планета Поэтян и РасскаЖителей

Фэнтези и Фантастика,Проза,Романы
«Дроиды. Гелиотроп. Часть 3. Главы с 12 по 22. Окончание»
Женя Стрелец

Логин:
  
Пароль:



Дроиды. Гелиотроп. Часть 3. Главы с 12 по 22. Окончание

03.12

Густав заполучил енота!

Живой артефакт достался ему от мима в награду за выкупленного друга.

О, впервые с момента прозрения и утраты сумасшедше довольного Густава поглотили сиюминутные хлопоты!

Архи-Сад радовался за него, но не то, чтоб сильно радовался еноту... Живой артефакт оказался сродни торнадо, неутомимым злым и диким.

С первых минут очевидно было! Густав тащил его на шлейке по мощёным дорожкам сквозь заросли, уговаривал, хохотал, собирался обратно звать дракона и лететь верхом до шалашика в Архи-Саду. Енот тявкал и щерился, небрежно по характеру задуман, создан для красоты. Красота удалась, остальное соответствовало мгновению, в котором занесена над гостем превращающая рука: спешка, неуверенность, раздражение... Густав – ликовал, подарок сверх меры щедрый.

Бесстыдно предъявил Селене мохнатое, ощененное зло:

– Иди сюда, луна Великого Моря, и восхитись! Гляди, каким муси-пусей ты должна была стать! Жалеешь, что я передумал, а?

Не смутился и присутствием позеленевшего от такой наглости Изумруда!

Когда Изумруд сильно злился, Чёрный Дракон реально отдалялся от него, кожа зеленела и сила падала вполовину. То есть, падала – бы... Ведь, охотясь в море, на теней и чудовищ Изумруд не злился никогда. Зачем? На что? Легендарной мощи Чёрного, Злого Господина ничего не грозило, увы, для его противников, увы!

Как ребёнок Густав возился с живым артефактом.

Облизывал прокусанные пальцы. Расчёсывая шубку, повторял: «Я люблю тебя, енот! Ты - мой енот!..» Енот на это не вёлся, и кусал, невзирая на лица, людей соответственно территориальной к нему близости.

Кормил. Постоянно кормил. Вот с чем не имелось проблем!.. К недоумению и раздражению Архи-Сада живой артефакт поглощал всё что ни попадя. Проваливалось оно в енота, как в бездонную бочку, куда девалось там, одни дроиды знают! Сластями Густава уже никто не угощал, смысла нет. А этой штуке пускай траву заготавливает! Что не мог съесть, енот разбирал. Не поддающееся – ломал. Остальное воровал и прятал. И был в этом неутомим. Да, кроме того, от него разило, как от енота! Короче, идеальный питомец!

– Облезет он у тебя!

Полушутливо, полусерьёзно хмурился технарь Карат, когда Густав в очередной раз тащил купать зверюгу в искусственном прудике Архи-Сада.

– Я отнюдь не уверен, как в живых артефактах регенерация срабатывает.

Пока мокрый енот отряхивался и обсыхал, попутно рвясь прополоскать стыренный у Рори букетик в удивительно вонючих, зверюге под стать, береговых водорослях, Густав выбирал среди ароматических пудр из Шафранного Парасоля, какой шкурку опшикать. Розой? Фиалками?

– Зачем, Гут, ну, зачем?! Ты ему ещё жилеточку с юбочкой на Краснобае пошить закажи!

Фразу закончить не успел, как повстречал с земли распахнутый взгляд енотовладельца:

– А что? Отличная идея...

«Скоро холодно, толкучка ветров между сезонами... Бывает живым артефактам холодно? Наверняка».

– Нет надежды? – участливо интересовался подошедший Бест.

– Нет, никакой нету, – скорбно покачал головой Карат Биг-Фазан.

Такой шебутной, мохнатый компаньон и нужен был Густаву, чтобы вынырнуть из глухой тоски.

Он очень хотел оживить енота. Карат, смеясь над ним, тем не менее, имел уже мысли в каком модуляторе реально подготовить «впрыск», распускающий отрезки заблокированной схемы.

Возражал, однако:

– Тебе не нравится, что он однообразен? Не обучаем? Повторяется иногда с точностью до взлая и разворота башки? Так он и не станет другим. Он зверёк! Гут, подумай немножко, таким, как есть, он будет при тебе всегда, пока не наскучит. Оттого, что зациклен! Самодостаточен! Корм ему в шутку, вода, питьё в шутку. А после понадобится вода, чтоб жить. Но Впечатлений он не увидит! Умней – не станет! Зато станет конечен. Схема, которая сейчас по кругу вертится в нём, развернётся, перебрав всевозможные сочетания, закончится. Их меньше, чем в нас, Гут, он ведь зверёк! Рассыплется на огоньки, ты без игрушки останешься.

Густав думал. Но думал он не о том. А о том, что оживший енот перестанет его кусать, выслушает и поймёт... Что дальше, Густав не думал. У него не было дальше, было только вчера.

Когда испарилось вчера, забрезжил следующий день, на енотовую морду мокрую указал лучом из рамы Собственного Мира: не он ли твоё освобождение?

Обладание желанной игрушкой возымело и побочный эффект.

Пустой, погружённый в тоску, продуваемый как сито, Густав меньше страдал от корня Гарольда. Он бодрствовал без мыслей, спал неглубоко, в полудрёме успевал сбежать от ужаса разъярённой громады, вздымающейся из бешеных волн, уклониться, проснуться.

В первый же день, наигравшись со зверьком, Густав упал без задних лап, енота до того замучив, что рядом дрых, а проснулся от своего крика... Случилось же такое пробуждение не раз и не два, а повторялось каждую ночь. Архи-Сад рад бы помочь ему, да как?

Помощь пришла со стороны.

Мутноглазый некрупный парень появлялся в Архи-Саду ради настойчивых просьб Амиго, записывавшего его майны сразу в гига-вирту. С парнем торговцы Южного Рынка передали комодо по имени Гут, обитающему среди изгнанников, коллекционное Впечатление – енота. Заискивающий подарок. Паж прост, голубем ему поработать не трудно.

Прежде чем уединиться за майнами со стилусом в руке, вместе с обмирающей от предвкушения красоты и тайны, Соль...

...как Амиго шипел на неё, отвлекавшуюся постоянно при звуках невероятных майн! «Пишшши!.. Соль, мы договаривались?» – «Да, да...» Шептала она. В гига-вирту, достопримечательность Архи-Сада, запечатлевали сразу, потому что, не говоря о простой, требующей нотных значков, и голографическая бумага не сохранит архитектуру звука. Стилус позволял зафиксировать, гига – сохранить, но Соль останавливаться не должна! Отвлекаться! Иначе ряды текста и звука разойдутся. Амиго скорописью не владел.

Так вот, прежде чем предаться ранним, росистым утром этому приятному занятию, они, Соль, Амиго и гость Архи-Сада, свернули к шалашу Густава. Нет, крика не застали, но Густав вышел к ним цвета мертвенной прозрачности, знакомой Пажу по морским травмам. Тогда Паж ничего не спросил. После, между делом выяснилось, что да, есть проблема... Густав, опытный чуткий комодо, отметил и запомнил снисходительную надменность в реакции Пажа, счёл за предложение торга, со стопроцентной вероятностью – торга за блеф.

За майнами Паж остался в Архи-Саду до вечера.

Горел зелёный костёр, вытягивался, танцевал.

Енот присмирел, живой артефакт гипнотизировало многоцветно-зелёное пламя. Белая коряга каменного дерева лежала причудливой саламандрой в огне. Пажу нечасто доводилось сидеть у костров, и совсем не приходил в голову каменный лес, как дрова.

«А здорово получилось. Приучить кого-нибудь из богатеньких и приторговывать дровосеком!»

К смолистому, тёплому аромату можжевеловых опилок коряга примешивала прохладный, глубоководный запах, близкий Пажу. Каменный лес не пахнет тревогой, относительно безопасное место Великого Моря...

Хорошо и тихо. Народу много, но так темно и тихо, то – будто мало.

Густав тянул через соломку енотовое Впечатление, закрыв глаза, улыбаясь блаженно. На фоне слабой улыбки его измученность проступила как пятно ядовитой тени из-под успокоившейся прибрежной воды, когда оседает муть.

В кругу костра, напомнившем ему лунный круг, в Паже вдруг заговорил док-шамаш, и он дал себе труд раскрыть рот.

– Гут?

Густав вздрогнул и очнулся:

– А?

– Ты, помнится, нарушил воду Гарольда?

Густав вздохнул. Зачем отвлёк? Помнится... Всем помнится, хоть с кляпом во рту спи.

Паж уплыл дебрями своего косноязычия:

– Дак, э... Что, то есть?.. Неужели он до сих пор шубу растит и воет?

Неприятная манера торговаться. Настолько свысока...

- Воет... Слышно, да?

– Слышал, – согласился Паж, не так поняв его. – Раз шесть, не помню уж, сколько подставляли меня, а в первый-то я сам! Из любопытства попробовал, оу, глоточек!

Густав круто развернулся спиной к костру и сел напротив демона.

– Паж? Послушай... Я провёл жизнь так, что издеваться надо мной – делать одолжение, бить – оказывать милость. Как охотник на всё, что движется, как последняя тварь я провёл жизнь. Но не смейся надо мной. Скажи просто: вот моя цена. Я не верю, прости, на битую ракушку не верю тебе. Но ты хочешь сказать, я готов выслушать.

Густав покосился в сторону и вдруг помрачнел:

– Ты хочешь... – енота?

Искренний смех Пажа, чью улыбку-то раз в сто лет видали, убедил Густава в искренности демона безоговорочно! Комодо фальшь умеет отличить.

– Нет, оу! Нет, ха-ха-ха!.. Что я с ним буду делать?! Нырять верхом? А?.. Оу-ха-ха!.. Гут, по бездомности мы с тобой примерно равны. Уж предположил бы, что отниму твой шалашик! Но  енота забери! На что он мне, вонючий, кусачий?.. Ну его нафиг!

Успокоился и серьёзно спросил:

– Так что тебе помешало сплавить тень из его шкуры и бивней? Неужели настолько боишься позеленеть? Каждую ночь свидание – лучше? Или чего боишься? Что присущая тень, что вырвать – ад, больно, не сможешь? Это пустые страхи, с ног на голову: вырывают, чтоб заиметь, сохранить. Если тебе сохранять её не надо, возле Огненного Круга задержи, она испариться, вся недолга. Сразу только! Сразу, а то заморочит, оу, и вырвать себя прикажет и тебя сожрёт. Но это – пустое, если – сразу, если на берегу в тепле, если знаешь, что делаешь, не те проблемы, так как-то, э... да...

– О, дроиды... Уважаемый демон, земли и моря господин, это я понимаю, знаю и, наверно, могу. Но он... – большой! Громадный! Ты видел?! Ты, как и я, трогал, нарушал воду Гарольда?! Ха-ха, не верю. Ну, если видел, вспомни - насколько большой! С чем его сплавить, Гарольда? Что станет ему равновеликой противоположностью, а?.. Что?.. Что подобрал ты?

– Ээээ... – протянул Паж. – Э... да... Сочувствую. Если б я начал так заморачиваться... Оу, не знаю, чем бы и кончилось...

– То есть?

– Да какой же он большой, когда это - корень Впечатления? Капля?

– Ужас от него большой... Сквозь всё проходит, сквозь любой сон...

– Ээээ... Ну... Э, да... Так-э, это ж и удобно.

– Удобно?! Офигенно удобно! Ты с Ноу Стоп, кажется, впервые мы там встретились? Я не удивлён.

- Эээ, Гут... Удобно для сплавления. Выбирать не надо. Что угодно годится в пару. Расположи строго по диаметру Огненного Круга, вот они и есть две противоположности. Остаётся форму выбрать. Чтоб даже случайно Впечатление Гарольда не стало формой тени – строго по диаметру, на противоположных сторонах. А годится любое... Любое без жути и малого накала, лёгонькое – ему противоположность.

Густав сжал кулаки и переспросил:

– Ты так делал?!

– Да, – терпеливо повторил Паж. – Не единожды. У тебя нерафинированная вода, что я принёс? Отлично. Глотни морской, чтоб в памяти поднялось, рафинируй Впечатление на две части. Скажем, вид енота и, – тявкает он там? – голос енота. Гавканье сплавляй, а вид для формы оставь, чтоб легче схватить. Мохнатый Гарольд станет мохнатым енотом! Ещё та сатана выйдет! Оу, это не вырвать наружу, особенно новичку... А жаль!..

Демон ошибся.

Не то, чтобы мысль нова. Так или иначе, к ней подходили даже дроиды. Черный Дракон Ауроруа однажды в холодную ночь, – Архи-Сад тогда рассвет встретил блистающим от инея, – обвил её и Селену излучающим жар чешуйчатым хвостом. Дракон беседовал с девушками, пока их парни, спасаясь от подступающего холода, выделывали что-то замысловатое на борцовском ковре.

Мало-помалу изгнанники собирались к дракону поближе, к излучающему мраку. Распределились в итоге между ним и жар излучающим светом – костром. Все хотели заснуть поскорее, миновать холод ночной. А Густав нет. Он пытался не спать. Он чувствовал далёкое море, туманом не дотянувшееся, но сырым ветром долетающее сюда.

Ауроруа дремала, Селена перебирала вслух самые прекрасные Впечатления, когда-либо выпитые ею. Не стукнет ли Густава: вот он, противовес Гарольду. Густав улыбался признательно и устало. Явь противостояла Гарольду, бодрствование, и ничто кроме.

Дракон спросил:

– Господствующий над первой расой, правда ли, – дроид не очень доверял Рори, даже для него её ум представлялся лишку оригинальным, – что пакеты категорий для вас – цифры в ряду? Цифровой алфавит?

– Ммм? – высоко-интеллектуально переспросил Густав.

– Пакеты, платформы? – повторил дракон и перечислил. – Вероятность, Пребывание, Выход, Остановка, Взаимосвязь...

– Что, ммм-мосвязь?..

Рори сонно приподнялась, свет костра превратил в зелёный металл платину её кудрей, и перевела на человеческое эсперанто:

– Один, два, три, четыре, пять...

Гибким кончиком хвоста, отведя шип в сторону, дракон обнял её за шею и уложил обратно, спи.

– А этот ряд... платформ, он где-то кончается? – попытался Густав. – Или все наши цифры для вас – пакеты... с чем-то?

– Хаос, Предел, – завершил ряд дракон.

– Шесть, семь, – перевела Рори.

– Ну, да... Понял, цифры в ряду... Нет, ну... Ты же сам... Для вас они что-то другое, значит... Как я могу ответить? Мы вообще о разных вещах говорим.

– Об одних, – возразил дракон. – Для нас они иначе устроены. И по этой причине не могут находиться в ряду.

Великолепно. Густав выдохнул.

Рори села, оставив хвост, как боа, на шее, и решила изложить закономерности:

– По семь включительно слагаемые приобретут качества суммировавшего их пакета. Если разложить на другие слагаемые, они передадут свои свойства суммировавшему пакету. Действие имеет приоритет над сущностью, итог над началом. Один плюс один, не две Вероятности, а Пребывание. Сходится, да, парное созидание дроида... Пять через три, вычитания нет, пять через два, если смотреть в пять, как через три или две прозрачные грани пятёрки, – будет равно, соответственно, две Взаимосвязи, окрашенные большая Выходом, меньшая Бытием.

– А дальше семи, – вмешался Амарант, – что там за математика?

– Там обычная практически. Только учитывать надо, что и она будет из этих пакетов.

Селена обратилась к дракону:

– Дроид, если ты способен вообразить Гарольда, ночной кошмар, жуткое видение, на какой пакет он похож, по-твоему? Что надо сложить, обнуляя вектор?

– Обнуляя?! – рыкнул громадный ящер на слово неприятное, удивительное ему, сказалась общедроидская тенденция сохранять. – Обнуляя?! Зачем? Выход. Триста шестьдесят. Нули прочь. Он после любого Бытия. Всё равно. Совершенно. Абсолютно. Не нужно мне знать, кто был ваш Гар-р-рольд и как он ж-ж-жуток.

Дроидская хитрая, непостижимая математика, их лексикон и алфавит, вот какая: в ней есть только сложение. Исключительно.

Разговор зашёл с гуманитарных материй. Кто-то в Архи-Саду поссорился с подружкой, голубем Южного. Цокки-горлицей назвал, а это не всякой по нраву. Искал примирения и надумал с дроидом посоветоваться.

Гостил тогда в тенистых зарослях Дрёма.

Тёплый лукавый дроид приподнял брови. От удивления даже невесомый шарфик взлетел над его широкими плечами: чего ж хитрого в твоём вопросе?

– Подари ей что-нибудь! Что она любит?

Сота покачал головой:

– Дарил... Ещё придумаю.

– Выбросила?

– Нет же! Мы общаемся, мы нормально вроде... Она не такая стала ко мне. Странный ты дроид, как простой торговец мыслишь. Какое отношение имеют артефакты с слову? К обиде? Скажи, как мне обратно перемотать, чтоб как было...

– Никак, – пожал плечами дроид. – Вперёд перелистни!

– Небо и море... Не понимаешь ты меня, ты тоже.

– Или ты не понимаешь? Страница закрывает страницу. Тебе это надо?

– Это. Не закрывает.

– Правильно, не закрывает.

– Господин дроид шутит со мной?

Рори послушала их, покачала головой и Дикаря призвала, чтобы тот перевёл с эсперанто на эсперанто:

– Господин дроид хотел сказать, что – правильно не закрывает. Иными словами, закрывает, но неправильно.

– Этого не требуется, – усмехнулся Сота.

Дрёма возразил:

– А иначе никак.

И пошло-поехало про их математику.

Можно добавлять. Прибавлять. А отрицательные числа, да, имеются, как отрицательные поступки.

– Гляди, – наклонился дроид к человеку, – в обидных словах, что обидно, что худшее в них? Что люди равновелики. И чьи-то обидные слова – они всегда величиной, размером с произносящего их человека. А тот слушающему равен. Они смертельны в любом случае, слова. А извинения? Они того же размера... Плюс ещё. Тем больше, чем больше ты прелистнёшь страниц.

– Звучит хорошо, – Рори больше интересовала формальная сторона дела, – но к чему они плюсуются? Тот, смертельный, минусовой раз, он делся куда-то? Разве?

– Ты очень умна, изгнанница прекрасная, золотая орбита света вокруг Дарующего-Силы! Не делся. Плюсуются и к нему. Проблема...

Ауроруа была нетерпелива, как всякий кого похвалили:

– Проблема, что и она, та, что принимает подарки и извинения, плюсуется встречно!

– Да!

– Отвергает, выбрасывает... Плюсуется. Такая выходит толпа народа!

Сота вернул их на землю, слившихся в философском экстазе:

– Где выход дроид?

– Ну, уж точно не там, где вход! Это ваши глупые человеческие поговорки. Что сделано, то сделано, не вернуть. Иди вперёд, там узнаешь.

Густав знал.

Но это такой совет, произносить который лень, до того бессмысленно. Далеко выход, очень далеко. Зато – в любой стороне! Иди куда хочешь, болтай что хочешь, дари любую ерунду. Просто будь рядом. Выход – характеристика времени, количественное понятие. Что-то там вдалеке начинает происходить с их дроидской, бесконечно плюсующей математикой, какой-то там неизбежен фазовый переход.

То есть, Густав сталкивался с подобной логикой и, конечно, задумывался над тем, чтобы предпринять попытку сплавления тени наобум, лишь бы кошмар прекратился, наконец. Не мог... Ведь ему грозила даже не смерть, даже не встреча лицом к лицу с – Этим, а превращение в – Это...

Но появился Паж, парень, который не рассуждал по цифры и пакеты. Паж сказал: «Я. Я делал это». Густав взглянул ему в глаза, сквозь тинистую мутную плёнку посмотрел в глаза полудемону-полудроиду и поверил, обретя всё, чего недоставало ему. Решимость.

Не желая мучиться лишнюю ночь, позвав Изумруда в помощники, теней отгонять, Густав направился к морю. Зашёл по колено.

Блистали огоньки Туманного Моря дроидов, играли всеми цветами, исключая красный.

Черпнул пригоршню и сделал глоток. Отправил всплывшее в уме тявканье енота в кольцо Огненного Круга...

Тем временем и Гарольд всплыл от морской воды... Гарольд был тут как тут. Вынырнул из памяти, закружился у сердца, холодя, задевая... Крутился и облик енота с другой стороны - противовес.

«А что если Свободные Впечатления вымоют из меня енотов облик раньше, чем Огненный Круг сблизит и сплавит их вращение?» Густав любовался на меховой комок, явственный до зримого.

Благодаря такой концентрации - виртуозной и точной, тень, будучи сплавлена, пала в облик мехового зверька без дополнительных усилий!

Жар, вихрь...

Потемнение в глазах...

Готово!..

Новоявленное Чудовища Моря – Густав попытался её схватить, тень-енота! В уме схватил!

Зрение металось между там и тут. Густав запутался, испугался, решил, Амарант упустил живой артефакт, а тот примчался на побережье! Саднящая боль прошла вдоль сердца и всё: тень в руках.

Тень излучала туман. Облизывалась туманным язычком. Холодная. Склизкая в мехе... Густав выронил её...

Под пологом тумана и огоньков, он увидел, как, преображаясь, меняя лапы на плавники, тень-енот убегает в штормящее Великое Море. Стремительный шар. С любой стороны морда. От чёрной, глянцевой точки «носа» расходятся усы-лучи. Над блестящими, глянцевыми "глазами" брови-лучи. Стрекала нюхо-глядящие, вовремя Густав уронил её.

Получилось что-то близкое к Морскому Ежу. Кто-то встретит в Великом Море, кто-то удивится. А если человека сожрёт его тень, телохранителя Густаву не видать как своих ушей... Он ощутил её жадность, её побужденье напасть, и нерешительность сделать это. Умной сплавлена, против создателя не пошла.

Изумруд усмехнулся, лихо.

– Уничтожь её, прошу, – сипло от першащей в горле морской воды выговорил Густав.

Изумруд прислушался к океану...

– Спешить некуда... Кругалём пошла. Перелеплю, если ты непротив.

– Тогда она не моя?

– На две перелеплю, чтоб ты был спокоен. Они точно будут не твои.

Пообещал и нырнул в туманное море.

Не от хищной тени Густава ждал подвох, Изумруд исполнил обещанное.

Проводив Чёрного Господина взглядом, Густав поднял голову. Ему почудилось розоватое проясненье зари. По времени рано, но у горизонта под розовым бликом катится зеленоватая будто волна... Выше соседних... Уплотнение огоньков, наверное. Перезвон их в тумане стал плотней, согласованней, не разговор, а хор... Блик «зари» взмахнул чем-то, как флагом, зелень гребнем перекинулась, и всё пропало.

Густав не чувствовал ни облегчения, никакой перемены. Усталость, отходняк.

Не будя Амаранта, спавшего в гамаке, он отвязал мехового дружка от дерева, к себе потащил подмышкой. Помнилось Густаву, что особенно дружески живой артефакт в этот раз прокусил ему палец.

Близилось утро нового, совершенно нового дня.

03.13

Ну что... Подвёл Густава енот, подставил.

Он не виноват, конечно, хотя... На тот момент мог быть виноват, он уже не являлся живым артефактом! Живым являлся, а не артефактом! Но шлейф что ли тянется от момента хищнического созидания таковых?.. Некая общая судьба.

Причём тут енот, причём милый зверюга? С неотразимыми полосками чёрной полумаски, наглым носом, с лапками-ручками, дважды наглыми, со всё возраставшей склонностью на задних лапах вальяжно пройтись. При чём эти умные-разумные глазки?.. Хитрые глаза никогда не без грустинки! Разве такой лапуся может быть в чём-то виноват? Кроме прокушенных пальцев, неустанных попыток к бегству и несчётного числа украденных, погрызенных, испачканных вещей? Обнаружат его в тряпичном гнезде, и проникновенное урчание сменяется бессовестным, возмущённым лаем! Воем. Кто его побеспокоил, в поисках любимого пледа?! Как вы посмели?! "На, забери, твоё! Сиди, не скандаль!.. Хочешь абрикосик?» – «Ррррррр!.. – «У-сю-сю!..» Смех, да и только.

Густава подвёл не енот, а свойство, которое часто губит и вполне достойных людей: законное собственничество, лице, в морде енота, исподволь подкравшаяся алчность: мой, моя зверюга.

А как начинался день... Хорошо начинался!

Карат Биг-Фазан в Архи-Саду появлялся не то, что бы часто. Без интереса ему. К девушкам приходил, к Ауроруа и Селене. За ними приходил, на Техно Рынок позвать, дорожки мощёные почитать за компанию, их свежим взглядом, какая будет интерпретация.

В тот день объявился с самого утра. На ковёр к борцам выйти согласился, размяться.

Сота уговорил, трепет испытывал перед легендарным Пепельным Фазаном. Но Фазан был рассеян, хоть и безукоризненно точен. Соперникам баловство одно, главный его козырь, скорость - не перенять. Она от множества небесных поединков наработалась, от схваток в высоком небе, где замедлено всё. Ещё от природы. Темперамент: приземляясь пушечным ядром, мощь приземления без паузы вложить в удушающий захват... На ковре среди изгнанников, взлетая и падая, кувыркаясь, Биг-Фазан чувствовал себя балериной какой-то, глуповато чувствовал. Великоват он и резок для этого ковра и для этих борцов, ладно, не грех развлечь людей.

Селены не было, Рори, осведомлённая Каратом кое о чём, шлялась вокруг неопределённо загадочным выражением на лице... Поглядывал на енотовладельца. Любопытно, прецедент. В эпоху высших дроидов такого ещё не бывало...

Ранним утром-то Большой Фазан в высшей степени по делу прилетел, енота вернуть. Чтоб хозяину не ждать, не беспокоиться.

Густав доверял другу, поклявшемуся специально разобрать дорогой инструмент, чтоб не попортить чужую собственность. Поклялся не в «рубанок», на стружку за стружкой, живой артефакт разглядывать, а сквозь вынутые линзы.

Исключительно – поглядеть. Не прикасаясь. Совсем никак не трогать.

Карат клялся, левую руку, от забывчивости подняв, хищник. Глаза – полумесяцами, щёки отчёркнуты приторной улыбкой охотника. Вечно такой.

Вчера, получив согласие, сцапал зверюгу за шкирку, шлейки не отстегнув. Развернулся, взмахнул тяжёлыми чёрными косами и утащил добычу в сквозной шатёр Пароля.

Сквозь линзы смотрел, как обещано. Ха-ха-ха. Обещано – исполнено. Оно, правда, не требовалось...

Распыляемая добавка к схеме живого артефакта готова... Посмотрел, посмотрел... Да и опшикал из тубы.

Нехитрая, безболезненная операция...

Енот - брык... На спинку повалился и лапки подогнул! У Карата оборвалось сердце. Огненный Круг замер. Чу?.. Скулит... Да что же это такое?!

А это первое, что решил сделать живой-уже-не-артефакт, притворится дохлым! На всякий случай. Вокруг ужасный, огромный, незнакомый мир.

Карат перевернул животное, к массивным стационарным линзам, освобождённым от кожуха, поднёс и опять посмотрел... Всё равно ему куда, хоть на шерстинку, лишь бы не выпавшую...

Да! Победа, торжество разума над грубой материей! Что дроиды зациклили, технарь расциклить смог!

Суженная часть схемы пропала. На её месте, раскручиваясь, растрачивая себя, стояло что-то вроде катушки. Она и есть – невеликая, ограниченная, но реально свободная воля зверька. Конечный процесс, исчерпывающий схему.

«Ты хотел, – мысленно воскликнул Карат, - Гус, курсик мой, получи! Эх, была у тебя до этого момента бессмертная игрушка, стала смертная, как ни крути. Без Огненного Круга в тушке меховой. Ты сто тысяч таких переживёшь. Рассыплется енотыч твой на огоньки дроидов, ты расстроишься, я получусь виноват».

Ничего не поделать, всюду свои издержки. Густав с тем же безрассудством желал настоящего зверька, живого, с какой Карата интриговал эксперимент.

В радостном возбуждении от успеха, от миновавшего испуга технарь нёс кусачее чудовище обратно. Как, когда Густав заметит произошедшую перемену? В чём она проявится?

Енот не изменился внешне. Привычки его не изменились тем более! Однако долго ждать не пришлось.

Биг-Фазан вообразить не мог, как Густав привязан к артефакту! Насколько изучил его - от и до.

У живых артефактов имеются повторяющиеся движения, всегда. Такие мини-связки последовательных действий. Они воспроизводятся часто или редко, но обязательно полностью, если уж началась связка, то идёт до конца. Енот долен был почесаться задней лапой и затем развернуться в другую сторону, носом подвигать. Густав знал, помнил. Вместо этого...

Нос сморщился, чихнул, и острозубая пасть выхватила из рук половину, ему же предназначавшегося, абрикоса!

Густав не сразу понял, он читал. Остановился... Положил закладку... Потряс головой... И увидел за енотом, за клумбой, под лозами кустов вытянувших гусиные шеи от любопытства Карата и Рори...

– Ты шутишь?! – догадался Густав.

Вскочил на ноги.

– Ты сделал это?! Тебе удалось?! О, Карат, ты высший дроид Техно Рынка! Что же теперь, как мне с ним? А еда, а вода?! Всё то же?.. О, енотыч же хитрей сто раз будет! Теперь он точно сбежит!..

Лучше бы на шлейку взглянул, на карабин разогнувшийся! Енотыч уже доказал, что сбегать не собирается. Что он – енот Густава.

– Гут, гут! Феноменально!..

Похвастаться? Естественно! Биг-Буро? Ему первому!

На Южном-то Рынке енота и попытались стащить. Густав вспылил. Раньше толкнул вора, чем понял, что делает. Не подумал раскаяться. Впрочем, какая разница, поздно.

Это случилось на обратном пути.

Сладкий ряд Оу-Вау вынес лавочки своих роскошеств, без торга, рекламировать, завлекать, знакомиться.

Ароматные воды в соломках, чтоб не сомневались люди, не боялись оливку выпить невзначай. Соломки очень длинные, воды, сиропы налиты с чередованием, разным цветом отмечены, красота. Как будто заросли травы вдоль обочины. Цвели сахарные зонтики, дополнительное лакомство спрятано в полураскрывшиеся сахарные бутоны.

За травой же не поле, отнюдь... Шатры торговые, со срезанными верхушками, для похищений подходящие... В частности, шатёр Смерча. Прозвание оттого, что скрывался как вихрь стремительный, ни разговоров про откуп, ни промедления.

Есть такие, фанаты превращений в мирах, технику тренируют, сосредоточенность, им торговаться на рынках не за что. Смерч носил маску тигра, шатёр редко покидал.

Сколько раз в былые времена Хан-Марик выныривал из-за плеча Густава здесь, возле полога, откинутого до узкой обзорной щели... Возникал, чтобы безупречно, коротким толчком завершить безошибочную охоту комодо... Ни осечек, ни сомнений. В чём ему сомневаться, в похищении у похитителя?.. Всё продумано. «Дважды безупречный Марик, Хан-Марик... Дроид Марик... Хан дроид...» Густав понял, что не один год избегал сладкого ряда и этой части Южного Рынка из-за болезненных воспоминаний.

Зазевался он, пробуя сироп, енота держал подмышкой. Сквозь соломки просунулась рука и выхватила мохнатое чудо. Перелетев лавку одним прыжком, сокрушая сладкие, хрупкие заросли.

– Смерч, что за дела?!

Но грабителем оказался не хозяин шатра.

Бестолковый воришка не придумал ничего лучше, как искать спасения за откинутым пологом, ха, идиот. Смерч был на месте... Не изменился, контрастные полосы тигриной маски чернеют в полумраке. Кажутся жёлтыми глаза, обращённые к свету дня, усиливая сходство с тигром, а зрачки от сияния пирамидки – голубыми.

Отнимая зверюгу, одной левой, сокрушительным кулаком в грудь Густав отправил вора на острие торговой пирамидки, и вышел, как в старые, недобрые времена, на пойманного не взглянув. Воздушный поцелуй послал ему вслед хозяин, щепотку пальцев целуя прорезью маски меж объёмных тигриных клыков:

– Гус, хорошо поймал! Гроза рыночных воришек, сюрхантер Гус, прежний Гус, комодо!

«Да пропадите вы пропадом! Нечестно! Несправедливо!»

Долгие годы не чувствовал ни тепла, ни зла. На неудавшемся грабеже Густава захлестнула детская, горячая обида. Едва-едва выправляться начала кривая-косая жизнь! Отвыкал ждать ночных кошмаров, истреблённый, как корень Впечатления, в обычных снах Гарольд являлся ему ещё долго, претерпевая модификации... Едва обрёл что-то дорогое, желанное... Как проклятый, как заколдованный – хлоп, размечтался, Густав! Та же история, что и с Собственным Миром! Сразу, сразу жизнь хочет отнять! Испортить, разрушить!

«Как Собственный Мир?.. А как он там поживает, мой Собственный Мир?..»

Про утрату телохранителя Густав подумал мимолётно: «Задержался ты при мне дольше, чем можно бы предполагать, Чёрный Дракон, прощай».

По утрату Я-Владыка, растерзавшего слух и сердце охотника своими стонами, подумал со злорадной ухмылкой: «Самое время, значит, навестить свои пески. Наконец-то высплюсь в тишине! Гай, вон, тысячелетиями так жил, зачем я, дурак, мучился?»

Переходя из мира в мир, существует эта каста тёплых дроидов, отдельного семейства они не имеют, свободно по дроидской сфере не гуляют.

«Вовеки не увидимся, не услышимся, прощай!»

Серьёзней Густав задумался, что станет теперь с его статусом «господствующего над первой расой». Будет ли Августейший откликаться? По-прежнему ли явится к нему ради словесных поединков?.. Ничего путёвого они не приносили, но и без них Густав не мог. Бесил совет от гаера повторяющийся, никчёмный: «Лети к себе. Сон лекарство для вас, вода и Собственный Мир». Дроид, что ты, плешивое чучело можешь знать о нас, людях?

Совет вспомнил, вспомнил заодно нерушимую надёжность входной рамы. Вот где енотыча не грабанут. Всё как-то сошлось. Не время ли последовать совету паяца? Самое время.

Подобно Оливу когда-то, измученному безысходной тоской, Густав сделал рывок в её сторону, раз невозможно от неё, пусть. Не регенерирует, не заживает? Ещё выше отрежь.

От шатра, возле которого Марик реален до галлюцинации, Густава качнуло туда, где и вовсе нетронутой осталась память о нём, где последний раз были вместе. В песках и ливнях... Под ливнем, созданным дроидской рукой... В золотом песке, дроида творении...

Не слишком красиво с его стороны, но на тот момент Густав забыл про Архи-Сад. Его стукнуло уйти, а в затворники часто уходят, не попрощавшись. Енот и он.

«Там не стащите, провалитесь вы сквозь землю!»

Полёт его был недолог, решимость бестрепетна.

Дракон перекувырнулся на подлёте и зашвырнул всадника прямо на раму с енотычем в обнимку.

– Хулиганский дракон, нельзя так! А если б выронил? Ты бы ловить стал?!

«Друг мой, друг мой...» - выстукивала трещотка за рамой, звук разносился между облаков. Густав спрыгнул, отпустил енота и всем существом прислушался...

– Нет! Нет этих чёртовых стонов!

Никто не поёт, не вытягивает душу! Лишь трещотка: друг мой, друг мой...

Мохнатый комок деловито направился вниз по барханам, скатываясь, утопая в наполовину золотом песке.

– Умница, енотыч, домой идёт, чует куда!..

Густав последовал за ним, торопясь до ежевечернего ливня.

Клока мысленно обругал. И раз, и два, и три: незатихающий звук трещотки. Что вблизи, что в дали, она звала одинаково.

– Друг мой, друг мой... Удружил, скотина! Да чёрт с ней, всё равно лучше скрипичных стонов.

Да, трещотка была веселей и легче, но в особняке её звук доносился из-за каждой двери, буквально, звал. Когда помнишь слова, из мелодии их не вытряхнуть.

Обходя свои подзабытые владения, за енотом вослед, куда он, туда и хозяин мира, Густав явственно слышал вместо пощёлкивания зовущее: «Друг мой, друг мой...»

– Скоро она голосом петь начнёт! Нет, один раз я из дому вылечу... Придётся!.. За шкирку притащу его, пусть превращает во что угодно беззвучное!

Густав сворачивал и сворачивал по пустым комнатам, по паркетным залам. Еноту надоело рыскать, что-то раскапывал в наметённом по углам золотом песке, а хозяин нарезал круги сквозными комнатами, будто ожидая найти источник звука... Прятки... Как на облачных рынках, прятки, догонялки вслепую. Все с завязанными глазами, а один с колокольчиком или поёт: «Ловите меня!»

Густав улыбнулся воспоминанию, тем более приятному, что на том рынке он не охотился... – когда за очередным поворотом мелькнула прядь чёрных густых косм...

Сойти с ума – боязнь универсальная, полудроидов она не обошла стороной. Густав помертвел, остановился. Прислушался.

Без спешки, мягко ступая, подошёл. Выглянул... Никого в зале. Чёрные космы мелькнули теперь за входной, дубовой дверью. Густав толчком распахнул её. Тяжеленная дверь раскрылась без спешки...

Внизу широкой парадной лестницы, на фоне сияющей золотой пустыни, с чёрными волосами до колен стоял он самый, Хан-Марик. Диковатый, одичавший дроид, на тронного владыку вовсе не похожий, а похожий на прежнего Хан-Марика. Смущённый и нахальный, по-собачьи преданный. Улыбался, пинал песок.

Зовущая песня Я-Владыка – «друг мой, друг мой...» – изливалась от него, освещая барханы Собственного Мира.

Они долго бежали по осыпающимся пескам вверх, скатывались вниз...

Как раз в преддверии ливня, когда безумная туча начала сгущаться вдалеке, грубый Густав догнал Марика, сбил с ног, припечатал к земле за волосы, и долго-долго, отчаянно долго смотрел в лицо. «Серые... Тигриные, жёлтые... Нет, серые...»

Тигриные? Ну, конечно! Смерч!.. Не один владыка Там хронический нарушитель, на Южном осталось порядком его соратников. Для дроидов одно баловство, без подмены, игра в похищение: птичка, улетай.

Ни засмеяться, ни заплакать. Густав нависал над дроидом, как туча вплотную к земле, нерафинированная тоска, темнеющая, когда уже некуда темнеть лихорадочными глазами. Придавил, навалился тенью на золотой дроидский свет. В кулаках песок и чёрные космы.

– Хан, до чего же... Как же я...

Лишку слов, толпятся, а не хватает.

– ...люблю тебя, – прошептал Марик. – Я люблю тебя, люблю.

Поцеловать, не дотянуться.

– Пусти, Гут... – хмыкнул. – Гус, пусти, что я енот тебе? Дракон тебе, за гриву держать?.. Гус, пусти!

– Не отпущу.

Им нашлось, что обсудить, когда ливень прошёл, когда мокрые, золотые, насытились друг другом и успокоились слегка.

Надо мебель в особняке завести что ли, хоть на втором этаже, который не затапливает. Или гостя звать, менять погоду. Нет! Больше никаких гостей!

На балконе Марик сделал из себя Густаву кресло, тёплый дроид, обнял, покусывая то за плечо, то за ухо как дракон, целуя. Енот пришёл. Взъерошенный, извалявшийся в золотом песке. Носом поводил, фыркнул, чихнул и ушёл вразвалочку, обернувшись за балконной дверью. Рассмеялись, зверюга определённо ревнует! Обозревали ночь в золотой пустыне и ближайшее будущее заодно.

Положение сложное и довольно-таки комичное...

Марик покинет Собственный Мир лишь в том случае, если Густав теряет статус чистого хозяина. Но не может же дроид подвигнуть человека на такое! Да и Густава полностью устраивало, что дроид, ха-ха, заперт тут!

Другой вариант. Непосредственно по месту службы, в золотых песках Собственного Мира Я-Владыка должен учудить что-то уж совсем запредельное, что сделает из него нарушителя экстра уровня, достойного извлечения Тропом.

– А что именно может повлечь такие последствия?

Густав спрашивал, но толку не добился. Марик смеялся! Хохотал.

– Нууу... – тянул Марик. – Я даже не знаааю... Отродясь не делали так...

Врёт, ой, врёт!..

Меж тем, вернуть трон тёплый владыка намеревался твёрдо и в ближайшее время. Тем более, ничего не требуется, кроме как выйти! Трон берегут для него.

– Хан! – рычал Густав. – Дай ты мне передохнуть! Утихни!.. Ну, что тебе не сидится?

– Насиделся! – справедливо отвечал Марик.

– Придумай лучше как мне плешивому отомстить! Как прекращаются дроиды?

Тут Марик вскидывался:

– Забудь-ка, а?

И повторял за Фортуной едва не дословно:

– Страж – дроид сложной структуры и судьбы. Игровой дроид «для, против» людей...

– Но он – дроид? Или он может меня... Прекратить? Дай мне оружие, Хан, дай схему, как его изготовить, дай карту, где найти! Хан, поперёк горла мне, как гаер надо мной поиздевался!

Марик вскидывался ещё круче:

– Не может, но забудь! Забудь, Гут, выкинь его вообще из головы! Объективно: что он говорил?

Густав повторял, и Марик бесстыдно, бессовестно смеялся!

Руки простирал, к справедливости взывая:

– Но ведь правильно говорил?! Хороший совет давал?!

И Густав срывался на хрип:

– Он знал! Знал! Знал!.. Знал, что не полечу!

Марик хватал его и держал сильно:

– Знал. Тише, знал... Убедить не мог.

– Как не мог?! – вырывался Густав. – Одно слово! Гнусный гаер, одно слово! Чего мне стоило его молчание! День за днём, год за годом!

– Гут, тихо, тихо... Кто есть Августейший, подумай сам? Он – ограничитель дроидам желания. Он – Страж Закрытого Семейства. Он – не мог. Ну, и не хотел, конечно же! Мы выйдем, Гут, скоро оба выйдем, счета у меня к нему основательные... Раскрутим, что было, закрутим по-новой...

– Марик...

– И вообще, Гут, я вижу только одну схему, опробованную Доминго. Хватит разлуки, Фавор! Ты станешь дроидом, меньшее из зол... Я возвращаю трон, как минимум... Так что, не Марик, Гут, привыкай называть меня владыкой! Давай-ка потренируемся...

Владыка, как есть, прилетал ему крепкий подзатыльник! Отомщённый крепким поцелуем.

– Не может прекратить... – размышлял Густав. – Тогда в чём дело? Что он может?.. Да говори уже прямо!

Марик процедил, неохотно, но процедил всё-таки:

– Он может тебя отнять.

«Эээ...» – что-то подобное подумал Густав. Более чем скептично. «Это лихо, это поворот, конечно. Ну, заодно и луна на землю упадёт... Непосредственно с высоты прошлой эпохи! Эх, Марик-Хан, ну что ты несёшь?!»

Незамеченное сразу препятствие маячило и в упомянутом плане.

Сделавшийся дроидом Индиго был обычный человек, Доминго, предшественник его, тоже. А Густав был «господствующим над первой расой дроидов». Что суть физическое изменение в тигле Огненного Круга, в малых тигелях ладоней, единократное и необратимое.

Прецедента, чтоб дроид второй расы господствовал над первой не бывало. Его и не вообразить. Не говоря о третьей.

Каким же дроидом он станет? Сразу первой расы, слившись с нею и с Мариком вместе? Это не входило в планы последнего. А Густав бы согласился, он очень устал. От жизни вообще. Очередной тупик.

Смущало-таки Густава бормотание Марика, повторявшееся на самых неожиданных виражах рассуждений: «Вот поэтому он может тебя отнять... И в этом случае он может тебя отнять...» Чепуха какая-то. Единоличник Густав, не дроид, человек, гордый, деспотичный, заносчивый – обыкновенный, настоящий человек, и при Марике-то себя подчинённым не мог вообразить! Становиться каким-то дроидом? От этого племени не видел ничего хорошего. Но исподволь Марик внушал азы, которые позволят неизначальному дроиду ориентироваться в понятиях и эсперанто.

Немного о дроидской математике, в связи с общедроидским языком.

О, это по-настоящему интересная тема!.. К сожалению, почти не поддающаяся адекватному раскрытию.

К примеру, откуда берётся этот мелодичный, постоянный перезвон Туманных Морей? Это разговор, ясное дело, но почему такой? Для непосвящённого продолжительно-однообразный... Потому что это разговор пустячный!

О погоде? Добрососедские ядовитые сплетни? Вот и нет! Тут пролегает отличие дроидских пустяков от человеческих: у людей пустяки – предмет разговора, а у них – плоть, слова. Они разговаривают «пустяками», возможно, о чрезвычайной теме. О конструкции базового человеческого кода... О свержении главного трона, – привет, Доминго, об этом разговоры среди одиночек не прекращаются вообще! Но слова они используют легковесные, пустячные по смыслу, а по форме – очень длинные. Прямая зависимость.

Внимание, начинается математика...

Отдельно стоящее слово имеет максимальный вес. Дополненное стоящим рядом и относящимся к нему - половинный. Конкретность исходного понятия при этом убывает. А не наоборот, несмотря на то, что...

Дом – целый вес. Дом красивый – половина дома. Красивый – целый вес. Красивый очень – половина веса. Бежал - целый вес. Бежал быстро... – значит вдвое медленнее!

Дальше идут дроби и сложные дроби дробей.

Они все, всегда и только – плюсуются, хотя: третье будет отнимать вес у второго, которое благодаря этому вычтет у первого не половину веса, а меньше, но вторгается четвёртое, и так далее. А бывают их сотни в цепочке.

Аналогичными понятиями и ведут дроиды лёгкий, светский разговор.

То есть... Сказать коротко, для них означает – сказать резко и грубо. Это вызов, либо приказ.

В случае приказа от трона негатива нет, наоборот, это как бы даже кайф, конкретный вектор.

На турнирную же площадь выходя, они обмениваются порой тоже весьма конкретными, но совсем другими словами!

Момент... Дополняющие слова могут стоять как до, так и после основного. А уведомлять собеседника, какое собственно основное, никто не обязан! Язык интриганов. Дроиды желания – асы в нём.

Промежуточное положение между тем, быть расплывчатым или грубым, занимает присоединение к основному слову цифр. Являясь буфером и указателем между ним и дополнениями, цифры расставляют значения на свои места. По рангу.

На подобном языке ведутся все серьёзные обсуждения, особенно инициированные четырьмя тронами.

Особняком стоит присоединение к основному слову какого-то, уж никак, ни с какой стороны его не дополняющего. Не относящегося к нему. Противоположного по значению, по вектору. Это... Очень трудно объяснить... Реально трудно... Больше всего похоже на предложение сделать выбор. Но... Внутри одной категории.

Говорящий как бы держит два яблока в руках и предлагает взять одно. Сделать поворот разговору, перемену вектора. Загвоздка в том, что абсолютно не видно, какое зелёное, какое красное, пока не возьмёшь! Не видно, о чём речь! А когда взял, русло беседы уже изменилось! Вектор.

Согласился, подписал пустой договор. Теперь гадай, заговорил владыка Сад о «мокром пламени», потому что, хотел тебя, Мокрый-След пригласить в семейство? Или рассчитывал у тебя выпытать про антагониста дроида Пламя-Свечи, который получает метки из семейства Дом прямым, запрещённым способом... И так далее, и тому подобное...

Насколько дроидские интриги сложны. Отсюда понятно, какую живую симпатию дроиды испытывают к турнирной площади, где от болтовни могут отдохнуть!

До кучи: каждое и любое слово может принадлежать в первой расе к холоду или теплу.

Дом, красота, бег – могут быть тёплыми или холодными. Разных степеней. Слова «тепло» и «холод» не исключения! Холодный-холод, холодное-тепло и тёплый-холод, тёплое-тепло – четыре совершенно разные вещи. Сложения векторов трудны!

03.14

– Возникшее строго одновременно, возникает из единой точки пространства... – вещал Гелиотроп голосом машины, чистым и просвещающим, как сакральный звук солнечных часов, для того создан, тем богат. – Собственная размерность пространства из коих набрана вплотную, без промежутков.

Ходящие на задних лапах Чёрные Драконы и стулья имели под себя приспособленные: спинка-подлокотник с одной стороны, с другой дракон садился и назад отводил мощный хвост.

Такие сосредоточенные в полукреслах, старательные... Нижняя лапа кое у кого вцепилась когтями в перемычку ножек, держащих не иллюзорный вес, драконы внимали конструктору. Приближённые и усмиряемые вместе. Последних ошейники отличали, но помимо шипастых стальных полос ничто.

Гелиотроп считал, нет лучше метода, привести к послушанию, чем просветительские экскурсы в самого себя, а значит и в историю, и в азы конструирования. Открытость успокаивает, внушает доверие, даёт пищу уму.

– Из единой точки пространства в единый момент времени может произойти лишь одно событие. Иными словами, бесконечность, любое число вещей. Иными словами, не произойти. Ибо – едины, не различны. Для перехода на следующую ступень необходимы: фиксатор, то бишь, свидетель процесса, и произвольной силы импульс, который позволит... Что? Жду версий.

– Плешивому вбить его плешь до самых пяток... – мрачно прорычал низкий, едва различимый как рёв, драконий голос из тёмного уголка У-Гли...

Гоби, седой со лба, обернулся, нахмурившись, тряхнув прядями густой гривы. Драконы в ошейниках хохотнули в унисон.

Гелиотроп улыбнулся:

– Жмёт? Иди, я поправлю.

Рык, слов не содержащий, раздался в ответ.

Не так давно Августейший, – отчего лишний раз не развлечься шуту, почему Стражу в бою не размяться? – на иронический зов братишки откликнулся, и в кузню на огонёк зашёл... Раз уж братика тут кусают, помочь, придержать...

Как раз в тот день Большая Стена прикатила нарушителя их своих, чёрного ящера осенённого отличной, но не слишком новой идеей: дроиды желания и Чёрные Драконы по праву силы должны дроидской сфере задавать каркас.

Идея эта здоровая в основе, недаром она приходит независимо под разные ящериные черепа. Действительно, если дать им волю, главами семейств будут исключительно дроиды желания. А направлять запрос от Восходящего, противозаконно скорректировав его, будут они, чёрные ящеры, к тому, кому сочтут нужным, чей манок им понравится. Беззаконие. Помимо прочего, при таких тронах семейства утратят специфичность. Беззаконие и болото.

Августейший глубокую его неправоту дракону глубоко и всесторонне разъяснил. Да так, что следы клещей остались на верхней и нижней челюсти. Ошейник, и правда, жал немного. Это оттого, что Гелиотроп, заковывая, спешил.

– Гоби, поправь на дольку. А мы продолжим пока... Так зачем импульс?

– Выбить, – ответил дракон в плаще.

– Не спрашиваю, откуда, но – что? Когда ещё нечего выбивать?

– Привнести? Дополнить?

– Тоже неверно. Это как попытаться налить что-то в полный сосуд, стоящий на бесконечно скользкой поверхности. Попытка оттолкнёт единую точку пространства-времени на неопределённое расстояние. Ищи-свищи. Я немножко запутал вас, сказав «необходимы» во множественном числе. Импульс и свидетель не стоят рядом, это не явления доступные счёту, покрываемые числом два.

– Значит, импульс и есть различение.

– Верно, и что он позволяет как импульс?

– При исходном единстве, то есть, принципиальном отсутствии азимута... Позволяет расколоть то, чего нет пока, на пару противоположностей, которая возникают одновременно с размежеванием.

– Умница ты, даром, что дракон! – воскликнул Гелиотроп и сразу извинился. – Они могут отличаться лишь друг от друга. В любом случае они – антагонисты. Промежуточные варианты невозможны. Взаимное влияние изначально.

– Но доступно коррекции? Впоследствии?

Гелиотроп кивнул:

– Вплоть до разрыва.

Тем самым коваль изложил своим крокодилам базовое представление о создании дроидов от мельчайших до высших.

Отдалённое следствие отвечает на вопрос, почему так легко создать парой высших дроидов и так сложно одного сковать вручную. Парное создание – автоматизированный вплоть до последних мгновений процесс. Когда уже всё готово, конструктор задаёт цифру, цифра же станет идеей, принципиально возможной функцией дроида. Очерченной, но неопределимой. Корректируемой в обе стороны до полного разрыва парой противоположностей. Антагонисты друг для друга – начальный контур-азимут.

Вручную на наковальне личность дроиду, контур-азимут сковать должен сам конструктор, а вот это задача по-настоящему сложная... Сложность её в чём? Сковать надо не из себя. Ориентировать создаваемого дроида следует не на себя, а на каких-то иных дроидов. Пространственно, геометрически чуждых, и по функции.

Когда куют что-то на себя ориентированное, оно маленькое выходит. Мелкое. Для метки это плюс, для высшего дроида здоровенный минус.

Отдалённое следствие... Таковой, вручную скованный, дроид имеет возможность заполучить антагониста по своей воле. Может сковать, если тоже будет конструктором. Может отнять у другого. Уникальная возможность, остальные дроиды антагонистов лишь теряют.

Например, если дроид имеет функцией обнаружение и счисление несуществующего... А имя носит «Первый», потому что он первый такой на свете, им скованный антагонист будет обладать возможностью знать всё сущее, всё что есть, и, по-видимому, назовётся «Последним»... Последним дроидом на свете?

Об этом Августейший, сидя на многоступенчатом троне своём, в окружении королев желания, думал день и ночь, день и ночь...

Паяц. Шутки его становились всё острей, серые перья крыльев – растрёпанней. Не менялся только крутой изгиб брови, сбегавшей к широкой переносице, и спокойные глаза превосходной машины.

Всполохами горнила за спиной обведённый и увеличенный, отбрасывая на пол, в бешеной пляске зашедшуюся тень, четырьмя расставленными ногами крепко упёршись в порог, Страж внимательней драконов слушал братишку. Он только что перековал на более жёсткий ошейник ещё одного ящера и решил в их закуток заглянуть... Кивал и слушал. Так кивал, как вытаскивают меч из ножен, когда не спешат и не передумают.

– Какой интересный рассказ, Хелий... – кашлянув, хрипнул он.

Драконы обернулись. Шипение донеслось из тёмного угла, громче, громче...

Плеснули, хлопнули кожистые крылья размера замечательного, непонятно, как поместились под сводами. Тьмой кожистые крылья пали на Стража, закрыв целиком. Комком тьмы дракон выкатился вместе с ним за порог...

Мало-мальски не обеспокоенный Гелиотроп бросил через плечо:

– Да, братишка, вот так и живу... Если что, припой над полкой с заплатками. Успехов, клещами не усердствуй, оставь ему, прошу, хоть что-то от носа. Драконы мои, продолжим...

Следует прояснить, а за что собственно ошейники?.. Зачем? Какова природа претензий второй расы к значительной части третьей? И каков смысл их пребывания под властью конструктора? Потому что владычество Гелиотропа над Чёрными Драконами, конечно, не результат насилия, а увлекательный и плодотворный союз.

Ошейник не за нарушения телохранителем, непослушание на службе отметается сразу. Рядом с человеком, дракон выкладывается на все сто.

Есть аспект, в котором бывают повинны вместе Чёрные и Белые Драконы. Но телохранители платят, а с белок некому спросить! Пожурит Доминго... Троп гаркнет на них... Если сам участия не принимал!.. В чём? Да вот в чём...

Орбиты движения Белых Драконов, как известно, охватывают всю дроидскую сферу, то есть их наружная часть совпадает с внешней границей общего поля Юлы. Потому в Пухе Рассеяния редко встретишь кого-то, кроме них, и в Храме Фортуны, и Обманка их, белок, дом родной... Это нормально, естественно, никто не против, но... Они ведь постоянно играют! Дерутся. Убегают. А куда? Вниз, наверх убежать невозможно...

Зато возможно, раскачать свои пределы! А значит и общего поля, поелику совпадают они! Образно говоря, взобраться на верхушку Юлы и раскачивать её, как вершину упругого деревца! Ка-а-ак спружинит! Как выкинет дракона из кольца, окруживших его соплеменников!.. Ровно такой же финт проворачивают и чёрные ящеры, традиционно враждующие с белыми, наказуемые за то. Частный момент.

Постоянная тенденция их нарушений: попытка влиять на вторую расу. Горячие цвета, природа дроидов желания, сильней в Чёрных Драконах, чем даже у тронных дроидов, а тем более у приближённых тронов. Сильней, чем в одиночках Туманных Морей.

Зная это, дракон пытается заполучить власть. Оказывая, например, услугу. Если дроид Восходящего перенаправляет его запрос на средства передвижений к дроиду «Конные-Упряжные», Чёрный Дракон успевает дроиду «Верховые» сказать: «Я заставлю его замолчать, а ты дай услышать Восходящему твой манок...» Вращающиеся, спиральные зрачки в девственно голубых, круглых глазах принуждают «Упряжного» к молчанию, ибо дракон силён... И Восходящий уходит гулять под ливнями с дроидом близким по теме, но другим.

Так зарождается интрига. Выигравший и проигравший в ней, оба будут молчать. Причины долго раскладывать по полочкам. Но и один, и второй от Чёрного Дракона будут зависеть впредь.

Возможно, пострадавшему он компенсирует ущерб подобной же услугой... Возможно, его власть распространится, таким образом, и на некрупные троны... Но сколько верёвочке не виться...

Однажды плешивая голова паяца возникнет на месте коронованной головы проштрафившегося трона, и сухая, железная рука Стража затянет болты на ошейнике так, что чёрнодраконья орбита позволит думать краткими рывками какую-нибудь одну мысль... «Я-был-не-прав... Я-был-не-прав... Я-придушу-тебя-однажды-гаер...»

Обычно это более милосердная рука Гелиотропа.

Реже – пять великолепных когтей, как пять узких серпов лунных... Под надменным орлиным профилем, под двумя крылами, простёршимися беспредельно... И клёкот... И некуда вверх... Лишь Великое Море внизу обманчиво открыто бегству.

Троп не нападает в небе. И не отпускает. Сколько бы ни кружил, ни метался, либо Чёрный Дракон успевает скользнуть ящеркой в У-Гли, нырнуть за спину Гелиотропу и покаяться, либо обнаруживает себя значительно ниже, чем У-Гли...

Под волнами Великого Моря клёкот не слышен... Но почему-то выныривать не хочется совсем...

Телохранитель, законные права и обязанности променявший на интриги, вдруг оказывается в непередаваемо фальшивом положении безмозглой, бессмысленной тени, плывущей непонятно откуда, зачем и куда...

Если телохранитель чейный, если его позовёт субъективной тревогой или объективной опасностью человек, дракону неимоверно повезло. В противном случае, на ближайший зов человека откликнется уже какой-нибудь другой Чёрный Дракон. А этому остаётся под волнами гулять, сколько Тропу охота играть в кошки-мышки.

Грандиозный дроид, носящий на себе землю, скучает. Не оттого что дни его долги и пусты, они наполнены, а скучает по прошлому, по предназначению своему, боевой, игровой дроид. Не раз он просил Гелиотропа:

– Забацай такого же, как я! Мне на веселье.

Конструктор, крохотная перед ним фигулька, вполне может... Чего сложного в игровом, боевом драконе, помимо размеров?

– Чтобы вы мироздание разнесли? - неизменно отвечал Гелиотроп.

– Да мы не приблизимся!

– К чему?! К мирозданию?..

– К тебе, Хелий!

Впустую обещал Троп, отлично понимая, что нечем их будет уравновесить. Дракон дракону не бывает антагонист. Удвоенный Троп получается... Да хоть удесятерённый! Плохо, что именно драться-то ни близко, ни далеко от Юлы им будет нельзя! Землетрясение либо буря из космоса.

Троп надеялся однажды противоречие распутать...

Противоборство Гелиотропа с Чёрными Драконами имеет неистребимые пырейные корни в общедраконьем характере. А сотрудничество – в общедроидских обстоятельствах.

Обстоятельства таковы...

По исчезновении Кроноса, необходимой опорой автономным дроидам, помимо общего поля Юлы, стал сам факт их общности, проявляющийся во множестве аспектов. Из них важнейшее – наличие или отсутствие антагониста, притяжение или отторжения к нему, а значит, ко всем, кто связан с ним. Слова дроидов «влияния не имеет» – маркируют суммарное воздействие взаимно нейтрализующих азимутов, явление сугубо временное. Но весомое, потому упоминаемое при отчётах.

Дроиды последней эпохи стали непрерывно ткущейся сетью. В непрерывном движении, нескончаемых взаимосвязях. Технический дроид ещё может достичь удобного ему законсервированного состояния за несколько логических шагов и пребывать в нём, сколько потребуется.

Автономный дроид, оставшись в одиночестве, будучи невостребованным, входит в штопор. Он замедляет неактуальные функции куда медленней технического, зато не знает предела, где остановиться. Точка остановки – уже востребованность, уже взаимосвязь, какой-то дроид, азимут. Вне общества высший дроид дичает в самом прямом смысле слова.

Недаром и Белые Драконы клубятся стаями. Недаром одиночки живут в плотных Туманных Морях, а не рассеяны над Великим Морем. Эта кучность – их способ взаимодействовать.

Стремясь избежать беды, выталкивающей в открытый космос, Белые Драконы взяли на себя лишь одно добровольное обязательство в отношении людей, и не упускали случая гаркнуть: «Независимые навсегда!..» Справедливо в целом. Проблема снята, усмирять их некому и незачем.

Чёрнодраконье служение осуществлялося через вторую расу, опосредовано. Невзирая на их многократные обещания, чёрнодраконий характер при тесном взаимодействии со второй расой лез изо всех щелей.

Так что, положение в изоляции для дроида – чисто гипотетическое...

С другой стороны, клещи Августейшего Стража, некоторые клещи и тиски Гелиотропа, в У-Гли хранимые за их, трепет внушающую, величину, построены именно на этом эффекте, изоляции.

Что представляет собой ошейник на Чёрном Драконе?

Цепей не бывает на них, за ошейники не приковывают ни к чему. Дроиды с глубочайшим презрением и недоумением вспоминают про тюрьмы и лагеря, как мстительно-исправительные учреждения. Дроидам вообще странно, что у таких, не дружащих с логикой и лишённых ответственности существ, как люди, могли получиться, пусть и побочным эффектом робототехники, такие выдающиеся существа, как они! Месть для дроида – пустой звук. Отыграться дроида никогда не потянет в ущерб выгоде.

А исправляющий эффект ошейника состоит в том, что он – дополнительная орбита. Внешняя по-факту, внутренняя по-природе.

Как и у дроидов желания, порядочная разнесённость внутренних-смотрящих и внешних орбит движения позволяет Чёрным Драконам быть отличными телохранителями. Быстро соображать, быстро реагировать. Оборотная сторона – плохой самоконтроль.

В зависимости от конкретного назначения, ошейник проходит шипами двух или более типов внутрь до соответствующих слоёв, где расположены орбиты, выбранные для сближения. После чего начинает работать медленным припоем.

Тиски и клещи, примерно то же самое, но тотально и без припоя. Выбор и фиксация за конкретные слои, чтоб с остальным не мешали работать.

Тиски – безопасная имитация того, что ждёт дракона, за своеволие выброшенного прочь из Общего поля Юлы. То есть, «вакуум», который схватывает и держит. Эти тиски закручиваются не чтобы схватить, а чтобы они сами не раздавили, не разорвали пустотой, притягивающей, засасывающей силой.

Почему за морду? За локти дракона не свяжешь. "Мои зубы – моя столица, мои когти – мои границы!"

В морде и когтях у драконов располагаются орбиты движения, которыми они меняют свою форму. Если не зафиксировать, получится бесконечное противоборство с аморфной структурой.

Ещё такой момент. Возможность сбежать у всех дроидов практически безгранична. А вот пункт назначения при бегстве в пределах общего поля Юлы маловероятен. Бегство же наружу её, последнее, о чём они задумаются.

Справедливо будет закончить рассказ о возможных провинностях Чёрных Драконов рассказом об их несомненной пользе.

Кто может быть близок конструктору по роду его занятий? Наверное, те, что собирают и систематизируют информацию. Они – непокорные крокодилы, властолюбивые ящеры, считающие себя обделёнными.

Идентификация и сбор запретного среди Впечатлений – тонкая материя и сложнейшая задача. С учётом сложности, Чёрные Драконы редко промахиваются.

Нелинейность задачи и фильтры, применяемые к ней, возможно лишь по аналогии обозначить... Главный принцип: дерево познаётся по плоду его, бессмертный принцип. Пока не созрел результат, как узнаешь, ядовито ли, плодовое ли оно?

Дроиды Впечатлений не видят, но их содержание, и довольно подробно, способны по косвенным признакам угадывать.

Мельчайшие составляющие видят, Свободные Впечатления, то есть... Поэтому им так безвыходно плохо в Великом Море. В общей форме до бесконечности переживать кратчайшие вспышки образов, страдать, но сохранять надежду в виде тела, что выловит дракон или человек, или к берегу прибьёт. Уйти же в необщую форму – прекратиться навсегда.

Видят устойчивые блоки: кусочек обозначающий «пистолет», причём конкретную марку... Но запретный артефакт во Впечатлении – ничтожный, недостоверный маркер. Там может оказаться попросту кино, причём, хорошее кино. Не запретное, фантазийное Впечатление.

Надёжный маркер вот: красивое-некрасивое. Над чем и бьются. Тут лишь пример поможет указать, как...

Полудроид влетает под дождь. Смотрит, впитывает связное Впечатление. Блистают в полном наборе ядовитые в стаканах вещества, в зубах курящиеся сигары, в руках щелчком курка обозначаемые стволы... И вылетает мокрым, напившимся, освежённым, счастливым. Это – не запретное, это – кино.

А может пить рафинированный, но дорогущий коктейль, где собрано нарезкой лишь одно лицо, правильное, довольное. Лицо тирана. Тут он – ребёнок, тут он уже на футболках рисован. Ни оружия, ни насилия, ни признаков уродства. Однако – не усваивается. Пьётся, но портит. В организм полудроида привносит рассогласованность. Организм подсознательно не хочет допускать это мордатое изображение к Огненному Кругу, усваивать не хочет. Но в доброй компании выпивая, полудроиду выплюнуть неловко.

Подобных тонких маркеров – миллиарды.

Возможно, какой-то алчный, о выгоде думающий, человек настроил когда-то сотни зданий, напёк тысячи булочек, музык насочинял, и так далее... Нечистых. Отторгаемых, не усваиваемых. Собрав их в облачном эскизе, хозяин однажды захочет исправить его, свой Собственный Мир... А как исправить? С помощью гостя или левой руки? Что подтолкнёт его к хищничеству, не собранные ли однажды Впечатления?

Настолько тонким отбором и заняты Чёрные Драконы помимо обязанностей телохранителей.

Сколько тонкости нужно, чтобы достоверно соотнести дроидское с человеческим, сколько протянуть тончайших связей между понятиями обеих сторон? Во сколько порядков больше, чем доступно Гелиотропу?

Он отменно знал устройство растения, к простейшей вещи привязал созревание его плода – к созданию духов на основе его аромата. Условий: чтоб не погиб арома-бай, чтоб не распалась группа, которой должен результат предъявить, не переполнилась посторонними людьми и, наконец – он создал требуемое! На мельчайшие детали их мирного, размеренного уклада жизни Гелиотроп завязал процесс роста и созревания, на очевидность требуемых ходов, доступность ингредиентов...

Мимо – до такой степени!..

Нет, всё время что-то происходило, но его деревце Фортуне известно, оранж ли вообще, не только не проходило последовательными стадиями роста, с кадкой вместе, оно выдавало любой сюрреализм в любой момент времени! Больше всего это напоминало попытки Марика вслепую создать тучу взмахами левой руки!

Деревце росло, сжималось, оказывалось корнями вверх, рухнув, пускало побеги. Пенёк покрывался мармеладными топориками, как опятами, чтобы назавтра они начали таять молоком, – анисом пахнущим молоком! – и продолжали почти сезон подряд...

Гелиотроп махнул рукой. Его страхи и зыбкие надежды цеплялись корнями теперь за что угодно, кроме логичной последовательности событий. Конечный пункт неизменен, всепроникающим рыком Тропоса запечатлён: «Предъяви!»

Не позже известного дня и минуты – не дроидской волей – возле этой самой кадки.

Настоящий, выращенный, а не синтезированный апельсин должен лечь Тропу в лапу.

Очевидно, идея с выбором группы чистых хозяев, была провальной. Люди накрепко связаны, судя по буйству абстракционизма в скромной цветочной кадке: с морским, с запретным и их, дроидским. Накрепко, неразделимо. Нельзя на реальность закрывать глаза.

03.15

Гоби был такой дракон... Везучий и невезучий одновременно. Телохранитель, которому запретили служить людям, по причине... успешности. По причине его магнетичности, люди привязывались, прилеплялись к нему.

Для самого специфичного из холодных одиночек влюбить в себя человека – раз плюнуть. Они разрываются между тягой к службе и опасением влюбиться со своей стороны. А Гоби, будучи Чёрным Драконом, обладал в ряду притягательных горячих цветов орбиты глаза весьма редким цветом. В просторечье, «горячим-дьявольским», который можно зрительно представить как смесь идеально прозрачного чёрного и непрозрачного светлого янтаря, взаимно, непрерывно переходящих дуг в друга, такой расплавленный аналог цветов-дискрет. Настоящее, полное название этого цвета – «Оболочный-Тающий-Би-Джи».

С функцией у цвета прямая связь. Гоби по происхождению пустынный дроид, спутник и радар климато-физиологических дроидов. Имел когда-то опору в реальности: пустыня Гоби – жёлтый обсидиан. Всем дроидам, ориентированным на общее поле Юлы, нужна или благоприятна опора на природные артефакты. Материальное для них – азимут и структурирование по функции.

«Тающий-Би», как сокращённо его называют, в не извлечённом виде, без плотного контакта с определённым горячими цветами, – опять-таки, условно, представляющими собой вариации атласной и бархатной белизны, в данном случае – белков глаз, не так опасен. Могущественен, как взрывчатое вещество без запала.

Без них, например, он есть то, незримое, в летнем небе, благодаря чему так ласкает взгляд лазурь. Именно в летнем. В пламени свечи, где уже очевидней присутствие жёлтого оттенка, Тающий-Би – её ореол, который расходится, а взгляд затягивает при этом.

«Би» в его названии маркирует двуступенчатость воздействия – «оболочка-пропуск», «обволакивание-пропускание». В природе, в небе, в свече Тающий-Би пропускает на волю, в следующий простор.

Но в глазах Чёрного Дракона Оболочный-Тающий янтарной спиралью расходится от зрачка сквозь прозрачную, не обнаружимую черноту, достигает девственно голубого окоёма белка и обретает там атомную силу притягательности, тому, кто заглянул в эти глаза, нет спасения.

Надо на что-то ориентироваться Гелиотропу, отправляя драконов служить?

Белых отправляет Царь-на-Троне, ему лишь ведомо, по каким принципам.

Выбирая подопечного телохранителю, Гелиотроп хватался за первую попавшуюся ассоциацию. Гоби? Обсидиан? Почтальоны носят обсидиановые серьги, вот и отлично.

Трижды Гоби становился Чёрным Драконом голубок, потерявших предыдущего телохранителя. И трижды образ жизни подопечных менялся к предельно рискованному. Плохо.

От противного оценивается эффективность телохранителя, чем меньше трудится, чем реже появляется, тем лучше.

Тут имело место провоцирование рисковых ситуаций со стороны голубок совершенно бессознательное. Ведь дракон, этого человек не успевает увидеть, прежде чем обрушиться на тень или врага, появляется анфас пред подопечным и в упор смотрит. Таков его способ, собраться из необщей формы, реакция на азимут...

Это неуловимое в своей краткости появление, оно привлекает. Помимо всего прочего Чёрные Драконы – тёплые дроиды. Привлекает, а что именно, человек не в состоянии понять.

В третьем же случае, голубка была связана с запретной водой и отчасти с оружием, и со всех сторон повела себя абсурдно. Она выдавала единомышленников, клиентов, предававших оружие через неё, провоцируя Чёрного Дракона на выполнение второй части его службы, отнятия запретного. При отнятии же в сногсшибательные глаза дракона в упор можно смотреть, сколько выдержишь! Сколько сил хватит. И Гелиотроп сказал: «Хватит!» Гоби со многими извинениями был отстранён, зато приближен к самому конструктору в порядке моральной компенсации, и ради особо полезных качеств.

Полезность и уникальность Гоби проявлялось в частности в том, что он ещё одно исключение дроидской сферы, а именно. Он тот, кто может относительно свободно слушать голос Тропа, не распадаясь паническим взрывом на орбиты, каждая со своим азимутом, и не собираясь в итоге мучительно долго, опасливо, соображая: замолчал уже Троп или ещё нет? Откусил что-нибудь или пронесло?

Так и случилось, что они собрались вчетвером поговорить о будущем Уррса: он, Гелиотроп, Троп и Айн. Юному счётчику несуществующего голос Тропа нипочём, он устремлён к тому, чего нет, а голос Тропа в высшей степени есть!

Айн появился позже других в У-Гли, но он-то и был причиной собрания.

Он увидел Уррса. Не малыми орбитами глаз, а функциональностью необщей формы. Из неё. Что означает, преображение близко. Двух или более фазовость Уррса, значит, распространяется на начало его жизни. Стартовая многофазовость, как у метки, которая крутится на старте, выбирая оптимальный маршрут, в полёте его уже не корректирует.

Задача стояла не продешевить.

Как и обещал, Гелиотроп готов был сковать вручную любой пустой азимут следующей фазе. Но Уррс не знал, чего он хочет! За всё прошедшее, ничтожное по дроидским меркам время, он не успел определиться. Как и все Белые Драконы, он хотел кувыркаться в небе, сражаться со своими, играть с людьми, с Отто. Ещё на рынки цокки хотел...

– Ну, – язвил Гелиотроп, – и что я должен начинать ковать, в таком случае?

Как выбрать наиболее перспективный, неконкретный, пустой отдалённый азимут? Не то, к чему Уррса тянет, а к чему он способен, тогда как другие нет?

Бросающаяся в глаза, а точнее в уши, особенность их и свела: он с Тропом не на равных, но близко.

Выходит, надо плясать о того, что есть Троп. А что есть Троп? Дроид, носящий землю на хребте. Уррс поменьше? Да Уррс поменьше его, но покрупней других в своём племени. Небольшое вложение от Тропа, и Уррс, оставшись драконом, что исходно в его приоритетах, станет кем-то подобным.

Троп был согласен. Не жадина. Он симпатизировал этому уроборосу, которому в полноценного Белого Дракона вырасти, похоже, не судьба. До белки – просто чуть-чуть убрать и всё. Но ведь глупо, слишком просто...

Троп был готов. Так он и приятеля получает, давно выпрашиваемого у Гелиотропа. Уррс колебался, сам не понимая почему.

– Ты ведь большую часть времени проводишь вне общего поля? – спрашивал Уррс.

И Троп важно кивал, привыкнув к молчанию.

– Зато ему открыта дроидская сфера в любой момент без Улиточьего Тракта, открыто и море, – соблазнял Гелиотроп.

...когда насквозь открытая Тропу дроидская сфера насквозь содрогнулась.

Волны от большого гонга пошли по ней.

Гелиотроп прислушался... и расцвёл.

Троп прищурился недоверчиво... И от всей души обругал Августейшего! Владыка Там – не прекращён. Владыка опять на троне! Чёртов паяц обдурил его, Тропа!

Надо всей дроидской сферой торжественный, ликования и вызова полный, разносился звук большого танцевального гонга семейства Там.

Владыка Порт не дал Августейшему поторговаться за возвращение трона. Наместник вернул его сам. Как? Очень просто.

Порт, во-первых и в главных – конструктор.

А от прежнего владыки осталась нетронутой важнейшая часть дроида, остался - трон. Фактически половина прежнего владыки в тёплом семействе.

Отняв трон, следующий владыка искажает под себя тронную орбиту. А что если, себя под неё?.. Такой вариант не случался прежде, но реализацией его, никому не понятной, и объяснялась сутулость броненосца с леопардовой лентой на лбу. Он – хранил. Только хранил. Не использовал.

Наглядная разница: если сесть на подушки трона, они промнутся, да? Примут очертания нижнего фронта! Мягонько и прекрасно! А если наоборот? В полноте многоступенчатый, гранитно-янтарный тёплый трон тяжёл, как пирамида, монумент славы, ларец с сокровищами. Владыка Порт принял его и держал. На спине, на плечах. Тяжело.

Достаточно предусмотрительный, чтоб загодя изобразить требуемую осанку, на троне он живо приобрёл её всерьёз. Следил уже не за тем, чтоб не выдать себя, ненароком распрямившись и потянувшись сладко, а чтоб не согнуться совсем крючком.

Господствуя на троне, владыка Порт сопротивлялся трону. «Я сохраняю. Я не должен распоряжаться этим. Это не моё». Сокращал, как мог, время физического пребывания на нём в общей форме.

Из любезно предоставившего себя для этой цели дроида, приближённого владыки Там, а весь ближний круг с ним схож был до предела, Порт ковал по памяти копию владыки за вычетом тронных орбит. Прореживал, убирал из дроида орбиты наделённые потенциальностью трона.

Для объекта перековки это одновременно и большое счастье, и большой труд. При удачном завершении дела, дроид будет прекращён, но величие поступка не в самопожертвовании, а в ежесекундном самоконтроле...

На время всего процесса перековки, он должен отринуть свои азимуты. Эгоизм отринуть, склонности, желания.

При ковке с нуля высшего дроида нужна практически не достижимая вне Лазурного Лала чистота. При перековке имеющегося дроида её не требуется, но... Он не должен мешать! Да, тиски, клещи служат тому же, но при ковке высшего дроида их не применишь! Только самоконтроль. Его внутренняя работа.

Дроид вынужден пассивно и очень долго наблюдать за тем, как коваль отнимает его азимуты, то есть его «интересы», «черты характера», тем самым разрушая его «личность», его контур-азимут.

Тонкий момент: разбираемый не имеет права в качестве этого контур-азимута размышлять и о том, ради кого идёт на такую жертву!

Красивый поступок с человеческой точки зрения, с дроидской он красив виртуозным исполнением сложнейшей задачи.

У них всё получилось.

Половинная копия, будучи скована в противоположной, холодной расе, с двойным коэффициентом холода, совместившись с тёплыми тронными орбитами, обретёт завершённость, но не отдельность. Она утратит половину орбит сразу, а в оставшейся половине отразится трон.

Это подобно тому, как недостаточное количество снега просто тает, испаряется под солнцем, а избыток превращается в лёд, и яркое солнце, отразившись, блистает на нём. На миг, но больше и не нужно. Копий не бывает на свете. Ни в человеческой, ни в дроидской сфере, нигде ещё.

«Копия – это зов». Постулат из общедроидской механики, слишком сложный, чтоб предпринимать дерзкую попытку расшифровать его на человеческом эсперанто.

Пространство между отражаемым и отражением станет безусловно чисто, никакие стены владыку Там больше не смогут удержать. Он обретает на миг качества дроида желания.

Дроид, сотворённый ковалем, вступил в пределы семейства Там, взошёл на верхнюю ступень трона. Пустой трон принял царственного, долгожданного владыку.

Косматый, черноволосый, одичавший, растрёпанный... Сияющий как солнце он уже сходил по ступеням. Топнул на нижней ступени, и раздался гонг...

Владыка Там ударил в гонг своей тронной сущности. Произнёс одно единственное слово. Приказ и вызов. Долгожданный, невозможный, неизбежный. На танцевальный гонг позвал своих дроидов.

Можно ли перевести это слово на человеческое эсперанто? На дроидское-то нельзя!

Сутулый леопард поклонился долгожданному владыке, наместник, чья служба закончена. Поклонившись же, распрямился. Леопардовая лента поперёк лба от тепла благодарственного поцелуя перекрутилась сама собой, она больше не корона.

Где ставленнику, нарушившему планы укрыться от гнева Августейшего гаера? Не в тёплом семействе. Оно в принципе очень открытое.

Гремящий, грохочущий копытами по бесплотности дроидской сферы, по небу, атласно-чёрный конь, Георг, стремительно нёс двух всадников в У-Гли... Не обогнав паяца. Но и напасть тому не удалось.

– О, Фавор... – сказал Гелиотроп, поняв всё разом. – Иди, иди, проходи. И ты, и ты, братишка... Мир, дружба, ведь так?

Порт явился откровенно просить заступничества. Августейший – заполучить его на составные части. Всяческие троны, злоупотреблявшие турнирными делами, одиночки, забияки, увлекавшиеся конструированием, сам Троп, наконец, забирали орбиты противников на общеполезные, устремлённые в будущее цели. Упорядочить семейство, метку заковыристую изобрести, тракт замостить, починить дроида желания... Августейший же, держа непокорную, несравненную силу королев желания в стальном кулаке, видел смысл в усилении самого лишь себя, как высшей ценности дроидской сферы!

Над непокорной головой ставленника в погоне гаер лязгал стальными зубами, слюнки текли, и тут – Айн... Со своим «почему не синим, почему не голубым» небом. С лёгкой досадой: «Почему я не вижу, что все видят?» Спасибо, конечно, за эксклюзив, господа-создатели, но хотелось бы и некоторых удобств тоже.

– Так тебе нужен антагонист-притяжение, – отмахнулся Августейший, глаз с Порта не сводя, – и не отдаляться от него. Он станет твоими глазами-дискрет, через миг-миг-миг...

Не думая, сболтнул. Подобный антагонист очень ослабляет, кто на такое пойдёт. Августейший был уверен, что случится худшее и Айн обретёт однажды антагониста с качествами взаимного отторжения, что сделает их в паре сильнейшими, чем Троп.

– Сковать весьма трудно, – уточнил Гелиотроп. – От начала если.

Порт, только что закончивший подобную работу, отнюдь не «от начала», на готовом материале, усмехнулся.

– Не с нуля? – отреагировал Гелиотроп на его усмешку. – Дракон получится.

Тут Уррс усмехнулся, а если дракон уже есть?

И спросил у Айна:

– Что значит стать твоим антагонистом?

– Знать всё. Быть везде.

– Это мне подходит!

Педантичный Гелиотроп вмешался и немного откорректировал чересчур смелое определение:

– Не так, Уррси... Знать, твоими глазами видеть будут люди, все бродяжки, все хозяева у рам, обитатели континента. Через тебя увидят, что по природе доступно им – голубое небо, солнце, чуть заслонённое, облака хранилища...

Так даже романтичней, а уроборосы большие романтики!

– И это мне походит! - воскликнул дракон, сплюнув искрой, на сей раз от восторга, заманчивые перспективы.

Но решил дело тот факт, что это подходило Августейшему! Превосходило самые оптимистические его мечты!

03.16

Для дроида откладывать какое-либо дело на потом, значит плюсовать умножать вес задачи на каждый временной промежуток. Дополнительно учитывая всё, что успеет измениться, составляя и непрерывно корректируя прогноз смещения азимутов заинтересованных лиц... Вроде, как пазлы складывать, кода они – живые амёбы, да и основание не стоит на месте.

Четыре трона загодя планировали встречи, будучи в четвёрке настолько согласованы и сильны, чтоб позволить себе пренебрежимо малое не учитывать. Перековку Уррса откладывать – и глупость, и риск.

Процесс этот длительный и уникальный, на словах долгий, на деле занял секунды – в подготовительной и завершающей, доли секунд – в основной фазе. А вот призадуматься пришлось...

Как бы сказать с точки зрения человеческих понятий... Если Айн и Уррс решились стать антагонистами непрерывного объединения, с функцией тотального по охвату, то есть распространяющегося на всех людей, зрения, им нужен зрачок... Два, понятное дело, на двоих два зрачка. Нужны азимуты поверхностного скольжения с минимальными трением и залипанием. Тоже дроиды. Если технические, то высокого порядка. Их ковать время займёт.

В первой расе определились легко, без спора. Айн, счётчик отсутствующего сохраняет холод, опирается на горячие цвета ночи, вот его динамика. Уррс делает ставку на тепло и ледяные, повсеместные цвета дневного света, вот его проницающая подвижность. Хорошо, один видит день, другой ночь, но – хрусталик? Как они будут фокусироваться?

В противном случае все полудроиды смогут видеть исключительно лишь голубое небо, но в нём ничего. Антагонисты тоже будут пропускать сквозь себя зримое навылет, Уррс ночью, Айн днём. Невелик в таком случае его выигрыш, для Уррса получается откровенный убыток.

Противоречие Августейший вслух подметил неожиданно поэтично для холодной, автономной машины:

– Без солнца за облаком, без луны ночной?

Он имел в виду зрачки, как дневное и ночное светила, как дроидов, пожертвующих частью орбит «становой», «хребтовой». Она будет уплотнена до состояния трона, после чего изъята. Через таким образом получившийся «обратный трон» полудроидская часть в человеке будет видеть, словно за облаком скрывшиеся «солнце и луну» или отражённые в океане. А для Уррса и Айна обратные троны станут «линзами», окнами фокусировки азимута зрения.

На хрусталики два автономных дроида нужны. Не средние, не заурядные, нужны дроиды широкого охвата внешних орбит, уровня дракона, поисковика...

Призадумались...

Дневную кандидатуру предложил Августейший, сухо, оглушительно щёлкнув пальцами:

– Амаль-Лун!

Оранжевый цвет очей дракона навёл на мысль.

Амаль уже пребывала в положении новой турнирной лошади Доминго, каковое обоих полностью устраивало! Отправлен был за ней Георг, ибо, копытом по улиточьему панцирю стуча, легче вызвать зверя, познавшего это место.

Раздача одеяний связала трёх дроидов накрепко... Ничто не проходит бесследно. Дроидская математика: плюсуется, исключительно плюсуются всё, что происходит, бытие и небытие.

Предусмотрительная, цепкая алчность Доминго вновь проявила себя! На огненно-рыжей, гарцующей кобылице он заявился верхом в У-Гли. Почтительный, сдержанный, готовый дать отпор.

– А чем это тебе помешает?! – в лоб, сходу спросил Августейший.

Доминго не мог знать, чем дырка в турнирной лошади ей и всаднику помешает, он не конструктор.

Разрешил вопрос добавлением обстоятельства:

– Хелиос, если очередная шутка гаера окажется... очередной шуткой, без объяснений, и по первому слову станет ли Георг мой?

Пламенная Амаль-Лун и чернейший, атласный Георг в конском обличье стояли бок о бок.

Георг покосился, умножая девственную голубизну белка чёрно-драконьего глаза, и торжественно кивнул. Амаль фыркнула: Доминго, ты меня не променяешь! Сражаться на бывшем дроиде желания сто раз круче!

Необщим дроидским, тихим ржанием, россыпью колокольного звона Амаль-Лун спросила Гелиотропа, в чём перспектива и в чём убыль? Тем же манером верховный конструктор ответил ей, что убыль в свободе, а прибыль в связи с первой расой, скорости и зрячести. Выгода в поверхностной, но постоянной связи с людьми...

Хорошо. Идёт.

Изначальный Белый Дракон отверг бы, для них воля - главное, независимых навсегда, но королеве желаний, пленнице закрытого семейства к ограничениям не привыкать.

Порешили на том, что зрачок ночи может быть добавлен после. Это лучше, чем откладывать ковку.

Где ковать? В У-Гли тесновато. Стократный Лал капризен, ему всё – нечистота, включая контур-азимуты, дроидов он вначале обнулит, кому это надо?

Амаль щурилась, вспоминала, как её сделали... Гелиотроп думал о том же.

Требуется море огня... Можно попросить Тропоса огласить призыв к белкам, проще простого, ан, некрасивый это жест. Пустяк, не имеющий отношения к делу, и, в то же время, самое прямое отношение имеющий: нельзя начинать доброе дело, крупное новшество с угроз и приказав. Некрасиво даже в форме вопроса: не будете ли вы так любезны... Тон не тот.

Однако же Троп, не вступая в пререкания, сорвался, бросив в дверях:

– Позову. Не я. А вы не подглядывайте и не подслушивайте!..

Замечательно.

Паяц хлопнул растрёпанными, серыми крыльями, рассыпавшись в острые белые огоньки. Подслушивать отправился и подглядывать.

Пожалел гаер, что отправился, как и все хитрецы на определённом этапе, перехитрил самого себя.

Значимый момент он всё равно пропустил: откуда взялась птичка...

Важно ли? Августейший счёл её за прихоть Тропа, личную метку, выполненную в виде соловья с голубым пятном на горле, точная копия незабвенной Фавор.

С тоской, – ни приблизится, ни оторваться, – августейший паяц наблюдал, как над верхними лепестками розы ветров кружит она. Исчезает в обманке, появляясь за трелью вослед, в арках грандиозного храма Фортуны скрывается, вылетает с другой стороны... Ныряет под Пух Рассеяния, в сферу людей спускается и поёт, поёт... Соловьиными трелями зовёт каждого встреченного дракона к вершине Синих Скал.

«Облик – точная копия Фавор... Голос – Фавор...»

Троп давно вернулся в У-Гли.

Страж скрипнул зубами, копытом топнул по небу и отправился туда же, ухмылке троповой навстречу: получил? А нечего нос совать.

Потрясающая картина предстала им, прибывшим к званому собранию.

Над беспредельностью океана, над вылинявшей до белизны вершиной Синих Скал вращенье Юлы кружила многотысячная стая Белых Драконов, как стая альбатросов.

Если б знали они, если б стальной, дискретный Страж мог предположить, как стучал, как переворачивался сердечник в Тропе, как в горло ему ударял, едва сдерживаемым волнением... Но такой случай упускать нельзя! Такой случай больше не представится! Все на старте, она – тоже. Фортуна может выйти, оставшись незамеченной, обретя свободу появляться и скрываться, по крайней мере, на первое время. Будет им «тихий» второй зрачок.

Приготовились. Расположение таково...

Белые Драконы образовали идеально равный круг, вращающийся по часовой стрелке. С каждым Гелиотроп поздоровался, каждого поблагодарил. Круг извергал пламя.

Внутри него на востоке, откуда приближалась ночь, сидел Айн на воздухе. На западе, куда уходит день, Уррс свернулся кольцом, снова уроборос – хвост в зубах. Между ними Гелиотропом натянуты нити припоя, разрываемые и распределяемые пламенем.

Остальные дроиды пребывали снаружи. Амаль – за Уррсом.

Гелиотропу работы нет, он наблюдал и думал про то, как любит Белых Драконов.

Кружение Белых Драконов должно было продолжаться до решающей минуты, назначенной природой, до заката, который оборвёт оставшиеся нити припоя, так чтоб осталось взаимное притяжение дроидов.

Облачное небо, стремительно темнея, заиграло многими оттенками... На горизонте гористые кряжи облаков ещё удерживали свет, когда... – раз!.. – хлоп!.. Айн и Уррс взлетели и разбились друг о друга, превратившись в частое мерцание дискрет. Осталось их развести. Грубая работа, простая.

Клещами Августейший Стаж схватил часть мерцания дискрет, лишь ему видимую, и без почтения швырнул на запад.

Лучом ярче драконьего пламени Уррс растянулся и канул в зрачке Амаль...

Айн проявился на месте, с нежной, несвойственной ему улыбкой удивления и довольства, с прикрытыми глазами. Увеличился до размеров неба, одновременно приобретая прозрачность... Окончательно приобрёл и канул вниз, сейчас его время.

Амаль последовательными кувырками свернулась в собственный зрачок, достигший запредельной яркости, и пропала в нём. Сейчас не Уррса время, он может быть свободен. Она же проявилась обратно пламенным скакуном.

Удачно прошло. Без накладок.

Белые Драконы не фыркали и не баловались. Гелиотроп поблагодарил их вновь и сказал:

– Завтра будет на этой дольке небывалый день, крылатые, щедрые, нетерпеливые ящерицы! Отныне Уррс – небо дня, Айн – небо ночи. Я уверен, что вы уже навострились покувыркаться в нём, счастливо, да поёт Фавор!

Смущённые его вежливостью и серьёзностью осуществлённого, драконы ушли через необщую форму.

Ушли Хелиос и Троп...

Ускакали рядом Доминго на пламенной Амаль-Лун и Порт на атласном как ночь Георге. Объятия цвета индиго ждали одного, благодарный, благословенный свет долгожданного владыки ждал второго, и трудно сказать, кто был счастливей в эту ночь...

Августейший остался.

Четырёхногий силуэт сухопарого мужчины в рабочем фартуке на вершине Синих Скал запрокинул голову к пику всех сфер, к горе Фортуны. Ему чудилась далёкая песня Фавор. Чудилась... Приближалась...

Плотные тучи разошлись немного. Облачные миры начали отступать, так чтоб перед всадником облачный представал лишь один в поле зрения. Облака хранилища – смотря по погоде.

Вместо глухой, пасмурной ночи простёрлась глянцевая, шёлковая тьма с точками звёзд, видно созвездие Кушака на ребристом зеркале океана... Августейший человеческими глазами вглядывался в океан. Облачка обведены каймой света...

Из-за одного выплыло отражение невыносимо прекрасного лика Шамаш, лунного лика. Августейший глядел на неё, внимая соловьиной песне, четыре руки на груди скрестив, гадая: «А не с живым ли артефактом метка совмещена?» Не ловил, опасаясь испортить, на будущее оставил.

В лунном блике тайная и явная, притягательная, тревожащая, свойства дроида желания проявляя сполна, улыбалась Фортуна – зрачок счётчика Айн... Дроид желания – зрачок дроида, способного небытие в руку взять, на ладони взвесить...

«Целая ночь, – думала королева желания, – ещё какие-то пара тысячелетий разлуки, стальной шут, бесподобный владыка, и вечность будет принадлежать нам».

Фавор заметила хозяйку, чирикнула как воробей и прервала песню, устремившись на знакомое плечо. Луна скрылась за облаком.

Страж наблюдал океан, но видел лишь редкие, широко разбросанные блики.

03.17

Гранд Падре, на йоту не изменившийся в интерьере, был торжественен и перенапряжён.

На подлёте к нему, едва замаячил на горизонте, хоть снизу, хоть сверху ли, с боков подлетай, мобильные крепости тяжело вооружённых латников равномерно распределены. Зловещие, графитово-чёрные.

Внутри, вдоль стен – по паре от каждого клана.

Для Отто они представляли собой декорацию, панели стенные. Он зашёл и Пажа не увидел. Пажа не было...

Взглянул на календарь печатей. «Дроидский свет нерушимый, да тут одни мои мечи!.. А приятелей-то с Арбы затворники повышибали».

Восковые оттиски вертикально поставленного меча разбавили иероглифы марбл-ассов Отто неведомых, они – затворники миров. Выделяется отпечаток косы, знак Чумы.

Отто рассчитывал из игры выйти пораньше. Против знакомого зайти в партию и невзначай уступить. Но в заключительный день вызовы шли поочерёдно. То есть, он должен сыграть в поддавки с кем-то из... – «раз, два, три...» – трёх затворников, чтобы освободится. Как знать, что за люди, эти затворники?.. Насколько наблюдательны, насколько обидчивы? С уверенностью можно сказать, что ассы, раз дошли до конца.

На эту игру обычно шли до конца. Что флакон пуст, и что он рискует попасть под стальной гнев клинчей, ни один из игроков не знал.

Среди значимых для Отто зрителей обнаружены были Айва, Халиль. Анис:

– Привет марбл-ассу от баев Цокки-Цокки!

Обращало на себя внимание непривычно большое число изящных горлиц и голубей. Легконогие. Грациозные. Полудроидам за исключением голубей бегать негде, разве, проводником по лабиринтам Южного.

Почтальоны – не игроки. Кто-то привёл... Для виду раздавали соломки. Передавали записки уже не совсем для виду, латникам неохота вслух разговаривать. Случай представился – увидеть и запомнить элиту шпионивших на клинчей посыльных. Видимо, большую выгоду нашли в том, чтоб засветить своих шпионов, но и им показать врагов. Рассчитывали, что выйдут массированным штурмом на источник Ойл?

Отто сосредоточился на противниках, ожидавших его.

Затворники миров, как они есть, спутать невозможно. Лица неподвижностью спорили с масками латников. Глаза проницательные. Суеты ни в чём.

Могло так случиться, что и эсперанто не владеют. Сколько тысячелетий провели в созерцании? А сколько из них провели над игровым полем с шариками в руке? Таким легко проиграть. Но легко ли нарочно?

Три пары глаз, отнюдь не буравивших, без вызова, без насмешки прочитали Отто, как резюме, смутив до крайности. Отто доводилось выигрывать за других, но не поддаваться за себя. В случае с приятелем, подмигнул и всё, тебя поняли, это не мерзость продажной партии.

Краска бросилась Отто в лицо. Не рассчитывал на такую реакцию. Стыд и ступор. «Проиграю честно. Паж придёт, подумает, что издеваюсь над ним... А если мои кукушата и выбьют их канареек, Чуме уступлю, тут у меня рука поднимется. А он изменился...» Шаманиец сдержанно кивнул ему, понимающе и утвердительно. Вот и отлично.

Затем Чума махнул какому-то голубю... Он обещал. Он боялся, что после игры выполнить обещание станет невозможно. И так плохо, и этак, но он обещал.

Голубь миновал великанов не без труда, проскальзывая, протискиваясь, и возник напротив Отто.

Рефлекторным, излишним в данном случае, жестом коснулся шарика сердоликовой серьги: не мои слова, не моя вина. Произнёс имя Пажа и протянул сложенную записку. «Напоминает, чтоб я проиграть не забыл? А прилететь самолично грозился...»

Отто раскрыл пустой лист. И пустым взглядом уставился в него. Прощание.

Паж написал бы, да он не видел уже ничего перед глазами кроме вспышек. Времени надиктовать не имел, язык заплетался. Успел Чуму попросить и всё.

Отто поднял глаза. «Это оно?..» Он не получал прежде белых писем прощания.

Буро стоял на пороге. И качал лысой головой, и кивал: да, всё плохо, да всё именно так. Паж оставил самому Буро заклинание проследить у Гранд Падре за марбл-ассом, не отпускать его. Чтоб не начудил.

Осуществимость таких просьб обратно пропорциональна их неизбежности. Дроиды трёх рас с Чудовищами Великого Моря вместе не удержат человека от безумия. Однако, сильно удивив, прямо-таки насторожив Буро, Отто воспринял письмо с поразительным мужеством.

Выслушал и сказал:

– Нет, невозможно, чтоб всё было так плохо.

Буро поморщился. В жизни лишку раз он сталкивался с тем, что ещё как возможно...

Кто же ещё, кто есть из общих знакомых? Чума.

– Чума, Паж...

– Паж поручил мне это, голубя поручил. Пустым письмом не лгут и не шутят. Свидетельствую, если требуется, на человека Паж в тот момент был мало похож. На лампу похож, горел светлячковым неоном... Докстри сказал: над жерновами... Так что и лампой ты его больше не встретишь. Позволь сказать, что я сожалею. Мы разделяем горечь с тобой. Док-шамаш он был мне и всему лунному кругу.

«Что за бред? – подумал Отто. – Мы несколько часов назад расстались».

– Я не верю.

Реакции не последовало.

Ну, вот и пропала для марбл-асса причина краснеть, играя на безобманном поле в поддавки... Пажу он был должен, Пажу клялся, а больше никому ничего не должен. Белый листок в дрожащей руке – хороший, отменный предлог проиграть первую же партию.

Отто вспомнил Пачули, как советы раздавал ему свысока: отвернись, отойди в сторону! Погуляй, полетай. На готовенькое вернёшься...

Для друга Арба стояла на кону, заведение – мечта всей жизни. Для Отто на кону не стояло ничего.

Напротив Отто лежало безобманное поле и знало всё про него. Насквозь его видело. Отто мерещилось голубое, прозрачное утреннее небо над полем...

Как и всякий подлинный мастер, он был един со своими инструментами. Неразделим на пике формы. Стоя на меже, он был шариком марблс – птенцом слётком, приземлившимся, устремлённым к первому самостоятельному взлёту. Он был кукушатами, лежащими в руке. Поле уходило за горизонт. Поперечная межа ощущалась животом, всем организмом, преисполненным лёгкости и твёрдости. Лёгкий, нацеленный.

«От всего сердца проигрыш я обещал только Пажу...» Листок дрожал в руке. Листок, которому он не верил, как невозможно поверить в собственную смерть.

В далёкой дали, на той стороне безобманного поля, схожие как три одинаковых деревца, стояли его основные соперники. Чума беспокойно рыскал вокруг, тревожащимся зверем. Застывал солиголкой на побережье. Соляным телёнком откатывался дальше торкаться в игровое поле через плечи зрителей, как в карты подглядывают. Будто там есть, что скрытое, на тихом, ждущем поле, не порождающем обмана, не поддающемся на уловки.

Из этих четырёх Отто потенциально предавал каждого своим проигрышем. С Чумой хоть уговор есть и надежда, Отто видел, какие серьёзные люди полагались на этого шаманийца... Но о пустом флаконе не знает и он... «Просто отвернись. Отойди. Позволь дрогнуть непритворно дрожащей руке...» Нет.

Полночи ждали, как боя условных часов. С рынка Гранд, но не через раму, от самого безобманного поля, как землетрясение, донесётся перекатывающийся гул: от низкого к высокому вою, от воя к грохочущей тяжести. Звук останавливающейся центрифуги модулятора, работавшего год без перерыва. Знак, что полностью готовы марблс, что лежат, «остывают», ждут рук, которым достанутся, чью судьбу решат.

Отто заметил, как публика, голуби, да и Чума заинтересованно поглядывают в его сторону, однако, поверх его. И чего там?

Клинч его мечты, вот кто там. Над телёнком возвышался бастионом его предполагаемый соперник, выбранный той стороной. Жулан.

Комедия. Нашёл когда и о чём сожалеть... Комедия в готических, жестяных декорациях.

Отто был разочарован! Озирая, к примеру, их столпотворение под Шафранным Парасолем, в глубине души он присматривал себе противника из других кланов! Рогача хотел... Увешанного милитаристскими штучками, в перчатках с голову величиной... Жуланы не столь эффектны.

Однако люди на противоположной стороне считали иначе. Двое из трёх затворников, слова не говоря, развернулись, стёрли свои оттиски с календаря печатей и смешались с толпой зрителей. Упс, без тени стыда!.. Трусы. Могли б хоть слинять с рынка. Нет, зачем же, интересно ведь досмотреть...

Чума занял место рядом с оставшимся затворником. Позы этих людей, чуждых невыразимо, совпали полностью! Руки скрещены на груди, одна подбородок держит.

Отто хмыкнул, чего они? Не всё ли равно, какой клинч. Подмигнул Айве: смешные какие, бледненькие стали. И она усмехнулась, обходящая по уговору зал, благоухающая духами с легчайшим оттенком ойл.

Биг-Фазан поглядывал на наручные «часы», на смоделированный им кусочек лат. Что-то смущало его...

В дверях появилась Мема.

Взмахнула невинным гоночным флажком поддержки...

Восьмигранное табло «часов» Карата, отчётливо сказало: «Хм...» Стегануло его электричеством и сдохло в матовый графитовый цвет. Карат хохотнул, обругав себя: «Техно-наив, дальше Пароля меня пропускать не следовало!» Что воздействие на их латы имеется, клинчей он осведомил.

Жуланы отмахнулись, играем всё равно.

Айва – грациозная красавица, походившая на чью-то голубку, избежала разоблачения. Тот факт, что их взаимные с Мемой перемещения плетут сеть сверхлёгкого ойл, разбалансирующего ойл в наиболее тонких сочленениях, а именно, в перчатках, осталось неразгаданным.

Но жуланы чутки. О, как чутки существа, оградившие себя крепостными стенами во всех смыслах! Безумны, но восприимчивы...

Перчатки жулан снял... Своего захода не дожидаясь.

Чума стал бледен, как до кардинала.

Отто и затворник миров остались безразличны. Один несведущий, другой игнорировавший техническую часть заговора. Гуманитарий Отто, во-первых, в механике не понимал чуть меньше, чем ни черта, а во-вторых, подсознательно не верил в превосходство техники над искусством и везением.

Протяжный вой останавливающегося волчка с нижнего Рынка Гранд сменился рокотом, звенящей тишиной и тем возвестил начало.

Слуга-хозяин Рынка Гранд возник на пороге Рынка Падре с подносом, закрытым ажурной тканью, непрозрачной от множества слоёв. Каждый слой – из сотен микроскопических. Чем больше, тем надёжней совершенные марблс защищены от внешних воздействий.

Поднос забрал слуга-хозяин Рынка Падре. С ним рядом принесший – коротышка, этот – жердина. Цокает, как чёрт знает что... В шароварах и лохматой куртке, ленты, мех, нити. Руки в перчатках до локтя, словно дамские бальные натянул. Его костюм служил уменьшению воздействий.

Ближний ряд, скрипнув, отшагнул от поля. Ровная дорожка образовалась от безобманного поля до слуги-хозяина Рынка Падре, застывшего с подносом в руках. Хотя ему у входа стоять на протяжении ещё двух партий, застывшему с подносом у входа.

Чума на поднос покосился как приговорённый на топор.

Отто вновь остался безразличен.

Он и затворник миров положили перед собой на края безобманного поля обычные высококлассные марблс.

Желающие могли разглядеть шарики с любыми приборами в руках, удостовериться, что стекло.

Публика неспешно обогнула поле. Отчасти свидетельская проверка, больше – приветственный ритуал. Мимо Отто проходя, шептали ему слова поддержки, по плечу хлопали.

Жулан остановился в первом ряду у линии межи, упёршись взглядом в неё, широко расставив ноги, словно драться пришёл, а не играть. Плоская маска. Горизонтальная линия оскаленных клыков, чёрная горизонтальная – по прорезям глаз. Перчатки на поясном ремне, кисти рук, – собственно, лишь пальцы из-под манжет видны – мертвенно белые...

Смешной, молодой телёнок, марбл-асс, вздохнул на этого жулана: скучный, мрачный, не такого клинча хотел!

Проходя в веренице людей, Чума обменялся с Отто несколькими фразами. Ради чести шаманийца. Ради памяти док-шамаш посвятил Отто в курс происходящего.

– Наш план провалился. Не вздумай сдурить, проиграй ему сразу. Чем раньше, улетишь, тем лучше. На сей раз с них станется устроить тут потасовку. Если жулан проиграет, то нет, но выиграет – они станут драться. Попомни мои слова, вся эта шушера трусливая прилетела ради последних отборочных партий, на финал не останется.

Как он оказался прав!

Когда они брызгались, разводили, тратили, запах ойл казался совсем другим...

Как бутон не похож на цветущее поле, далёкий раскат грома – на буйство грозы. Как мятный запах в колбе, выставленный на продажу Арома-Лато, вовсе не похож на сладкую мяту высокого неба...

Бывает, позовёшь дракона, а он благоухает так, что сомнений не остаётся, в предыдущее мгновение ещё резвился на верхних лепестках человеческой сферы, где мята слаще сахара и свежей, чем Великое Море самой холодной, ветреной порой между двумя сезонами.

Так и от клинчей, заполонивших зал, ойл доспехов распространил невероятную атмосферу, напоминавшую аромат во флаконе весьма отдалённо. От их ойл – холод в животе. Разноклановые, непроницаемые. Спрессованная лепёшка из «не лущёного зерна», перчёного, кислого лакомства, взрывающегося на языке. Что-то в высшей степени цельное и до крайности ненадёжное, готовое взорваться при любом неверном движении сокрушительно и бесповоротно.

Тишина. Разговоры исключены. Биг-Фазан оказался в первом ряду. Он утрачивал на фоне латных приставку «биг»... Просто Фазан-Карат.

Размышлял этот технарь о подозрении, некой гипотезе, настигшей его, не успевшей оформиться вполне. Размышлял о направлении, куда ему следует двигаться в своих оружейных разработках.

«Зашкаливающее число клинчей... Встреча у Гранд Падре не банальное соревнование за единичный, лакомый ресурс. Смысл «целого флакона ойл» не в количестве капель, а в их единстве...»

Как ему прежде в голову не пришло! Флакон должен быть распределён между клинчами какого-то клана, он предназначался самому клану, его неведомому технарю. Ради какого-то технологического скачка им нужен значительный объём ойл одномоментно. В нормальной жидкой фракции.

Тряпки, пропитанные ойл, оставшиеся от протирки модуляторов, годящиеся протирать латы на тысячелетия вперёд, для их целей явно не подходят.

На клинчей Отто не смотрел, а то и впрямь рука дрогнет! Не фантазировал о ближайшем будущем, выходе в финал и поражении.

«Да, будь, что будет! Обо мне сложат песню, наверное... Ха-ха!.. Или наоборот, будут молчать! Здесь – точно, здесь моё имя слишком гулко прыгает между стен! Я стану майной безобманного поля... Стану паузами в клацанье шариков, когда испрашивают у предшественников удачи. Паузами майн-вайолет, голосом тишины...» Жалко себя... Чуть не прослезился! Рассмеялся.

Он зачем эти глупости думал? Чтоб про белый листок не думать. Хорошо бы под клинчевой удавкой оказаться раньше, чем останется наедине с пустым письмом, перечтёт во второй раз, и убедится, что в первый прочёл правильно.

Лицо его противника, затворника, невыразительное как маска, но и прозрачное, как маска неба, внушило Отто твёрдую решимость честно идти до конца.

«Удивительный, непостижимый затворник Собственного Мира, через четверть часа ты будешь немного огорчён. Но до следующего дня, как бы ни был твой мир далёк, а Белый Дракон игрив, ты окажешься уже за рамой. Обещаю. Не промахнусь».

Одержимые люди, случается, не в состоянии разжать хватку своей концентрации, как хватку руки. Помнят её во сне, помнят наяву.

К примеру, Лайм, говорил со смехом, что Рынок Мелоди предстаёт симфонией тех-то и тех-то запахов. Не ради шлейфов от духов танцовщиц! Лимонные шары, искристые светильники периметра для Лайма пахнут его прозвищем. Светильники-медузы – тающей карамелью, в которой переложили сливочный тон, который топит медузы, заставляет опускаться к земле.

Отто со смехом рассказывал, что когда решал, для начала в уме, выпавшую бочонками лото, комбинацию ароматов, то заснул и начал видеть запахи в форме сталкивающихся марблс. А шарики-то стеклянные! Они отталкивались! Не хотели смешиваться запахи в его утомительном сне! Весь Шафранный Парасоль понимающе рассмеялся, знакомо!

На безобманном поле перед заходом в партию ожидаемые броски представились Отто стилусом. А шарики марблс – белыми чернилами. Слова, швыряемые как стеклянные шарики, белые на белое.

Случается, но редко, что удаётся тайное передать пустым письмом. Стилус особый... Тогда оно не белое, не прощальное письмо! Не последнее из пяти прощаний.

«Может я ему просто дико надоел! Страшно помешал. Наскучил. Да ещё и рука эта отрезанная... Нормальный человек спрятался бы за рамой, пока не отросла, переждал бы, глаза не мозолил! А я... Надоел, опротивел. Но это – временно. Это же не навсегда? Надоел и всего-то. Положит надежда случаю руки на плечи...»

Марблс по безобманному полю скачут к меже. И замирают возле.

Напротив Отто стоял весьма опытный игрок.

При подобных партиях столкновение шариков вообще не обязательно. Довольно своих птенцов выстроить на меже, рассчитывая, что сопернику это не удаться. Или удастся с чуть меньшей точностью, на миллиметр, на микрон. Но если выбить его канарейку своим кукушонком, то, конечно, шансы возрастают.

Их птенцы попарно «делали поцелуйчики». То есть, столкнувшись, откатывались без преимущества.

Чума ухмыльнулся, здорово напоминает стрижиные «чмоки фифы» в пустоту. Даже скорей... – между двумя стрижами, шея к шее, взаимный суицид.

Осталась пара на двоих. Отто пора проигрывать.

Чума медленно перешёл в сторону Отто, намекая: «Лажай, он мой. Я видел его игру, справлюсь...»

Отто бросил кукушонка с подскоком. Канарейка соперника отлетела прочь, а пёстрый шарик Отто попрыгал и остановился практически на меже. С его стороны. Брависсимо! Чисто прямо-таки идеально.

«Зачем?! Круть свою показать?! Нашёл время». Чума и Карат переглянулись. Всё идёт не так.

А Отто очутился внутри грозы, пронизанного Ойл неба. Стоял и слушал, как громыхают аплодисменты нескольких сотен перчаток из камня-стали. В его честь.

Обошли с затворником поле и пожали друг другу руки. Затем – с Чумой.

Без слов обнялись с Пачули. «Как ты меня терпел с моими советами, друг, арома-марблс-бай? Как все вы меня терпите? Забудь всю фигню, что я нёс, запомни меня таким и здесь... Эх, почему ты такого простого слова мне не сказал... – что дороже выгоды, умней компромисса, шикарней Арбы... – возможно, не кривить душой?»

03.18

Обыденность крутых поворотов. Никаких сильных внутренних терзаний, никаких театральных жестов.

Тщательно изображавший особо среди чистых хозяев Арома-Лато напускной цинизм, Отто не рисовался на безобманном поле и доли секунды. Когда подошёл к Чуме и тихо признался, что флакон пуст... «Пуст, такие дела...» Настолько просто и обыденно это прозвучало, что хищник решил: послышалось. Тряхнул головой, рассыпая ещё шире пряди дыбом, дугами стоящих волос. «Ущипните меня...»

– Что? – наклонился он к Отто, к самому уху.

А Отто и голоса особо не понижал... Он же не врать решил, а признаваться. Но потусторонний, потрясённый шёпот Чумы заставил лишь сдержанно кивнуть: именно, пуст.

Чума аккуратно отфланировал к Карату... Всё не по задуманному идёт, вообще всё.

Комодо, гуляющий охотник Южного Рынка, Карат Биг-Фазан умел контролировать лицо... К счастью. Но, не будучи шаманийцем, он не мог дать Чуме требуемого – совета. Тот находился в положении между внезапной переменой обстоятельств с одной стороны и неизменяемостью их с другой, принципиальной: игра шла не за флакон с их стороны, за жизнь и свободу другого шаманийца.

Мема, по каменному лицу Карата прочитав больше других, неуловимо быстро очутилась рядом. Она – шаманийка уважаемая в лунном кругу.

– Я не трус, – сказал неопределённо, а сам подумал о другой галло...

О Женщине в Красном, вернувшей его к жизни, обещавшей забрать эту жизнь, что ещё соблазнительней... О невероятной галло Великого Моря. Вспомнил разом голубятню свою, голубок... О начавшей налаживаться жизни задумался, возможности ещё десять или сто раз пасть в стрижиное «фьюить!..», оборачивая в виртуозном столкновении резаком крыла чьё-то горло, беспрепятственно, до содрогания сладко... Скорость, власть, вольная, мнимая, стрижиная жизнь в каштанах... Алое зарево в Великом Море...

– Наши примочки не действуют, – сказала Мема. – Какой ты игрок сам по себе? Только это сейчас важно.

– Мы вровень.

Мема дёрнула худым, рябым плечом:

– Раз так, не о чем гадать. Два шаманийца вдвое больше, чем один. Пусть рискует чужой.

Чума выдохнул. Мема – авторитет.

Красные, лакированные когти в замок за спиной сцепив, громко и отчётливо, не без труда Чума объявил со своего игрового места:

– Я – пас.

После чего и случилось предсказанное им.

Та часть публики, что надеялась смыться до решающей партии, или, по крайней мере, до окончанья её, зашевелилась с комичной, не украшающей беглецов живостью. Спустя пару минут Гранд Падре имел в своих стенах лишь плотные ряды клинчей, Биг-Буро, прислонившегося к стене, имевшего обзор за счёт выдающегося роста. Словно по высоте и отбирала оставшихся судьба, даже слугу-хозяина Рынка Гранд.

Маленький перед ними Отто. Однорукий, одинокий, за рукавом к поясу притянутым – белое письмо прощания. Отто переложил его за пазуху, к сердцу, а руку просунул в рукав, и стало видно, что регенерация далека до завершения. Что он играл одной левой, не рисуясь, а поневоле, многие клинчи заметили лишь теперь, судя по глухому ропоту.

Жулан предупредительно протянул Отто левую руку. После рукопожатия слуга-хозяин торжественно пронёс безобманные марблс от двери сквозь асфальтово-серые ряды доспехов, скалящихся масок. Игроки вяли птенцов с подноса и разошлись.

Дальнейшее будет непонятно без объяснения некоторых базовых правил игры.

«Партия на стеночку» – выбивание чужих от стены и выстраивание своих птенцов как можно ближе к ней – простейший вариант. Очерёдность бросков соблюдается, если нет полного, точного выстраивания на «меже». Кто поставил туда первого птенца, получает право бросать второго и так далее. Есть и ещё исключительные, победные построения, столь редкие, столь маловероятные, что о них чего и говорить. «Меч», например.

Жулан предоставил право заходящего в партию броска Отто, как повелось издавна.

Отто не был успешен. Помешал ему не страх за своё ближайшее будущее. Помешало другое непредвиденное волнение... Его пальцы думали, что уникальное стекло держат, круче набора цып, которых не приручил, разочка которыми не сыграл.

Нетвёрдо он держал птенцов Гранд Падре, неуверенно. Первый же брошенный, проскакав по звонкому полю, остановился от межи на расстоянии собственного диаметра. Провальный для марбл-асса результат. Против клинчей – фатальный.

После его промаха интерес как бы сразу пропал, не успев разгореться... Безмолвная чёрнолатная публика наблюдала, как жулан выстраивает своих птенцов точно по меже... Точно... Ровнёхонько... «Секрет раскрыт, – подумал Отто. – Не в перчатках их искусство...»

Биг-Буро внимал стеклянному стуку марблс, прикрыв тяжёлые веки, и пытался соотнести силу Морского Чудовища с силой этой армады. Не идиот, что такое численный перевес понимает и начинающий борец, демон моря подавно.

Жулан не ошибся ни разу. Ряд его птенцов смотрел на Отто с межи, плотный, идеальный. Следующие броски Отто – простая формальность. Даже если ровно поставит – рядом с уже брошенным его птенцом от межи далеко. Зал беззвучен. Ждут.

Произошло следующее.

Отто забыл про свою руку. Правую, отрезанную. Ну, забыл. Не до руки сейчас. Он хотел перебросить шарики, как привык, в правую руку а с неё – отбивкой на поле, шик такой, позёрский приём не для финала, а для захода в совсем друге партии, но терять ему нечего.

И уронил...

Сквозь светящиеся подушечки отсутствующих пальцев...

Хотел поймать, да той же, правой рукой, дурашка...

У Буро сжалось сердце. Сначала Паж, потом телёнок этот. Его же, Буро вина.

Несуществующие пальцы, пропуская стеклянные шарики сквозь себя, струйкой их отклонили: прыг-прыг-прыг... – друг через дружку. Куда? Куда целился – на межу.

Ровно-ровно в ряд остановились птенцы, в «меч», а вернее – в «единый взмах меча».

Практически не воплощаемая, в марбл-легендах упоминаемая комбинация. От себя кидая, как выстроить линию за один бросок?.. Но уж если она встала, куда ни нацелена, на «межу» или полностью собранное соперником «гнездо», она как мечом протыкает его!

Последний кукушонок толкнул всех, вплоть до первого, неудачно брошенного. Тот цокнул, вытолкнул канарейку жулана и откатился к своим. «Меч» Отто остановился...

Чистая победа...

Отто глянул, как в пропасть, глазам не веря, и пошатнулся, закружилась голова.

Не чуя ног под собой, он подошёл к календарю печатей, своим оттиском перекрыть вызов жуланов. Вертикально стоящий меч Отто – между жуланьих крыльев... Латники проиграли.

Никогда ещё Гранд Падре не гремел такой бурей аплодисментов.

Клинч в маске без рисунка клыков отделился и встал у рамы. Его выиграли. Шаман свободен.

При завершающем дружеском рукопожатии расчётливый технарь, жулан спросил его:

– Кто придумал ради победы отрезать руку? Ты сам? Нам пригодился бы такой боец.

Низкий, аж рычащий голос, вблизи чуть не сносит, как ветер на скалах.

Отто покачал головой.

– Кажется, мне вы не поверите, но это случайность. Совпадение...

Клинч хмыкнул и не стал настаивать:

– Не суть... Марбл-асс, давай теперь поторгуемся. Нам нужен этот флакон. Он был твоим? Он вернулся к тебе? Вешний человек, прояви благоразумие и назови свою цену.

«Интересно было б увидеть твоё лицо, – подумал Отто. – За флакон поднял бы ты маску?»

Промолчал. Усмехнулся...

Освежающий душ он устроил клинчам, запомнившийся надолго.

Отто подпрыгнул, срывая флакон вместе с подвеской, открыл... И перевернул горлышком вниз!

– Как, – спросил, – это против правил?..

Огромную драку предотвратил телёнок на безобманном поле. А какие ещё последствия, про то Фортуна знает...

Клинчи дерзость и честность уважают, чувством юмора не обделены. К тому же, будь они хоть сто тысяч раз латники, мании нескончаемой войны, хаос многотысячного сражения прельстит далеко не каждого.

Третий раз достался Отто шквал их аплодисментов, рёв, хохот, улюлюканье, свист сотен голосов, пролившийся, раскатившийся за раму, охвативший небо...

Промахнулась боязливая публика, напрасно поспешила уйти. Впрочем, так и должно быть, легендарную сцену в награду получили те, кто её достоин.

Некоторую ценность представлявший флакон достался проигравшему клинчу в подарок.

– Прощай, марбл-асс, – сказал он. – А то приходи на следующий год, выдумаем новые ставки. Ради тебя... Ты нам пригодишься!

– Польщён! Но вряд ли, – отозвался усталый Отто. – Да и что значит, приходи? Вы такие надменные. Вы-то приходите, кто хотите, а у нас кого Гранд Падре пригласит. Заслужить надо.

– Ну, отчего же ему снова тебя не пригласить? – лестно возразил жулан и добавил. – Положит надежда случаю руки на плечи.

03.19

«Або Аут Аволь!..»

Под хищный клюв и бычий лоб, под узкие орлиные глаза, глядящие в упор, Паж нырнул в золотое сквозь перламутровое.

«Або Аволь!..»

Сквозь амальгаму морского подбрюшья нырнул.

«Аволь!..»

В сердечник драконий.

Наиболее защищённая грань в дроидской сфере – пересечена.

Сгруппировался в падении. Очнулся в мягком снегу.

Снегопад был част до непроглядности. Хлопья, хлопья...

С минуту Паж ещё озарял зимний пейзаж светлячковым неоново-синим светом, но снежинки быстро погасили его, падая и впитываясь без ошибки.

Регенерацию бесцеремонно наблюдал снежный зубр – нереально мощный и плечистый юноша. Руки в боки, снег задерживался на светлых волосках тела, даже, пожалуй, шерсти. Юбка из перьев. Орлиных? Каждое похоже на меч, юбка из мечей...

– Удивление-синь-Фавор! – крикнул юноша кому-то в снегопад. – Осталась последняя ступень! Вектор нашего тракта идёт до закрытых лепестков.

От его голоса вибрировала и качалась вся степь, всё небо над степью, снегопад взвихрялся беспорядочно, Огненный Круг сбивался в груди.

Снег заскрипел в ритме быстрых шагов. Танцующей походкой издалека приближалась фигурка под вуалями, обгоняющая их, затмеваемая ими. Она споткнулась о сброшенные, занесённые снегом резаки, на необщем дроидском заковыристо выругалась, интонации - как фальшивый звук треснутых колокольчиков, и воскликнула на необщем дроидском:

– Топ-извётрыш, какую пакость припёр!

Колокольчики Туманных Морей в её голосе посвежели и разбились смехом.

Паж не видел и не слышал. Взметая снег...

...на него вылетел крепкий как табуретка, кубический пёс!

Низкий, криволапый английский бульдог! Башка – будка! Сам – с тумбочку! Дружелюбный!..

Шерстью покрыта лишь холка, блестит как сахарная. В высшей степени живой и активный пёс образован сочленениями кибер-механики, называемыми «шатуны», вроде пружин на шарнирах, очень тугие. Едва поднявшийся, Паж рухнул обратно. Натиск пёсьего прыжка его, откровение сбили его с ног: лай не оставлял сомнений, что именно в этом собачьем облике и обитал их шаманийский ужас...

– Тузик, – повторял Паж, отмахиваясь и ловя, – Тузик хороший, хорошая собака.

Упустил, бежать по снегу не получалось. Светлячкового сияния нет, но и сил нет. Тихим свистом Паж подозвал застеснявшегося пса. Приподняв стальное ухо, Тузик на свист не шёл, и тогда Паж поманил его...

Через минуту они самозабвенно играли в снегу: Паж ловил его, трепал, гладил, упускал, на бок пытался повалить... Ага, как же, тропову кибер-механику! Взрывающий снег, криволапый пёс скакал на него и вокруг. Утихомирился и позволил схватить, поднять руками славную, механическою морду.

Паж тяжёлого зверя передние лапы и всмотрелся в «шаманийский ужас». Цветок метаморфоз... Густо-чёрно-фиолетовые, «пред-финального-фиолета» зрачки источали слоистый, медовый, янтарный свет. Белки источали сахарно-белый. «Або Аволь, тузик – проводник в Лакричную Стевию... О, как всё вместе, как всё рядом!.. Близко и парадоксально!..» Паж рассмеялся и укусил себя за кулак. Большеголовый, криволапый – да! Ужас?! О, нет! Обаянием кибер-пёс превосходил все, когда-либо виденные Пажом, живые артефакты. В квадратных глазах пса цвели луковые шары метаморфозы, светилось блаженство Аволь в снегопадном собачьем раю.

Подошедшая дева-дроид откинула за плечи вуали, кроме одной, ростом она оказалась с юношу. Улыбнулась. Из людей – Густав выдерживал взгляд дроида желания.

Паж опустил глаза, а пёс, приветствуя её, рявкнул низко и ооочень гулко, словно в бочку! Залился счастливым лаем, быстро успокоившись под рукой королевы. Напрыгался. Положил морду в снег, и Паж положил. Лёг рядом, утратив последние душевные силы.

Лик Шамаш снова сиял перед ним – снова перевёрнутый... Что за судьба такая!

Дроиды заспорили, что-то объясняли... Про одностороннее движение, про него: выйти, не выйти, сразу, погодя.

Паж лежал. От собаки пахло свежескошенной травой и ойл.

«Интересно, а что здесь пахнет анисом? Снег, духи Шамаш?..»

– Дроидские очи в кибер-механике... – вслух произнёс он.

– Ага! – согласился шерстистый юноша одобрительно к его догадливости.

Огненный Круг подпрыгнул, и не сразу вернулся в нормальный ритм. Пространство дрожало и гудело беспорядочными волнами.

– Доминго увидит, с трона рухнет! Но мы не покажем, ему, да, Фавор?

Последние слова были обращены к маленькой птичке.

– Или покажем? Чтоб знал, что не надо скопом явления демонизировать. А тузик? Верно я говорю? Ты, что ли – чорт?!

Паж отдышался, опомнился, и почувствовал стыд за все испытанные, накопившиеся как гнилая коллекция страхи. Примета выздоровления, но как освободится от этого стыда, не более осмысленного, чем его предметы?

Паж знал на самом деле. Знал, куда ради самоуважения ему надо нырнуть с открытыми глазами. Горлом помимо рта говорят с важнейшими в жизни дроидами. Открытым горлом и слушают, и обращаются к ним. А при таком способе разговора, уничтожающем барьеры, человек должен обратиться первым. Это все помнят, как манок своего дроида, со времён пребывания Восходящим: запрос исходит от человека.

«Что спросить? Как твоё имя?» Паж догадался, как его имя. Не виляя, ему следует произнести: «Ты – Троп?» Два слова. Одно из них, то, которое нельзя произносить в океане...

Но в противном случае дроид не представится, не вынудит человека услышать своё имя, одинаковое на обоих эсперанто и необщем дроидском, имя, которое не заглушить, не смягчить. Останется беспредельными крыльями, клёкотом Великого Моря, невзирая на размер оказанной услуги, несмотря на доказанную дружественность.

– От тебя! – внезапно чудной трелью ответила Фортуна.

Вот на эсперанто Паж её услышал! Тронный дроид онемел бы, впервые омытый голосом королевы над королевами желания!

Голова у Пажа пошла кругом.

– Что? Что от меня, Шамаш?

– Лакрица, анис – от тебя! Ах, это я смешна, конечно, ты не чуешь! Ты принёс её с собой. Человек, одинокие люди говорят «сахарный аут» про вектор сюда. Называют его сладким. И засыпают в снегах. Но те, кто встретил любовь, те называют: «анисовой, лакричной Аволь». И уходят обратно. Контур-азимут любимого их всегда обгоняет, зовёт, кажется им лакрицей. Для них снежный сахар пахнет анисом...

Фортуна смеялась. Дроиды вообще часто смеются, дроиды желания – при каждом удобном случае.

– Почему именно анис?

– Я не знаю, я дроид! – Фортуна рассыпалась смехом. – Не знаю даже, что за запах! Но я могу сказать почему... Анис для меня – двойной аромат, принадлежащий в первой расе, теплу и холоду поровну. Базовый запах, ведь это нормально – парно создавать, парно существовать. Даже троны! Ах-ха-ха, даже самый устойчивый трон вращается вокруг – каждого – из дроидов семейства, вот так! А не они лишь вокруг трона!.. Ха-ха, мало кто это понимает!.. Або-лакрица... Аут-и-сахар... Лунная-Стевия...

Кажется, она могла долго перебирать напевные слова, как Чудовища Моря перебирают их, едва зайдёт речь об Аволь!

Юноша прозаически перебил её:

– И это сильно усложняет дело.

Дроиды обратно заспорили меж собой, быстро сбившись с эсперанто на необщий дроидский.

Паж собрался с духом... Вспомнил Отто... Изо всех сил прижал к себе пса, самого лучшего, самого доброго кибер-пса на свете... Снежного зубра оглядел с головы до ног, и, воспользовавшись первой же паузой, спросил:

– Ты... Троп?

Море громыхнуло.

Когда Троп находится в нём, не без последствий проходит озвучивание его имени. Так и возникают мифы о колдовских заклинаниях, от обычного резонанса.

Запели тени ро, замычали морские гиганты, стон пробежал по стрекалам актиньих дёсен. Оглушительно плеснув крыльями, сорвались где-то из тьмы во тьму зловещие кардиналы... «Оуууу!.. Оооооу!..» – прокатилось по океану, заглохло в снегопаде.

Дроиды рассмеялись. Юноша протянул ему руку, пора подниматься и знакомиться.

Сдержанно кивнул:

– Ди, человек. Да.

Больше ничего не произнёс. Но за это громовое «да!», сказанное как «ди!», пронзившее Пажа насквозь, Фортуна всё же погрозила дракону пальцем.

В дальнейшем имел место следующий эффект, последствия того же самого, избыточного и необратимого перепутывания дроидских и человеческих орбит при близком контакте: пространство больше не содрогалось для Пажа, когда Троп открывал рот.

На рынках, как выяснилось, этот дракон присутствовал в надменной немоте. Большого удивления подобный стиль не вызывает. Некоторые затворники миров не владёют эсперанто, самому навыку словесного общения они бывают чужды. Для рыночных людей немота бывает следствием травмы от яда и обстоятельством проигрыша кому-либо.

В снегу в отдалении, неуместные и грозные, ещё блестели синей сталью расправленные стрижиные резаки, заметаемые снегопадом.

– Видишь, королева, докуда протянулась Юла Гнезда? Не морской житель пожаловал к нам. Ещё немного, скоро твоя неволя придёт к завершенью.

Фортуна усмехнулась:

– Вальс повторится сначала.

«Вальс» – мягкое ругательство в их сфере, синонимичное выражению «на грабли наступать». Безмолвным удивлением ответил дроид.

Она – усмешкой:

– Да мне ли не знать!

– Тебе ли одной, королева? Тссс... Я Фавор спрошу!

Крошка-птичка не покидала его великаньего плеча. На горле голубое пятно трепещет. Фавор покосилась на Тропа бусинками обоих глаз, крутясь, пёрышки почистила... Чирикнула и сорвалась в снегопад. Паж – взглядом за ней... Ан, не только взглядом.

Как только последняя снежинка заполнила последний, каштанами нанесённый изъян, Дарующий-Силы начал свою работу. Человека повлекло навстречу снегопаду, Огненный Круг возносил его, светился.

Могучая, как ствол каменного дерева, рука Тропа легла на плечо и пресекла взлёт:

– Что, ныряльщик, убежать надеешься?! Скажи мне, разве можно из моря досюда донырнуть?

Паж помотал головой.

– Вот и отсюда нельзя туда. Будешь под потолком болтаться. В верхнем снегу летать. Я через сердечник пропустить могу сюда, в сторону Юлы, а обратно нет... – Троп задумался, добавил. – Здесь ты, человек, бессмертен!

Фортуна недовольно фыркнула и опровергла:

– Человек, не слушай. Что ящер может знать про смерть и бессмертие? Пусть вылупится начала!

Троп вылупился...

– Да не на меня! – колокольчиком захохотала королева желания.

– На него?!

С юмором у дракона не хуже, чем у соплеменников.

– На себя!

– Королева желаний, твоё философское очень требование...

– Самое физическое! Вот подожди, разоблачение настигнет нас с тобой на пару!.. Августейший возьмёт клещи и поможет вылупиться! С разных, самых неожиданных сторон себя разглядишь!

– А ты заступись за меня, королева! И вообще, что за унизительные предположения?! Что мне его клещи? Да я его вместе с клещами проглочу...

Троп задумался и пробормотал под нос крючковатый, орлиный:

– Хотя... Этого-то, подумать если, то и не надо...

Насмешил королеву чище прежнего.

Отсмеявшись, она сказала:

– Мой возлюбленный гаер – дроид сложной структуры и судьбы. Его признательность тебе будет огромна, но Фавор... – она протянула руку и птичка, чирикнув, села на мраморные, тонкие пальцы, – Фавор ведает, какую форму может принять его благодарность...

Троп фыркнул и оглушительно чихнул! Аж снегопад взвился вокруг него наверх, образовав ненадолго бесснежное пространство!

Общий жест пренебрежения для людей и дроидов, «апчхи» – широкого охвата местоимение, подводящее разговору односторонний итог.

Из-под тяжести дроидской руки, Паж спросил:

– Как же быть?

«Как из Аволь, из заснеженной степи выходили другие? – подумал он. – Если выходили, если это из-за них легенда об Аволь жива».

– Как Восходящие, – ответила Фортуна. – Как они, так и ты. Коронованный должен за тобой спуститься.

– И он спустится?

Троп фыркнул:

– Нет, конечно! Ты же не Восходящий! Разве ты хочешь наверх, чего ты не видел там, а чего хорошего ты там видел?

– Вы меня запутали. Нарочно?

– Никто тебя не путал, – серьёзно сказала Фортуна. – Ты про Хелиосом кованного Царя-на-Троне говоришь, а сколько их прибыло с той поры? Мы не кованного имеем в виду, а любого другого.

– К чему выходить? – задумчиво, провокативно рассуждал зубр. – Кто сюда попадал, поперву спрашивали, а назавтра – хоть гони их!.. Снег бы пинают застенчиво, вокруг да около: «Какое чудное местечко... Как бы тут бы остаться?..» Под снег тянет вас, в спячку, медведи. Юла, первая раса притягивает, иными словами. Или есть, зачем выходить? Намекнуть кому-то там, – он указал орлиными глазами наверх, – чтоб нырнул, чтоб посветил тебе Огненным Кругом на выход?

Паж представил Отто за серебряной пеленой, за полупрозрачной амальгамой, маленького, тёплого, с Огненным Кругом в груди, с беспредельным океаном за спиной, холодным, фиолетово-синим, пенным, буйным, вздыхающим голосами косяков ро: «Оу... Оууу!..» И его захлестнула такая огромная нежность, что океан не вместил бы её.

- Нет! Никого там нет!..

«Через все океанские ужасы, каменные леса, между крыльями кардиналов, сквозь кольца пёстрых змей. Ни в коем случае! Лягу и усну тихонько в снегу».

Дроиды, переглянувшись, засмеялись.

– Ох, человек, есть такой человек, правда? Реакция твоя очень правильная. Знаешь, как она называется на нашем эсперанто? «Ноль-тон» – исходная точка.

Проблема для этих двоих застарелая, неразрешённая, так что, они довольно сбивчиво пытались осветить её для человека, непосредственно являвшегося её частью.

Фортуна:

– Заковырка, аспект такой... Мы вплотную к оси Юлы. Свои законы... Здесь ты не полудроид, а получеловек. Ты думаешь, что виден, а ты не виден. Думаешь, что ты есть, а для кого есть? Тебя даже не вполне нет! Дроиду и наверху нашей сферы сложно разыскать дроида, насколько сложней внизу разыскать полудроиду – получеловека! Меток здесь не летает, не бывает поисковиков. Здесь ты не можешь быть азимутом, ни для какого дроида, включая Тропа. И я не могу, никто. Можешь для единственного человека, с которым в первой расе переплетён. Когда Троп ныряет, в снегопаде мы заново ищем друг друга. Когда ты нырял на свет, то не навстречу ему, а «куда-то на свет». Ты просто недооцениваешь его размер. Ты нырнул и нашёлся случайно – благодаря резакам. Думаю... Думаю, ни один иной артефакт не способен пересечь эту грань... Троп и я могли долго искать и совсем никогда тебя не найти. До спячки и полного погружения. Твой азимут по первой расе способен тебя разыскать, Троп направить его не способен, да в этом и не имеется нужды, ни, извини, выдаю тайну, толком охранить. Тропос теней не разбивает, максимум, что он может, поймать Чёрного Дракона и вынудить его послужить телохранителем хищнику в океане.

Тропос:

– Это я обещаю. Это – обещаю. А касательно основного момента... У пространственных азимутов есть свойство: чем с большего расстояния начат путь, тем надёжней приходит в пункт назначения. То есть, если бы я вознамерился позвать твоего друга, мог бы позвать его... абстрактно вниз!.. За амальгаму впустить мог мы, а дальше птичка Фавор знает, сколько тысячелетий вы искали бы друг друга в снегу, когда столкнулись и какова вероятность. Взять же второй раз разбег – невозможно. Знание о том – куда, уже «не издалека». С первого раза, или – или. Или он сам, или – увы.

Фортуна:

- Кто кроме человека имеет власть позвать Царя-на-Троне? Даже Гелиотроп, создатель его не имеет!.. Твой друг выпустит тебя, как Дарующий-Силы спуститься за тобой! Прочие дроиды не должны вмешиваться в человеческие вектора! Само приближение Тропа отклоняет вектора! Удивительная согласованность, я вынуждена это признать, с общедроидскими запретами: в поиске одного человека другим дроид может только помешать. Да и полудроидам лезть в чужие отношения не следует... Как Фортуна-Желания-Августа говорю!

В результате эмоционального дроидского многословия, картина сложилась пред Пажом довольно отчётливая и простая. Через небо и море, опасности, глубины, теней и чудовищ, вдоль тропова незримого присутствия тянулась ниточка между Отто и ним. Как потенциальность, она азимут, орбита – как путь. Дроиды могут её лишь порвать и запутать. Пройти вдоль Отто должен самостоятельно, как Белый Дракон, слушая только Огненный Круг. Каждый последующий шаг зависит от предыдущего, если по две стороны амальгамы они хотят сойтись точно, как лицо попадает в отражение. Подталкивать Отто нет необходимости, направлять – нет возможности. Способен ли Отто забыть его?

Притяжение Юлы Паж осознавал ежесекундно, зато притяжение наверх было несравнимо сильней. Дроид предупредили его, что можно тут уснуть и не проснуться. Сонного – заметёт. Вероятность такого Паж не допускал для себя. Огненный Круг – как будто полон зовом к Белому Дракону, помимо его воли, горло – как у Восходящего открыто, прислушивается зову дроидского манка. Подсолнухом надежда из Заснеженной Степи тянулась наверх.

Фортуна ушла в снегопад.

Троп обернулся драконом, посадил человека на спину и понёс затейливыми траекториями, петлями, серпантинами в снегопаде. Он прокладывал ходы, которыми Отто будет гулять во время ожидания.

По воздуху между снежных хлопьев там разумнее ходить. Толстенный слой снега на земле человека держит, не даст провалиться, но поступление и усвоение снежинок матрицами отслеживают технические дроиды над землёй, неправильно пересекать их пути. Выходит помеха. Гелиотроп захочет удостовериться, всё ли в порядке, разоблачение замаячит на драконьем носу.

– Куда ты потом? – по-свойски спросил дракон вполоборота, безосновательно и твёрдо уверенный в благополучном исходе для человека.

– В Собственный Мир. Нет, на Краснобай... Не увести мне оттуда, чувствую, марбл-венценосного телёнка...

– У-га-га, громкий эпитет! Любишь его?! Игрок-то, чай средненький, га-га-га!.. Впрочем, помню одного за игровым столом, в венце марбл-асса... Поклевал я, правда, этот венчик...

– Стоп! Ты? Ты что ли в Арбе отобрал у Отто сезонный титул?! Так расстроив его?!

– Расстроил? Я? Человека?.. Я безутешен... Но игра, есть игра!

– Плохой дроид!

– Охо-хо! Ты даже не представляешь, насколько плохой! Ага-га-га!.. Ага!.. – гулким клёкотом хохота подтвердил Троп.

– И много среди нас вас бродит, дроидского марбл-жулья?!

– Ну, парочка ещё... Значит, на Краснобай?

– Д-да... Фишку одну хочу... Кто продаёт, знаю, где установить, решил, но, хотелось бы для себя тоже... Но как пронести бильярдный стол в Собственный Мир?..

– Рама узкая?

– Рама нормальная, лететь с ним как?

– Набиваешься, наглец?! Ладно, отнесу. Не чета вашим ездовым белкам!

Паж машинально хлопнул зверя по шее привычным, одобрительным жестом и сразу опомнился:

– Дракон, какой бред, какое безумие!

– Поверишь ли, – разоткровенничался Троп. – У меня в плетёнке Лунного Гнезда артефактов побольше, чем на всём Краснобае. И бильярд... – есть!

– Научи меня! Чтоб Отто ещё не умел, а я умел немножко!

– Может быть, может быть... – пробормотал дракон. – Долго лететь, по-улиточьи если, с человеком на спине... Но почему бы и нет?..

Дальше кружили в молчании, упоённо, плавными виражами, каждый в своих грёзах.

Четвёртым от начала времён всадником Тропа стал Паж. Первым из числа людей.

03.20

Гуляя по снегопадному небу, Паж бессознательно замедлялся в месте своего приземления, на оси нового тракта, проложенного сквозь Шаманию. Запрокинет голову и стоит. Грезит, как пробьётся сквозь снегопад золотистый свет Аволь.

На таких глубинах Огненный Круг виден всегда, кажется тёмным, медным огнём, а свет его – слоистым, тягучим.

Паж легко представлял себе Отто за бликующей амальгамой, за перламутровой скорлупой: крошечное пламя в широких золотых ореолах. Золото медленно горит, слоями, волнами расходится до самых берегов, до пляшущих волн, на всё Великое Море. Растворяется в море, как сахар огромной радости и едва уловимый анис. Любовный анис.

Снова в будущее смотрел на Аволь. Або Аволь всегда с другой стороны!

Под снегопадом, как под нерафинированными ливнями гулять. Впечатления равномерно краткие, зато полноценны по органам чувств. Вдоль тропова тракта летели снежинки, в иных местах отфильтрованные, запретные. Пажа тянуло на место их беседы. Паж много узнал, уточнил.

Единственная снежинка, упав на лоб, потрясла Пажа Впечатлением кратким, отчётливым. Он увидел киборга... Совершенного киборга, в котором дроидская часть была подчинена кибер-части... Шаманийская тема, предпоследняя эпоха.

Киборг по-стрижиному влетает через окно в зал Клыка, убирает погоны-резаки, они со щелчком складываются на загривке, садится за хрустальную полосу клавиш...

Как за пару секунд Впечатления Паж распознал киборга в стриже? Почему насквозь пронзило? Он услышал существом дракона, Впечатление дроида досталось Пажу – казуистически редкое. Венценосные драконы, – независимые реально, зато не факт, что навсегда! – оставляют Впечатления, но понять их нельзя, этот был Белый Дракон, двухфазный, понять его можно.

Паж услышал как истраченный, несуществующий в киборге Огненный Круг призывает Белого Дракона через пианино кодировки. Голос космического одиночества – саксофон летит над пустыней. Он так одинок, словно уже взорвалась Морская Звезда, а следом все планеты и звёзды, пространство и время, но остался абсолютно нерушимый саксофон, зов превыше надежды.

Просто Впечатление, хорошая музыка. Мир в стадии катастрофы оставался густонаселён. В зале одновременно появились дроид и слуга верхней категории, с пажеским значком на ошейнике, в ямке между ключиц. Он обменялись парой фраз на здорово устаревшем эсперанто.

«А вот и он. А вот и я. Вот, кому я паж, Отто». Впечатление предъявило его лицо...

Точно так иссыхали лица шаманийцев, проглотивших «каштан докстри».

«Инженер стрижей стал киборгом... Сомнений быть не может... А это, рядом с ним... Это я?.. Так вот как выглядел я... Дракон удивительный, без передних лап...» По когтю на каждом крыле. «Найти бы его, разыскать. Тот паж уже ничего не расскажет, как и тот докстри, но дроид может существовать и поныне – ниточка протянулась от них до нас... Он должен многое понимать по Шаманию, этот дракон». Увы, неизвестный даже Тропу.

Тропос мимоходом дал ковалю, почитаемому всей дроидской сферой, исчерпывающее определение феномена, связавшего их с Фортуной. Он действительно подвозил дроида желания, и действительно они с тех пор ещё не возвратились.

Когда Тропос увидел самое пленительное из дроидских созданий, то есть, самое пленительное создание всех времён и рас, пребывающим в стадии утраты опоры на общее поле Юлы, он, начавший к тому времени вить гнездо на месте луны, подумал, что небольшая Юла его Лунного Гнезда вполне может стать промежуточной опорой.

Но дроид желания не пребывает в каком-то одном конкретном месте. Фортуна поселилась на орбите выше земной Юле и одновременно ниже. Вернуться в дроидскую сферу – вернуться в среднее положение.

Троп охотился ради королевы, без колебаний разбивая Чёрных Драконов забредших в Великое Море, делился... Малыми орбитами их чешуи мостил новый «лунный» тракт. Кое-что оставлял себе. Кое-что для тракта заказывал у ковалей, избегая сообразительного Гелиотропа. Разбойник.

Очутившиеся милостью Тропа под снегопадом люди, девяносто девять из ста не покидали его. Они засыпали, погружаясь постепенно в общее поле Юлы вместе с Белым Драконом. Человек крепче дроида, сильней, Царь-на-Троне, тот, который Огненный Круг, звал дракона из-под снегов, как единственный азимут, и дракон летел сквозь океан... Он счастлив, и Троп доволен – ценные мелочи перепадали ему... Чешуя белая, к примеру: база базы малых орбит формы, крепкая вещь, на срезе - дискрет.

Единицы, вынырнувшие к жизни и любви, отделывались общими словами. Если находилось, кому их спросить... "Ну, умирали, да не умерли, погибали, да не погибли, регенерация, что? Холод Великого Моря консервирует, регенерация медленна. Чудовища нет, не сожрали, за соляшку приняли, за камень холодный, повезло... Где с тех пор пропадал? Где люди добры, Впечатления добродетельны, ха-ха... Вы о чём?.. Разве есть на свете такие места? Давайте лучше споём про Анисовый Аут, Або, Аволь, пропоём лакричные имена".

Самовосстановление для Фортуны технически не главная проблема. Главная – момент возвращения, когда она станет видимой. Тогда обнаружится Гнездо Тропа, бытующее на уровне побасенок. Обнаружится факт, что Юла не одна... Две Юлы, две опоры, два общих поля произведут хаос в дроидской сфере, о масштабах которого можно лишь догадываться. Передел семейств...

Притом, ничейность земной Юлы – аксиома. А та не ничейная, она – тропова! Кто-то захочет поближе к ней переместится, вторая раса окажется под властью технического дроида третьей, автономного, не высшего? Как бы дико ни звучало это, сомнения нет, что многие захотят!

Фортуна непрерывно размышляла над открывающимися перспективами. Троп – ни минуты! Его-то, Тропа всё полностью устраивает! Пусть обживаются в поле Лунной Юлы. Хоть все пускай перейдут, облачные миры отбуксируют!.. Старый мир на лепестки разорвать и подуть, разлетится роза ветров по космосу! Лунному Миру, водружённому на шпиль лунной Юлы, земля предстанет необязательным, красивым ночным светилом, предназначенная лишь для матриц в заснеженной степи.

«Троп получается – главный... – дракон почёсывал брюхо когтистой лапой. – Хорошо...»

Однако и у него имелись сомнения.

Например, он не меньше прочих любил Морскую Звезду, небо с мирами, дроидскую сферу с лабиринтами и семействами. Любил перекрёсточки людских рынков, где можно сплясать и покатать марблс... В отличие от большинства дроидов любил и Великое Море.

Так что Троп и Фортуна-Августа не спешили. Сомнения, сомнения...

Появиться в дроидской сфере до полного самовосстановления Фортуна никак не могла. По многим причинам. Лично – из-за Августейшего. Едва покажется ему или дать о себе знать, что для дроидов равноценно, суть – тихий азимут, который подал голос... Но ведь Фортуна покинула дроидскую сферу непосредственно в тот момент, когда Августейший готов был перераспределить их взаимные орбиты в её пользу, таким образом, покончив с собой, прекратившись. Это положение вещей никуда не делось. Едва увидит её, опирающуюся на общее поле Лунной Юлы, сам опирающийся на Юлу Земли, будет разорван между них.

Крах гарантированный, это уже не версии, не раздумья о грядущем.

Фортуна-Августа должна восстановиться целиком, отпустить луну, опереться на землю, никак иначе. Для этого Троп должен закончить мостить Лунный Тракт, пока что – ему да тузику доступную траекторию между луной и Заснеженной Степью.

Осторожно. Последовательно. Внимательно. Ещё и ещё раз: без спешки и в полной тайне. Дроид желания, восстанавливающийся с краёв – чёрная дыра, страшная сила.

С момента их встречи Фортуна летит с Тропом, пребывает выше высокого, ниже низкого, в будущем, в нигде.

А Фавор щебечет, где ей угодно!

Мелочи, на которые она была способна ради людей, как дроид желания, Фортуна совершала: притягивала хищников в Шаманию, у них же выманивала каштаны, чтоб не увлекались слишком... Теперь вот сделалась ночным оком Айна, Луной...

Прокладывая Лунный Тракт сквозь самое дроидо-необитаемое место, Шаманию, великий дракон счёл, что грех туда самому не заглянуть... Не зря, не зря!.. Чистый восторг ждал его в Шамании. Тузика, зверо-киборга Тропос из Шамании бессовестно спёр! Едва увидел, ошалев от восхищения. Дорог пёс ему, как Фортуне – птичка Фавор... Подправил бульдога и отпустил гулять. Лунным Трактом и Заснеженной Степью, Тропос отпустил Тузика гоняться свободно.

Светлячки видят пса, они манят его, да-да, и он их манит! Увести за собой получается, когда ослабевают настолько, что их, облачный рынок уже не держит.

03.21

– Карат Биг-Фазан... – Шаман поздоровался с противником полным именем.

Гармоничный, недалёкий хищник. Если б не Шамания, дорога ему – в латники.

Четверых знакомцев объединило правое крыло на короткое время. Четыре перепутанных интереса.

Карат рассчитывал на сближение по теме кибер-механики с девушками Архи-Сада. Наряду с Громом и Чумой – Большой Фазан теперь покровитель Суприори на правом крыле.

Для Грома и Шамана, враг шаманийки и галло Большой Фазан – отнюдь не забытая цель.

Шаман для Карата – навязчивая идея, мания.

Здравый смысл мог бы ему прошептать, как бы уникален он, Большой Пепельный Фазан, ни был...

«Сколько лет ты не выходил на бои? Всерьёз? А сколько времени парень провёл среди клинчей? Не на привязи держали его год. Год! Не артефактом стать, латником он надеялся среди них остаться! А про то, что шаманиец он, ты не забыл, Карат? У них, известно, бывают провальные фазы, зато в остальное время эти парни быстры на уровне разбойников Секундной Стрелки. Болевой порог у них... на верхней точке шкалы, не порог – поднятый мост откидной».

Мог бы, но здравый смысл не говорил Биг-Фазану ничего, плюнул здравый смысл на Большого Фазана, – не слушает!

Возможное поражение как ничтожнейшая вероятность отсутствовала в завтрашнем дне. Причина не самомнение, причина – одержимость. Шаман представлялся здоровым, сочным плодом. Шаман вернулся, чтоб стать законной добычей, пропитанной его, Карата, вожделением, как «зефирная-губка» пьяным сиропом. Год её пропитывают самыми разными водами, приготовляя для Соломенного Дня. А вечером этого дня режут подобно торту, надеясь, что обиды прошлого года прощены, что бай с Оу-Вау начинял её не ради спланированной мести, а ради примирения.

Семь дней Карат и Шаман дали друг другу погулять, размяться. Шаману – адаптироваться к гравитации континента и отсутствию лат.

Шёл уже шестой день, а Карат Биг-Фазан ни на ковёр борцовский, ни в какой шатёр борцовский не зашёл! Но и не уходил с правого крыла. Смотрел... Смотрел всё подряд. Ставки забывал делать. Его сжигала лихорадка. Метания раскачивали его, как маятник. Чем ближе условленный день, тем глубже уходил в себя. Столб какой-то обсидиановый, мертвей Суприори.

Гром изредка выходил на ковёр. Договаривался о поединках, не грозящих подопечному неприятностями. Таскал его на любой армрестлинг.

Карат сидел и смотрел.

Настал вечер седьмого дня.

Правое крыло живо затапливал туман. Почему-то самые злые тени норовили собраться там. Подобное к подобному?

В кругу сплошных костров к шипению прогоравшего сорбента перемешивались крики публики и бойцов. Смотрели сочетание кулачного боя с правом на единственный захват. У этих стилевых «кулачников» имелись манеры крика, свиста. Перед ударом, после. Эффекта добавляло. Можно спорить, помогало ли вложиться? Или отвлечение противника, вкупе с тратой сил? Но что касается ставок – помогало! Ходили на них чаще, ставили дороже. Одаривали фаворитов.

Шаман вышел против победителя, коренастого как тумбочка, быстрого, как смерчик на воде. Не сиделось Шаману.

Гром смотрел на Карата... Карат – на Шамана, который был откровенно страшен.

Всё такой же великолепный, презирающий одежду, бёдра обвязаны тряпкой алой, на тряпке цепи вытканы... Обалденно, декоративно... Его скорость и жестокость потрясали. С первых минут трудно сказать, живое ли тело отлетало под его кулаками на пружинящие стенки шатра. Захватом воспользовался, когда противник лежал на земле. Ну, как воспользовался, просто наступил на горло.

Слева от Грома, которого чуть не стошнило, сидел киборг Суприори с неподвижным лицом, справа – Карат с неподвижным. Два манекена, смотрящие на сатану!

«Куда я попал, что я тут делаю?»

Гром хотел каштан, хотел вкусной, дорогой воды Впечатлений, что-нибудь сладкое, чего и все шаманийцы. Продолжения борцовской карьеры не хотел. Он стал тоже жесток, но в отличие от Шамана, холоден. Как попытавшийся сбежать шаманиец, этот человек не нравился ему, не ощущался братом. Лунный круг наверняка изменил бы такое положение вещей, но пока его не случилось.

Тяготясь молчанием и завершившимся боем, – «Как всё-таки живучи наши тела, он цел, кулачник! Не завтра ли выйдет на поединок снова?» – Гром подумывал покинуть на ночь правое крыло. Собрался вставать, грядущим днём поинтересоваться, даст ли Карат поручительство для Суприори. Уж очень удобно на правом крыле существовать рядом с ним! Никаких забот и тревог, сплошное уважение.

Небрежно, нервно Карат отмахнулся:

– Да! Материально, да, я вас поддержу. В плане бороться, за или вместе, два на два, три на три, это в пролёте. Разок. Завтра мой разок. Разок и всё. Потом нет, нет и всё.

Он повторил «разок», повторил «и всё». Повторил ещё, и ещё раз...

А ведь Биг-Буро говорил ему: «Карат, хватит клянчить коктейли! Карат, хватит дурить! Прекрати. Ненормальная у тебя лихорадка! Чего у тебя на уме?»

Мимо... Не слышал и не слушал.

Гром – посторонний парень, ни с какой стороны не авторитет для Большого Фазана, услышав эти «разок» и «всё»... Нет, он даже не ухмыльнулся, не скривился презрительно... Но что-то жутко знакомое мелькнуло в его глазах...

Буро в редких случаях не способен помочь отравленным, но совсем недавно такое случилось. Была целая серия отравлений. Дурные! Ряд не поделили!.. Ради новоприбывших торговцев, небесных кочевников не потеснились, ну и... Аборигенов подвела не глупая беспечность, а глупая самонадеянность. Собутыльников кочевников – она же! Когда пришло время ответный подарок пригубить. И яд тот самый, вот демон-торговец нажился на обеих сторонах!..

Глупышек, новичков Южного Рынка Буро любил и обхаживал, как понимающие осведомлённые люди обхаживали его самого. Не обвинял их, за ошибки не заставлял расплачиваться. Ну, сжулил, против кого не надо, ну, зазевался, босой ногой наступил на ядовитый шип в тумане, какой с него спрос?

Эти мешали яд, пили сами.

Буро, в ярости и недоумении глядя на спины тех, кому вынужден был отказать, однако, этих эмоций вовсе не имел на лице... Смерть – имел. Пренебрежение живого к мёртвому. Жаль бы, да поздно жалеть. Не о ком уже, падаль, отбросы, мусор.

Так смотрел как Халиль сквозь очочки, когда собеседник исчезает для него, а происходящее в Арбе – появляется, как на пустое место...

Ещё вариант: так смотрит демон в океане, который что-то увидел за твоей спиной. Распахнутые створки придонного монстра... Колыхание цветков метаморфоз под ледяным течением из ада Морских Собак...

По Биг-Фазану громов мимолётный, брезгливый взгляд плевком стёк. Холодный душ. Пощёчина.

Ещё хуже: стесняясь публичной сцены, на дурака, на публичного дурака так смотрят. Так отворачиваются от распадающегося огоньками мёртвого тела.

На секунду задержался взгляд Грома, но Карат в нём прочитал годы и годы «разочков», «последних раз», в цепи оглушительных коктейлей между ними. Плавятся тела, исходят на воду, багровыми огоньками стучат в захвате, в боях, где шипованные плётки разрешены. Пот с губ, гранатовые, алые огоньки, последний выдох он глотает «последний раз», «ещё раз», «ещё разочек», и не может остановиться.

Бред.

Ад.

Бездна.

Пурпурный Лал померк.

С ослепительного завтрашнего Шамана ушли красные отблески.

Как человек случайно, чужой милостью избежавший смертельной опасности, Карат вдруг упал в слабость и холод до озноба, стыд и слабость. Зато его ноги коснулись дна: обратно не передумаю. Дно, баста.

Как шаманийке и как галло Меме полезен бы Карат живым... «Давно не виделись, месть не к спеху». Работающий, да, на её врагов, по этой самой причине неплохо знающий их, жуланов, технологии и повадки, Меме пригодится такой человек.

Честно признаться, что ты передумала? Для девушки, для галло? Латник, в плен захваченный, скорее откроет пред всем чужим кланом лицо, снимет доспехи и раскланяется на четыре стороны! Мема искала отмазку. А вот и она.

Поглядела Мема на Шамана... На клинчевские замашки в борьбе... И поняла, что завтра одним братом в лунном кругу станет меньше.

– Уступи мне бой...

– То есть как?

– Тебе трудно?

– Ни сколь, но ты же сама...

– Позволь, объясню на деле, выходи против меня.

– Как тебе угодно, мем-шамаш.

Безо всяких поддавков, Шаман проиграл хитрой, стремительной галло кулачный бой. Да, не те навыки... Публичное унижение не тронуло его, шаманийское братство важней. Гром заметил и оценил, потеплел к брату из лунного круга.

Шаман проиграл, как ставку, отложенный бой-кобры в Гусином шатре. Поединок с Биг-Фазаном за Пурпурный Лал теперь законное право Мемы. В чём могла она быть уверена: не получит его! Но если не хочет драться, пусть откупается Большой Фазан, пусть рассказывает про жуланов...

Карат согласился.

Удар.

– Каких ещё жуланов? Не знаю ни про каких жуланов.

Сощуренные полумесяцы глаз, и улыбочка.

Лёгкий, весёлый, гора с плеч, на следующий день Карат Биг-Фазан направлялся в заведение подкапюшонных боёв. Смеясь, сомневаясь, предвкушая. Тёмные страсти отступили от Карата.

«Придёт? Догадается? Галло же!.. Или проявит небрежность, без дополнительной разведки на риск пойдёт?»

Пришла.

На удивлённое и насмешливое лицо Густава Мема обратила внимание, уже стоя на пирамидке. На публику глянула и губу прикусила...

«А ещё галло! Мадлен совершила бы сепуку!»

– Ты в курсе, что специфика заведения немного изменилась? – прошептал Карат ей на ушко.

«Чёрт-чёрт-чёрт!..»

– Ты, кажется, разочарована? – продолжал насмешник. – Уверяю, Лал не изменился ничуть, и достанется тебе. Я по-прежнему не принимаю вызовов от девушек. Победи меня, Мем!..

«Чёрт-чёрт-чёрт!»

Карат подмигнул, взглядом обводя публику:

– Мема, время и место!.. Ну, неужели ты всерьёз собралась придушить меня? Разве плохой способ примириться? Пусть весь Южный узнает, что мы друзья! Мем?

Примирения он искал давно. Мема нравилась Фазану. Облачный рынок Гала-Галло интересовал его, Шамания и кибер-механика тоже. Но технарь и старый охотник понимал: тайно от жуланов вести дела с их противницей – худшее, что можно придумать.

Биг-Фазан взаимно нравился Меме, вражина упрямый, человек из стремительно пустеющего прошлого, вот и Докстри покинул лунный круг...

Их одиночество было сходного рода.

Хорошее заведение у Густава. Яркое, щедрое. Ему тоже не худо: с одного поединка такой доход и публика довольна!

– Однажды мы должны были подраться, – задумчиво рассуждал Карат, распростёртый на спине, между её смуглых колен, улыбающийся как чеширский кот, глядя в лицо, ожогом по скуле сбрызнутое. – Не думай, ты честно победила...

Говорил чистейшую правду! Знала бы Мема... Если б могла понять, насколько исчерпало, вымотало Большого Фазана по касательной скользнувшее искушение! Как нужна была ему яркая финальная точка.

«Мадлен меня на порог не пустит, если узнает... Когда узнает... Цаца...»

Мема ответила с хохотком:

– Фазан щипаный, я дам тебе шанс отыграться!

– Один?! Цокки-Мем, а вдруг я проиграю снова?

03.22

Победитель выглядел побеждённым, да и как ему было выглядеть, не редкость такое положение вещей.

Человек, не побоявшийся остаться с другом на безобманном поле Гранд Падре до конца цокки-бай, прощаясь, утешил Отто маленьким настоящим апельсином.

Плод отдавал отдавал вместе: цитрусом, муском и анисом. В другое время марбл-асс оценил бы ненарочито сложившееся сочетание, всё-таки полноправный член Арома-Лато... Не теперь. Силы, уверенность, всё покинуло разом. Даже удивление перед благородной справедливостью клинчей. Людей, чьих лиц не видим, мы склонны в чём-то подозревать, но разве клинчи не полудроиды, и разве благородство странно?

Даль прорезаема молниями, темна от ночных гроз и латников, не спешивших разлетаться. Чем возвращаться теперь верхом, лучше повременить.

Отто перелетел к нижнему Рынку Гранд, ступил на раму скользкую от дождя и вежливо постучался, оглядывая прихожую в шаг длинной. Вешалки пустые, картины-схемы между ними, устройство механизмов, красиво, загадочно. Прислушался, рассеянно подбрасывая и ловя апельсин, чуть не уронил в грозовую ночь.

Дверь распахнулась, напугав его, плавно, абсолютно бесшумно, без шагов, без скрипа петель, и слуга-хозяин Гранда в дверном проёме был внезапен как привидение... Его взгляд... Словно Отто удавкой напоказ играл, а не апельсином!

Извинившись за вторжение, ещё раз извинившись за дилетантский вопрос, марбл-асс осведомился:

– Господин, техно-бай, уважаемый, если легендарный модулятор ещё не включен ради следующей партии абсолютных птенцов, нельзя ли взглянуть на него в этот краткий промежуток времени?

«Ох, вероятно, господин принял обыкновенный плод за скрытую механику, за высокую ставку!» – подумал Отто.

– Увы, увы! – поспешил оговориться. – Очень признателен буду за краткую экскурсию, но оплатить мне её нечем, разве что уважаемый поверит мне в долг! Или согласиться на этот пустяк!

Отто подбросил апельсин снова и виновато улыбнулся.

– Вполне, вполне, – кивнул техно-бай в тон ему и повёл за собой.

Отлично, не все торгаши.

Гранд оказался самым миниатюрным из когда-либо посещённых Отто рынков. Вроде и милый, а неудачное расположение комнат. Так они не жилые, кладовки. Каждая похожа на цитрусовую дольку. Заходишь в сектор с рамы, с торца, сразу за прихожей комнатка сужается в угол. Справа и слева двери в подобные этой комнатки без окон. Левая – библиотека по марблс, правая – столик и подушки, стеллаж для бутылок, там слуга-хозяин принимал гостей. В помещении с модулятором, в самом деле, нежелательно посиделки устраивать, вибрация лишняя не требуется, чистота, напротив, требуется... Но сейчас модулятор отдыхал, сейчас можно. Они через правую комнатку прошли в зал размером с три противоположных.

Любопытный гость осмотрелся. Панорамное окно во всю стену... Ночь. Грозовая... Удивительно – совпадение с реальностью.

А вот и легендарная машина... Не так велик модулятор, оказывается!

Для марблс-мании священное место Рынка Гранд представлялось каким-то горнилом судеб, вроде кратера вулкана! Модулятор – цилиндр, чаша расправилась в покое, как идеальный спил невысокого пня с рисунком годовых колец. Он терялся на массивном столе среди прочих инструментов, заготовок в тисках и без.

Они сели на низкий подоконник и принялись молчать.

Настроения беседовать у обоих одинаково на нуле.

Хозяин откатил створку окна.

Отто воскликнул:

– Неужели область Сад? Туда можно вый... вылететь?

Хозяин пожал плечами утвердительно и неопределённо. Отто понял его, как можно. Чего сложного выпасть в окно, лететь и зависнуть. Зачем? На игровых рынках нашли бы применение, да ведь этот не игровой.

У окна кадка с засохшим деревцем. Свежий, росток жёлто-зелёной запятой пробивается от корня. Отто задумчиво, осторожно положил апельсин рядом с ним под сухой веткой... Странное место, загадочный человек рядом.

Вторжение было ошеломительно резким. Этому парню Отто когда-то в Арбе проиграл, но сейчас, от неожиданности, по росту, массе, бычьей шее сразу подумал на латника, завалившегося с претензией. Они ведь могли счесть, что сам Гранд Падре им чем-то обязан. Не, лицо открыто. Заносчивое, энергичное, с хитринкой.

Возникнув перед ними, парень требовательно щёлкнул пальцами и протянул руку ладонью вверх.

Вопросительная пауза...

Техно-бай кивнул на кадку...

Парень прищурился... И захохотал! Откинув голову, он рассмеялся клёкотом, басом, гулкими басовыми раскатами.

«Офигительно смешной натюрморт! Сплошные загадки. То ли меня носит среди чужих тайн постоянно, то ли мир в принципе состоит из чужих тайн?»

Хозяин Рынка Гранд извинился перед гостем:

– Обстоятельства...

– Конечно-конечно! Я побуду чуть-чуть и рассветом уйду, – пробормотал Отто.

– Сколько угодно. Запуск модулятора следующей ночью.

Оба: великан и хозяин лёгкими птичками скатились и канули за окно.

«Чтоб я хоть что-то понял! Целиком – из чужих тайн».

Белый лист пустого письма валялся под ногами, пах цедрой, маслами Цокки-Цокки и муском утешения. Воспоминание пробудилось. Отто рассеянно складывал бомбочку и вспоминал...

Как он искал утешения на Цокки-Цокки. Пол сезона впереди без Пажа! Для человека его темперамента... С тоской, изнывая, пришёл к своему цокки-баю, ближайшему другу после череды предательств обретённому.

Не меняются! Вот что приятно, что прекрасно в этом месте и этих людях: не меняются!

Телёнком башку на колено положил и высказал накопившееся:

– Анис, освободи ты меня! Я не тут, я весь не тут, не с вами, я знаю, что так – не путём!

– Ждёшь кого?

- Ага. Столько не ждут... А я – жду! Сог-цок, Анис-бай? Мне обняться нужно, не с пустотой, понимаешь?

Анис обнял и согласился, что не путём, но дал просимое, никакого отношения к желанному не имеющее. Замечательный, верный как дроид.

Отдыхали, перебирали струны горизонтальной арфы в четыре руки, путаясь и споря обрывками мелодий.

– Ноустопщик? – недоумённо, насмешливо приподняв бровь, переспросил Анис. – Они худшие любовники на свете!

Отто улыбнулся. Паж был жестковат, да, но есть разница между «как» и «с кем».

Две пользы дали ему объятия Анис-бая, маленькое утешение и большое понимание, что замены искать не имеет смысла, замены не найти. Что не помешало ему немедленно попытку повторить!

Обнявшись, накрепко сощурившись, упрекая себя в неблагодарности, – в которой никто и не помышлял упрекать его, – Отто захватывал и отдавал свои, его губы, повторяя безмолвно: «Замечательный, верный, лучший... Не тот, совсем не тот, не он, не ты».

В тоске и одиночестве Рынка Гранд, сидя на подоконнике, обнимаясь взглядом с облачной, грозовой пустотой, Отто ей повторял: «Освободи ты меня...»

Речитатив... Песня... Сам собою складывался из его жалоб поистине высший образец песен цокки. Полный страсти, горький как гибельный передоз. Слишком горький, чтобы оказаться смертельным.

Он обращался к Пажу-ныряльщику Великого Моря...

«Нырни и не выныривай! Уходит Синяя Скала синей дорогой в бездну. Нырок, ступи на неё. Упади под волну, под блик на волне, упади под глубокую тень. Синей дорогой иди сквозь Великое Море. Упругим телом направляйся вглубь. Смотри, я горячий источник. Источник боли, горя и страсти, заглохший на дне. Заглохший на самом дне, под холодным камнем. Нырни, я жду тебя. Освободи меня. Освободи мой горячий ключ. Под тяжёлым камнем он ждал тебя тысячу. Упругий нырок, столкни камень горя с ключа моей страсти. Дай свободно выплеснуться ему. Дай взорваться Морской Звездой. Лава застынет новой землёй. Обсидианом нашего континента. Так я люблю, так жду тебя там, в глубине. Мой нырок, я жду тебя, как жемчужина ловца, как актинья смерти, освободи меня».

Сог-цок песни издревле делятся на цокки и сокки песни по сюжету, так повелось. Сокки песни, накрепко связаны с девой, запертой где-то, и обыгрывают её положение в диапазоне от высокой лирики до откровенных непристойностей. Цокки песни связаны с тем, кто едет за девой. Отто с его мягким баритоном сочинил типичную сокки песню.

– Красивая майна... – незнакомый и ужасно знакомый голос...

Парень ударил хвостом об подоконник. Тогда Отто узнал своего Белого Дракона! В таком облике не видались.

За окном рассвет... Как реальное небо – белёсо-ясное, голубое...

– Почему майна? – возразил Отто. – Ни с кем не пел подобный вайолет.

– Ты делаешь паузы. Ты слушаешь чей-то голос.

– Правда? – Отто вздохнул. – Я позвал тебя, так понимаю?

Обычное дело – ездовому дракону отреагировать на песню.

– Позвал, эээ... Погоди...

Ездовой дроид – в рынке, возможно... Но дракон сидел снаружи на карнизе... «В области Сад? Я запутался...»

– Домой или полетаем, покувыркаемся? – как ни в чём не бывало, спросил дракон, кивая наружу.

Приподнявшееся светило едва-едва заслоняют редкие кучевые облака.

– Туда?.. Ты о чём вообще?!

– Садись и держись... – покровительственно фыркнул дроид, принимая общедраконью форму.

Жутко довольный. Некогда единственный, став милостью Уррса вторым, он не в восхищении пребывал по данному поводу. Теперь снова его время.

Перекувырнулся и унёс Отто в первое погожее утро эпохи высших дроидов, в рассветную лазурь...

Руки Фортуны сложили ткань времени, огромные ножницы чикнули, и улетел в прошлое лоскут от двух эпох. Люди снова летали на драконах по синему небу, где лишь солнечный диск неизбежно чуть притенён. Передать восторг, и не мечтавших об этом, всадников, удвоенный восторг их Белых Драконов, решительно невозможно.

Ойкумена встречала голубое небо, торговцы выходили из рынков, игроки прекращали партии, борцы поединки. Хозяева миров по наитию подходили к рамам, гонщики останавливали драконов. Чудовища Моря и даже тени поднимались к его поверхности, чтобы близоруко присмотреться, чутко принюхаться к переменам.

Выбор Уррса, его двухфазное устройство дракон изложил Отто, как мог, упрощая. Решил, что изложил. Отто решил, что понял. Огорчился, конечно.

Охватившее всех и каждого на континенте изумление пред голубым небом, для Отто весь день имело привкус удивления, напряжённого поиска. Первый погожий день эпохи он провёл верхом. Лазурь пытался прочитать, отклик услышать... Это ведь не прекращение дроида? Где он там, как он там, Уррс?..

Устал, направился домой. Облако его мира лежало к западу, там, где лазурь зеленела, просматривалась до какой-то невероятной глубины, темнеть не желая... Огуречной зелени, света.

Не хотел домой. Сел на раме. Передумал.

Тоска. Нет места покою, ни снаружи, ни в груди.

Полудроиды обделены передающими информацию, записывающими её устройствами. Отто, разумеется, не имел никакого изображения Пажа, ни фото, ни карандашного наброска от мазилы с Краснобая. Чем ближе ночь, тем нестерпимей желание увидеть это лицо. Его подхватило и понесло, к тем лицам, которые хранили присутствие друга, напоминали о нём, так что печальное известие Халилю принёс Отто.

– Расскажи мне что-нибудь! Про него, про вас... Поговори со мной! Или смешай оливку покрепче, чтобы одним глотком, чтоб из глотка не вынырнуть! Не везёт мне, Халиль, невезучий я какой-то...

Халиль снял очочки и потёр глаза, его тоже слегка подкосило. Расторопно делая три дела сразу, он прихватил Отто за локоть, бутылку за горлышко – в закуток погреба, голубя местного – в Арбу, Пачули предупредить, что сегодня он не помощник, Халиль увлёк гостя за собой.

Настоящий погреб: темно, глухо, сыро, но уютно. Обустроено. Ниши и полки под сосуды всех размеров, от бочек на земле, до пробирок в коллекциях. Бочки же и составлены диваном, покрыты жёстким, вытертым ковром. Халиль сел перед ним на отдельную бочку, на бочку-столик поставил пиалу на глоток, бутылку, наполнял и рассказывал, рассказывал и наполнял...

Так Отто узнал историю их знакомства, благородную, историю ныряльщика-Пажа, с чего началась, как расширялся круг его заказчиков, начиная с тех, которым нельзя было отказать, которые приказывали Пажу, как рыночному голубю, ловили на него как на живца других чудовищ, а приманка всё не погибала... Живучей оказалась приманка, сообразительной и памятливой.

Можно ли забыть волю и гордость, сломанные об колено, переламываемые день за днём... Яд, даруемый как милость... Принимаемый, как тошнотворное унижение... Свет каждого следующего утра, зеленоватый сквозь постоянно обожжённые глаза, означающий лишь новую пытку... Щупальца и стрекала, облеплявшие с ног до головы, отсекаемые не раньше, чем живого места не оставалось...

«Водоросли», Языки Зла лентами обвивали щиколотки, ноги, грудь, защищённую панцирем от удушья, шею... Они вызывали спазмы, метавшиеся по телу, как проглоченная змея, ломали кости, замедлялись под черепом: вправо-влево, вправо-влево, мятник, пробивающий виски. «Дроиды светлые, сердечное спасибо вам за нашу живучесть, горячий вам из Каменного Леса привет...» Эту мысль Паж помнил, а кроме неё ничего, боли тоже. Помнил, что до шеи надо ждать, неподвижно стоять на ветке каменного дерева и ждать, когда Чудовище Моря отломит её с Языками и наживкой вместе, швырнёт в горячий источник: «Воскресай! Распутывайся и поживее, а я пока ленточки соберу...»

Халиль рассказывал, как вдруг начал редеть круг заказчиков, как из него порывались бежать, но недалеко убежали. Над океаном морской голубь летал быстрей гонщиков, под водой плавал стремительно, как тень... Спустя некоторое время круг заказчиков снова начал расширяться, утверждаясь на других условиях...

Не знал и не мог рассказать Халиль лишь того, какими глазами Паж смотрел на заказчиков из числа людей. Нормальных, светлокожих без прозелени людей, которым, едва держась на ногах, представляя собой нечто среднее между ныряльщиком, прошитым актиньей, и актиньей, распоротой тенями ро, заодно и доставлял заказы... Огрызок человека.

Отлично известен был этим людям способ добычи ядов. Не дрогнув, брали кубики и пучки водорослей из его заледеневших рук, испещрённых шрамами ожогов, такими язвами, в которых, как в жерле вулкана бились, не утихая, огоньки регенерации, кипящие на вид, кроваво-красные на ощупь. Порой заказчик, снимая моток обезвреженных водорослей с худого плеча, сжимал его и задерживал руку...

Паж-демон тинистой плёнкой замутил глаза, хватит, насмотрелся.

Памятливый оказался голубь с клювом ястреба, с ястребиными когтями.

Вырвавшись на свободу из-под волн, Паж видеть не мог ни морских тварей, ни сухопутных.

Ноу Стоп приютил его: запретную воду пил жадно, как Чистую Воду забвения, пришлась она ему. Недавнее прошлое тонуло в истошных воплях запретного, его ад – в чужом аду. Ледышку под язык, и пропади все пропадом. Меткое, горькое выражение Биг-Буро тоже по душе пришлось: «С континента, Паж, чудовища попадают в океан. Свои настоящие лица обретут и выползают обратно».

Затем Шамания позвала.

Ловкость, уверенность ныряльщика Паж обрёл вместе с тягой на океанское дно, в области жуткие для несведущих, пугающие расстояниями бездны... Для него – чистые, беспамятные. Всё самое страшное Паж видел на суше, в нетронутых морем лицах, в дорогих шатрах, на глубине ему пугаться нечего.

Халиль не сгущал красок, перескакивал с темы на тему, шутил. Он снабжал рассказ пажескими анекдотами, эпизодами, специфическими, лишь демонам понятными шутками, невольно копируя и его косноязычность...

Хорошо иметь доверчивость, позволяющую непосредственно выражать просьбы и печали. Хорошо иметь при этом добрых и понятливых друзей. Отто нужно было, чтобы говорили-говорили... Это получил, и дремал-дремал... Он выиграл у клинча, он потерял друга и дракона, он жутко устал... Грусть Отто привычной тропинкой переходила в мечтательность, пожертвованная Халилем, вязкая ледышка за щекой не резала ностальгией, а успокаивала, в глубоководные фиолетовые мечты вела...

«Обычным человеком он был, и начал и смог, значит и я смогу... Безо всяких демонов... Завтра же, нырну, где большие волны подбрасывают, научусь ловить дракона за гриву... И узнаю морскую глубину... И каменный лес... Я стану не хуже!.. Кто упал, вытащу, кто замёрз, не хуже ныряльщиком стану... Найду горячий источник... Лёд вот такой же добуду... А может, и дроида повстречаю, которого некому проводить наверх...»

Тропинка мечтаний пропадала в дремоте. Отто казалось, что он излагает всё это своему дракону, занявшему шириной плеч весь проход лестницы, своему Белому Уррсу, сидящему, как Чёрный Дракон, по-человечьи...

«Хорошо, что ты есть... – думал Отто. - Голубое небо тоже неплохо... Но и зелёное неплохо... Хорошо... Уррс, хорошо, что он ошибся, ты по-прежнему есть, ты дракон, а не сплошная прозрачность... Зелёного взгляда, голубого неба... Хорошо...»

Огуречно-зелёный свет заката свернул с Краснобая на Марбл-стрит, зашёл в Арбу, следуя за голубем Арбы, направился в шатёр Халиля, стёк мягкими драконьими шагами в погреб и замедлился, не войдя.

Светоносная зелень драконьих глаз осветила найденного друга, рассыпалась брызгами чайных, коньячных последних лучей по стенам, бочкам, бутылкам, коллекциям... Отразилась в дымчатых, круглых стёклах очков на вороте изумлённого хозяина, его чёрные, звёздные очи превратила в зелёный, звёздный космос...

Жестом Халиль пригласил: проходи.

Дракон отрицательно качнул головой, сел на ступеньках. Он слушал бормотание спящего и подпевал ему:

– Я дневное небо... Я ночной дракон... Никогда доселе... Завтра испокон.

Сбился, да всё равно ерунда получается!

- Днём не обессудь, служба... Ох... Фрррах... Недраконье это слово... Ночью зато погоняемся!

Не просыпаясь, Отто кивнул: «Ещё как, ещё сколько ночей погоняемся... А днём я буду спасатель, ныряльщик, ага... Дело доброе, дело хорошее... Чудище поймало, я спас, я крут!" Бормотал, бормотал и закончил, как всегда: "Эх, жаль Паж не..."

Паж узнает.

2015


Добавить в альбом

Голосовать

(Нет голосов)

Обсуждения и отзывы

Туры в Хорватию и Черногорию

18+
Продолжая пользоваться сайтом вы даете согласие на обработку ваших персональных данных и использование файлов cookie.
Ознакомиться с нашими соглашением об обработке персональных дпнных можно здесь, с соглашением об использовании файлов cookies здесь.
© «МегаСлово» 2007-2017
Авторские материалы, опубликованные на сайте megaslovo.ru («МегаСлово»), не могут быть использованы в других печатных, электронных и любых прочих изданиях без согласия авторов, указания источника информации и ссылок на megaslovo.ru.
Разработка сайта Берсень ™