрижом! Евнух среди них... Через руки Вербовщика проходили сотни людей навстречу с погонами, недоступными ему... Первый светлячок, горящий между человеческим, которое терял, и кибер-стрижиным, в котором ему было отказано. Жуткое состояние.

Производное лжи. Того, кто станет Ксен, Крипт, Люцифер, профессора заведомо выбирали из самых эффектных внешне борцов. Давали резаки, позволяли войти во вкус и под надуманным предлогом отнимали их. «Отработаешь вину, завербуешь стольких-то, получишь назад стрижиные крылья». Этого не происходило никогда, потому что с ходом времени Вербовщик становился всё успешней.

Не в ксеноновом свечении тела под латами, не в словах и не в тоне, свободно преходящем от вкрадчивости к угрозам и обратно, смертная, ледяная тоска заключалась в том, что каждый знал: он не лжёт! Не лжёт! Бери!

Люцифер – вербовщик обиженных. Люцифер – оружие слабых. Люцифер, изнанка дроидского, Дарующий-Силы эпохи стрижей!

Он обещал, он исполнял, он только слегка не договаривал... Едва склонишься перед ним, едва подставишь плечи под клеймо, едва поклонишься «Люцифер...» Сахар и соль земли лягут в твои омертвевшие руки безвкусными навсегда. Сахар не сладкий, соль не солёная. Потому что отныне ты – киборг, киборг, киборг! До последнего заката, до бессмысленной, ночной стрижиной дуэли, освобождающей разом от жизни и от погон.

«Киборг, добро пожаловать!.. Ха! Ха! Ха!..»

Это – ни докстри, ни раздосадованная профессура не поправили: завершив сделку вербовщик смеялся! Гомерическим, рвущимся из утробы демоническим хохотом... Имидж к чёрту. Не мог иначе. Он и сам не понимал, почему. На претензии плевал, но удивлялся, что бессилен сдержаться. Он чувствовал себя отомщённым в этот момент.

Завершив Астарту, Суприори ощутил вот эту конкретно тоску, ледяной туман. Редко бывает, когда течение вынесет ледяное крошево со дна, а бурун подхватит и бросит во всадника, неосторожно снизившегося над морем.

Суприори тогда заключил сделку. Он смирился с ледяной тоской, видя грядущую власть, тоскуя и ужасаясь. Заключил вслух!

– Люцифер Южного Рынка – Астарта... – произнёс он тогда.

Имя, крутящееся в корне Впечатления, поразило его.

Айн появился так же внезапно, как пропал. Строгий силуэт дроида возник внутри очертания вербовщика, внутри его света и шёпота: «Повтори... Произнеси... Как зовут меня, ты же знаешь...»

Дроид перед человеком ровнёшенько возник, как положено, с чётким докладом:

– Не знаю. И никто не знает.

Морок пропал. Суприори вздрогнул и рассмеялся.

Характерный парадокс заключён в ответе высшего дроида-счётчика-небытия. Понимать его надо, как «все знают».

В каждом дроиде второй расы сохранилась память о той необходимой поправке, когда их технологии вынуждены были служить кибер-технологиям, однозначно суицидальным против человеческой природы. Непереносимая ситуация.

Поправка такая...

В легендах самых разных эпох и народов нечисть боится солнечного света, не успев спрятаться, физически разрушается при нём.

Облачные хранилища парили над Отрезанным Городом, над вертушками, над башнями профессорских школ, над Стриж-Городом, отнюдь не заслоняя солнечного света. Его синь и голубизну они не затрагивали. Для кибер-механики каждого следующего поколения таковое положение становилось всё более неудобным.

Солнце попросту – очень сильный и здорово широкоспектровый излучатель, а механика точна, ей не требуется, её портит. Едва подстроишь вилку какую-нибудь отправляющую мозги на запредельную скорость расчётов, отсекая пространственное ориентирование, как утренний час сменился полуденным. Излучение совершенно другое. Над эффектами, привносимыми кибер-вилкой в мозги, случайные зрители от смеха рыдают, кто с вилкой в башке, от ужаса. И опасно, и жутко, и неэффективно. Требуется что-то принципиально поменять.

Профессора думали извернуться похитрей, движимые гордостью и обычным для узких специалистов недоверием к общедоступным, лежащим на поверхности решениям, презрительным недоверием. Но хитрые ходы упирались в глухую стену.

Людям не привыкать пользоваться тем, принцип работы чего для них мистика, устройство секрет, даже настройка – магическое действо. В дроидские времена стократ, повсеместное явление. Ещё до автономных дроидов, проектирование в науке и прикладной механике свелось к запросам для технических дроидов. А уж там они сами между собой выбирали пути решения, обращаясь к заказчику лишь в поворотных точках. Раз, тысячу раз. Суть не меняет, вручную расчёты подобного уровня людям не произвести. Тонкость сборки тоже доступна лишь дроидским моторным, ниже субатомного уровня, манипуляторам. Дроиды не спешили осуществлять расчёты и сборку кибер-механики... Саботажники.

Когда солнце в очередной раз подложило в троянского коня вместо кибер-воинов кибер-свинью, некий профессор стукнул кулаком, постановив:

– Большой, громадный зонтик, и баста!

Но и зонтик-то, достаточный, чтобы закрыть планету от солнца, вручную не сошьёшь. Надо побудить дроидов. Запутать их. Следует учитывать и то, что однажды раскрытый этот зонт должен стать неубираем, иначе какой смысл? Дроиды просекут фишку, на кнопку нажмут, он и сложится.

Тогда было задумано и осуществлено преступление всемирного масштаба. Дроиды, от момента возникновения не помышлявшие о войне с людьми, потерпели в этой односторонней войне сокрушительное, крупное поражение. А нет поражений без контрибуций.

Газовое оружие принадлежало к запрещённому издавна. Слишком просто, слишком без выбора.

Оружие, применённое профессорами, было именно газовым, сплошного действия. Против своих. Против человечества. Им нужны были заложники. Они взяли в заложники человечество целиком.

Не летальный газ, он произвел мутацию...

Видоизменение людей не позволило им пользоваться облачными хранилищами в тогдашнем состоянии. Что означает, и влага связных Впечатлений не усваивалась телами, ни как образы прошлого, ни как влага.

Оперировать мельчайшими дроидами тела профессора не могли, но ломать не строить, испортить смогли запросто. Примитивный модулятор погудел и выдал ядовитую дрянь. Распылённая кибер-механика была настолько мала, что связалась с дроидскими основаниями и не подлежала извлечению, иначе как «пинцетом», вручную. Ни автономными дроидами регенерации, ни техническими, обитающими в теле, она не воспринималась как дефект.

У кого бы из них, старейших дроидов, спросить, разве что у Гелиотропа: поняли они, что произошло? Что случилась не техногенная катастроф, а намеренная провокация? Интересно спросить, но в итоге неважно. Хитрый расчёт профессоров оказался верен, дроиды пошли путём наименьшего сопротивления. Изменения внесли не в людей, а в структуру облачных хранилищ...

Распростёрся повсеместно пасмурный день над ещё не уничтоженными взрывом Морской Звезды, безжизненными континентами, и только Стриж-Городом протыкал его Клыком главной башни, где Томас-докстри сидел за пианино кодировки, ещё далёкий от раскаяния, но уже близкий к помешательству.

С Клыка впервые днём, – многолюдным днём, а не ночью, озарённой карнавальными огнями! – сорвались из широких балконных окон стрижи. «Фьюить!.. Фьюить!..»

Со спины...

В лобовую...

Плечом на горло...

Оборот вокруг резаком...

Едва прикасаясь...

Едва-едва...

«Фьюить!..»

Дать стечь обмякшему телу с указательного пальца...

Рядом атаковавший стриж на указательный резак принял жертву, закрутился до шеи в шею, до смертоносного объятия...

Смерчики смерти уходили в землю. Бульвары пустели. Была паника.

Но вскоре налёты стрижей будут восприниматься, как явление природы. Погодное явление вечно пасмурного неба.

Смеялись они там, в бастионах школ, как смеётся победитель своей силе и удаче? Ужаснулись на миг? Не верится. Они же – профессора, а тут разом столько свеженького материала. В виварий, срочно.

Когда-то единицу яда измеряли в мышах... Одна ядо-мышь, сколько надо, чтоб мышь сдохла. Профессора и Томас-докстри считали в «бульварах» эффективность оружия, сколько сотен метров в толпе на полной скорости прорезал бы, стриж, не замедлившись. Скольким отрезал бы головы.

Исключая киборга-Томаса, о раскаянии профессоров дроидская история умалчивает.

В стрижах осталась рудиментарная тяга к солнцу.

Высота Клыка позволяла его видеть. Тягу сохранила, как ни странно, кибер-механика резаков, плотно объединяемых с телом, и сконструированных прежде кибер-газа. Не как нужное, а как противоположное ей, как сахар шаманийцам, стрижу солнце. Закаты были особым временем, которое стрижу не пропустить. Потому на закатах люди могли гулять по бульварам спокойно. Ночи по-прежнему доступны стрижам, но... После заката тянет разлечься, растечься. Стрижи сделались полностью дневными птицами.

Лишь иногда толкнёт что-то... Стриж сядет резко и смотрит на пятно луны за облаками, на прямоугольник погон или раскрытые сброшенные резаки.

Это ещё не та, далеко не та ночь, в которую он сорвётся вниз, не чужого ища, а свою шею подставляя. Но та уже маячит, близится закат, когда стриж переведёт взгляд с пылающих облаков на собрата и прочитает в его глазах их общую мысль: «Сегодня. Пусть один освободиться, ты или я».

Их дуэль будет в полную мощь.

2015


Добавить в альбом

Голосовать

(Нет голосов)

Обсуждения и отзывы

Туры в Хорватию и Черногорию

18+
Продолжая пользоваться сайтом вы даете согласие на обработку ваших персональных данных и использование файлов cookie.
Ознакомиться с нашими соглашением об обработке персональных дпнных можно здесь, с соглашением об использовании файлов cookies здесь.
© «МегаСлово» 2007-2017
Авторские материалы, опубликованные на сайте megaslovo.ru («МегаСлово»), не могут быть использованы в других печатных, электронных и любых прочих изданиях без согласия авторов, указания источника информации и ссылок на megaslovo.ru.
Разработка сайта Берсень ™