планета Поэтян и РасскаЖителей

Фэнтези и Фантастика
«САМОЕ ОКОНЧАНИЕ РОМАНА «ПОСЕЛОК» КИРА БУЛЫЧЕВА»
Григорий Рабинович

Логин:
  
Пароль:

САМОЕ ОКОНЧАНИЕ РОМАНА «ПОСЕЛОК» КИРА БУЛЫЧЕВА

Григорий Рабинович

САМОЕ ОКОНЧАНИЕ РОМАНА «ПОСЕЛОК» КИРА БУЛЫЧЕВА

фанфик

Один из лучших романов Кира Булычева всегда казался автору этих строк несколько  недосказанным, неоконченным, можно даже сказать – оборванным на полуслове, и потому он, нескромно, решился попытаться дописать за мэтра это его поистине гениальное произведение.
Понять, почему оно было Киром Булычевым столь неожиданно прервано, так и не дойдя до главного кульминационного момента, коему и должно было непременно стать вполне полноценным его логическим завершением, в принципе довольно несложно Всякий подлинный художник слова в пылу своего творческого взлета о деньгах вообще нисколько не думает, однако, когда уж его произведение почти что полностью завершено, и, может, пожалуй, считаться оконченным, и наступает время для этаких, до чего невеселых, скабрезных мыслей.
Итак, вот оно, мое предполагаемое окончание.


После тишины, напряженной до звона, лишь на миг повисшей в теплой кабине катера, пришло время для радостной суматохи и вполне так полноценного осознания всего ведь на деле действительно же случившегося. 
Возглас Дика был голосом оттаявшего сердца, навеки стершего в его душе ту незримую разницу между жителями поселка и всеми теми, совершенно чужими здесь, пришельцами с далекой Земли.
     Салли не нашла, что именно ответить на этот порыв юношеского восторга, сочетающего в себе преждевременную, не по годам, зрелость – и страсть дикаря, все-таки предотвратившего верную и казавшуюся неминуемой гибель своих лучших друзей. 
Все это для нее было ново, и малопонятно, однако и ее переполняло чувство светлой радости от спасения из паучьих лап смерти этих двух людей, заплутавших в вечных снегах чужой планеты.
     В первый момент оба они – и Салли, и Дик – разом застыли, пристально вглядываясь в глаза друг друга, словно бы увидев впервые, а потом их мысли вновь всею душою вернулись к спасенным. 

Они почти силой втащили в люк катера двух путешественников явно находящихся в почти ведь полном беспамятстве.
К тому же пришлось повозиться, чтобы разместить четырех человек в довольно маленькой двухместной кабине катера.
И поначалу Олег и Сергеев, все еще явно порывались куда-то идти, пытаясь из последних своих сил добраться до какой-то неизвестной, но очень видимо важной для них цели. И только лишь затем, немного обмякнув и отойдя от сурового мороза, спасенные начали, понемногу, явно так все же приходить в себя.
     
Добродушная Салли, поначалу сколь беспечно торопившаяся сразу так назад в Поселок, немного подумав, вполне вняла совету Дика. 
Не было никакой острой необходимости безумно спешить, жизнь спасенных ими людей была ведь отныне вне всякой опасности. 
Бесспорно, ничего плохого вовсе не произойдет, если они немного повременят с самым незамедлительным возвращением на пологую равнину. 
     А к тому же и внешний вид обоих путешественников все еще оставлял желать много лучшего. 
-Их непременно надо перво-наперво накормить и обогреть, - пробормотал Дик. – Мать Олега и так сама не своя, а при первом же взгляде на застывшее бледное, почти ведь обескровленное лицо сына, она и вовсе на шутку совсем уж перепугается. 
- Дик буркнул в сердцах, стукнув кулаком в тонкую стену катера, что весь такой насквозь примерший и иссиня бледный он ей еще чего доброго бездыханным телом вполне может еще показаться. 
Потому катер так и не сдвинулся с того места, где им на удачу повезло же подобрать двух, вконец обессилевших, путников.
     Дик впервые за время знакомства однозначно и настойчиво высказал свое веское слово, и неожиданно для самого себя вдруг более чем однозначно то понял, что он уже перестал быть простым зрителем. 
После спасения Сергеева и Олега былое противопоставление «мы и они» навсегда исчезло, выветрилось из его диковатой, но доброй и славной души. Первоначальная настороженность была связана, не в последнюю очередь, еще и с тем, что ему всегда казалось, что земляне обязательно начнут его всячески третировать.
Ведь Старый, в своих назидательных и строгих беседах со взрослыми величал его не иначе, как «символом нашей весьма скорой и более чем неприглядной деградации».
     Однако Салли сразу взглянула на него вполне дружелюбно, как на равного, как только ей стало окончательно ясно, что при всей своей дикарской наружности, он отнюдь не примитивен душевно и нравственно. 
Правда, когда Дик искренне весело и сердечно поблагодарил ее за спасение своих лучших друзей, она все-таки немного смутилась, поскольку в этой благодарности явно промелькнул некий намек на что-то навеки прошедшее, навсегда отныне изгладившееся в его обветренной вьюгой и лютыми ветрами душе.
     В принципе, Салли теперь ни в чем не винила Дика, поскольку вся ситуация, в которой тот оказался после отлета их планетарного катера, нынче предстала перед ее глазами в самом удручающем свете, а потому она и не думала на него за что-либо вообще сердиться.
     Именно поэтому Дику столь легко удалось настоять на своем. Вторую причину слишком так не спешить, Дик все-таки Салли постеснялся раскрыть. 
А все дело было в том, что он все еще никак не мог привыкнуть к молниеносной стремительности катера, совершенно невероятная его скорость не то, чтобы пугала Дика, но он явно чувствовал себя в нем не в своей тарелке. И как же, однако, при этом ему хотелось самому начать им управлять. 
Но об этом Салли он конечно же ничего не сказал.
 Земная женщина по-прежнему вызывала в нем необычную и вовсе несвойственную его характеру робость, а также тайную зависть в самом неизменном сочетании с заведомо презрительным отношением ко всем тем, для кого единственной возможной средой обитания является стерильно очищенное и защищенное от всех опасностей искусственное жилье. 
В этом ему неизбежно виделось явное отстранение от всех настоящих реалий и подлинных смелых удач.
Он ненавидел все земное, но одновременно с этим тянулся к нему. 
Дик был трезвым членом того мирка, которым всегда был Поселок и знал, что все его обитатели жили лишь одной мечтой – вернуться к цивилизации. 
Его же тяготила роль ничего незначащего невежды, на которого все сочувственно показывают пальцем, а за спиной громко, и до чего обидно посмеиваются.
Дику даже приходила в голову мысль, что уж лучше будет остаться посреди давно им изведанных, а потому и вполне привычных ему вещей, а на далекой Земле ему делать нечего.
     Но было что-то в самом облике Салли, что просто и естественно уничтожало в Дике тяжкой жизнью нажитое недоверие, возникшее на почве почти безмолвного с его стороны, извечного же противостояния со Старым. 
Причем Дик всегда твердо знал, что прав, а все остальное – одни лишь пустые, никчемные разговоры. И здесь, в тесной кабине катера, он чувствовал себя несколько робко и неуверенно, не то, что в лесу, где он давно ощущал себя если не полновластным хозяином, то равным всем другим противником.
Катер был чужим, но здесь Дик не ощущал того, что неизбежно так всегда глухо тревожило его и раздражало дома – тут он не был символом умственной (шепотом) вездесущей деградации (а у него ведь отличный слух охотника). Нет, тут он был просто человеком, а осознание этого делало его значительно мягче и проще.
При таких условиях он вполне готов был признать полную свою интеллектуальную несостоятельность в некоторых житейских вещах совершенно нового для него мира.
     И все же где-то в самой глубине души Дик испытывал некоторую глубокую неудовлетворенность и тоску по тому титулу, который ему так уж значит теперь ведь и не достанется. 
Дик, сколько себя помнил, всегда хотел стать общепризнанным вождем их маленького племени. А теперь об этом нужно было просто раз и навсегда забыть. 
Эти мысли уходили и возвращались, мгновенно проносясь в мозгу, и тут в который раз он вновь оборвал все свои житейские рассуждения о своем месте под почти никогда невиданным им солнцем. Тем более что солнце это было вовсе не то, да и не показывалось оно никогда из-за туч, как о том не раз говорил справедливый, с точки зрения Дика, Сергеев.
     И тут же, угрюмо наткнувшись в своих непонятно куда разбредающихся мыслях на что-то весьма конкретное, Дик внутренне весь подобрался и встрепенулся, вспомнив, что его друзья все еще не пришли в себя, не очнулись, а, оказавшись в тепле, разомлели и впали в какое-то странное беспамятство. 
Он с тревогой взглянул на Сергеева и Олега. 
Дик пока еще никак вот не мог быть полностью спокоен, думая, обо всем том, что им выпало на долю, мороз и голод едва ли их не убили. 
     Он с благодарностью и явно так значительно возросшей в его душе симпатией посмотрел на внезапно притихшую Салли, полностью отныне воспринимая ее почти как свою. Не будь этой земной женщины, его друзья непременно погибли бы.
     Но тут в его голове вновь промелькнула та самая, острая, как стрела арбалета, невыносимая мысль: а что, если Олег на ноги так и не встанет, поскольку их ему все-таки придется отрезать? 
Ведь может так статься, что несколькими пальцами на обмороженных ногах тут никак не обойдется. Ведь Сергееву именно ему когда-то и довелось самым обычным топором отрубить те самые два отмороженных пальца.
Салли заметила его довольно встревоженный взгляд, сразу так поняла, что именно он собственно значит, и, чтобы незамедлительно его совсем успокоить, негромко произнесла:
     – Дик, ничего действительно страшного с ними вовсе ведь не произошло, и очень скоро они уж обязательно придут в себя. И довольно быстро еще станут затем на ноги.
     Сергеев очнулся первым. Чуть приоткрыв глаза, ничего еще толком перед собою не видя, явно находясь во власти плотно окружающей его мглы, он все-таки сумел рассмотреть знакомое и очень взволнованное лицо Дика:
-Вы все-таки нас нашли…
Сергееву едва хватило сил, только чтобы произнести именно эти слова и произнес он их вовсе нетвердо, вполголоса, буквально выдавив их из себя, но после небольшой паузы, он повторил: – Вы все-таки нас нашли…
И в его слабом голосе послышалось такое светлое торжество и долгими годами ожидания таившаяся грусть… А ведь ни от кого в Поселке Дику еще не доводилось слышать ничего подобного. Взрослые были чересчур обременены и придавлены своим тяжким повседневным существованием, чтобы хоть на миг ощутить себя частью всего большого человечества, покорившего многие звезды, одолев ничем неизмеримые пространства космоса.
     Олег едва-едва когда-то ощутил нечто сходное этому чувству в недрах давно уже мертвого «Полюса», а сердце Дика дрогнуло только здесь и сейчас. Именно в этот миг в самой его человеческой сути случились неожиданные и более чем глубокие перемены. Ему действительно стало понятно, что и сам он тоже часть чего-то гораздо большего, чем весь Поселок со всеми его жителями. 
И это было для него столь непривычно и странно, что весь он внутренне преобразился, впервые посмотрев на Салли именно как на свою.
Она более не была для него чужой женщиной с той, находящейся за самой гранью всякого его воображения, таинственной, неведомой и совершенно непонятной ему Земли.
     Но тут вновь, до самой глубины его души, Дика внезапно пронзила все та же, мелькнувшая в кровавом мареве временного помутнения рассудка, дикая мысль, еще недавно заставившая его настолько рассвирепеть, что он чуть было не поднял оружие против этих землян. Так уж получалось, что он по-прежнему считал их чужими если и не себе, то, по меньшей мере, всему миру своей планеты. 
     «Они прилетели не к нам, – решительно подумал тогда чуть ли временно не потерявший рассудок Дик. – У них тут свои дела. Мы для них – обезьяны, недостойные всякого человеческого участия!».
     Ну, а теперь он разом почувствовал и стыд, и полудетскую обиду на свою вспыхнувшую ярким пламенем звериную ярость, и он до чего безжалостно по отношению к самому себе и всем обитателям Поселка подумал, что теперь, после случившегося, люди с Земли будут с опаской поглядывать на него и остальных, как на диких, злобных существ.
«Теперь они нам никогда не поверят, что мы, живя здесь, остались все теми же людьми», – с неистовой искрой отчаяния промелькнуло у него в голове.
     Он медленно, борясь с собой, проговорил:
    – Я ведь не только ложкой с тарелкой видел, но и бластером, когда надо, могу пользоваться!
- …Но только против зверей, – не столько грустно, сколько с самым отчаянным желанием выразить все свое глубочайшее раскаяние, добавил он.
     Однако тут же в мозг Дика вновь вонзилось острие все той же, недавней, слепой ярости, лишь на миг в нем застряв, однако успев  при этом отозваться где-то в глубине души все той же прежней нестерпимой болью. 
Ну, как это они могли взмыть в небо, а Казика оставить на съеденье шакалам?! Он едва не умер! Вот не было бы неподалеку спасительных вод озера, и что тогда? Было бы кого им потом вырывать из когтей самой смерти?
А ведь Казик всем своим маленьким детским сердцем и вполне уже так взрослым умом, всеми силами рвался к этим землянам, а они его бросили и куда-то, поспешно улетели по своим делам.
Конечно же еще счастье, что шакалы на человека скопом не нападают, но холм  явно подчеркивал, что Казик совсем не велик ростом.
    «Впрочем, это было еще до встречи с землянами, – разом поправил себя Дик, стараясь погасить еще не совсем угасшее пламя гнева почти так убившего в нем способность думать и рассуждать. 
– Хорошо, что хоть они догадались, пусть и не сразу, но все-таки вернуться назад, и успели… успели вовремя»
    Дик всем корпусом повернулся к Салли, зацепив ее плечом в тесном пространстве катера. И Салли его полностью поняла без единого слова или жеста с его стороны. 
Она действительно правильно истолковала весь этот его бессловесный, немой укор! Ее лицо сделалось очень печальным. Она встрепенулась, вспомнив свое собственное недавнее горе, но одновременно с этим в ней загорелось острое желание задать давно уже мучивший ее встречный вопрос.
     – Скажи мне, мальчик, – начала она, – ведь ты же здесь вырос, много ходил по здешним лесам, а значит, должен многое о них знать, так ведь? Что же еще такое могло случиться с Клавдией? На нее явно кто-то напал. Мы ее обнаружили посреди ужасного хаоса!
     – Чего? – переспросил Дик, наткнувшись на совершенно незнакомое ему слово.
     – Хаос – это когда совсем нет порядка, а вещи сломаны и разбросаны в разные стороны.
     – А, – протянул озаренный ужасной догадкой, Дик.
     Салли продолжила:
     – Она, похоже, яростно сражалась с какими-то ужасными чудовищами, а потом обессилела и, главное, совсем ничегошеньки о них не помнит. Мы были убеждены, что на станцию было совершено загадочное и главное вовсе этак нисколько непонятное нападение, и что Клавдию надо незамедлительно, спасать. Мы не на шутку испугались, а потому и бросились наутек.
     Салли произнесла все это, старательно подражая выражению глубочайшего раскаяния, которое она за несколько минут до этого без труда уловила в голосе глянувшего на нее исподлобья Дика. А потом, уж мельком посмотрев на пол, она с искренним душевным отчаянием произнесла:
     – И про Казика она ведь нам до поры до времени ничего не могла рассказать. 
Это последнее было сказано ею так, что Дик впервые принял ее слова, с той же извечной своей унылой покорностью, с какой он всегда относился ко всем невзгодам и смертям. Дик признавал чужую слабость и ни от кого не требовал ничего невозможного.
    – Меня тоже тогда не было рядом, – хмуро подметил он, – и я никак не мог видеть, что именно там произошло.
     И, как-то почти для него незаметно, на сердце у Дика сразу совсем потеплело. Он тут же вспомнил неуверенные движения Клавдии. Кровь на ковре не могла быть кровью Казика. И бой в закрытом помещении…. Вокруг них годами ночные твари бродили, и когда Дик был еще совсем маленьким, его отец все боялся, что изгородь ненадежна и что следующей ночью их всех обязательно ждет неминуемая гибель. Отец и погиб, получив серьезное ранение, посреди ночи укрепляя покосившуюся изгородь, казавшуюся ему такой ненадежной.
     – Поначалу ночи были очень уж страшными, – иногда с горькой печалью вспоминал такой всегда жизнерадостный Вайткус. – И все же не было случая, когда бы, в конце концов, не помогали головни из костра, они всегда спасали от самых настырных ночных гостей, да и изгородь со временем хорошо укрепили, сделав ее и крепче, и выше.
Значительно лучше подогнав друг к другу стволы деревьев, что было не под силу срубить людям не знавших повадки обитателей леса.
«То уж было мое дело, – с гордостью за себя вспомнил Дик. – Ну, а на земную экспедицию кто же это напал? Что за злой дух натворил таких бед и даже следов после себя вовсе никаких не оставил?».
     «Нет, – окончательно убедил себя Дик, вспомнив, как все выглядело на станции – внутрь купола никто не проник!». 
     И тут уж он сразу со все более и более ужасающей ясностью, понял, что здесь не обошлось без снежной блохи.
     «Надо же, и землянам от этой напасти этак ведь сходу сразу досталось, с самой ужаснейшей досадой угрюмо рассудил Дик. 
– А раз такие дела, то их бы надо до чего спешно предупредить об этой жуткой здешней напасти. Или нет, как уж тут их даже и самым отдаленным намеком сумеешь предупредить? Пускай ей все на научном языке спокойно и рассудительно объясняет Старый, а то она меня все равно не поймет или, чего доброго, подумает, что все мы тут, словно слепая Кристина, по временам бываем вовсе так не в себе».
     И Дик не стал даже пытаться чего-либо объяснять.
А решительно и резко отпарировав заданный вопрос сам в свою очередь спросил. 
     – А куда это вы тогда улетали? – выпалил Дик, явно пытаясь скрыть все свое беспокойство. В его голосе был истинный страх. Он-то уж точно знал, чего еще способен натворить человек, укушенный снежной блохой.
     – Нас не было на станции, – сухо ответила Салли.
     Она подумала, что Дик мысленно обвиняет ее в том, что они с Павлышем не только Казика в беде бросили, но также недоглядели за пораженной непонятным недугом Клавдией. А потому, несмотря на весь так и начавшийся зарождаться в ней гнев, она тут же мысленно осеклась….
     – Да и ты тоже тогда был далеко? – довольно примиренческим тоном произнесла она. 
Дик вспыхнул и запальчиво произнес:
    – Я остался приглядывать за Марьяной! Вы же помните, в каком она была состоянии! - с гулким отчаянием в голосе выпалил он.
     На тот момент Дик полностью и до конца уж невесело додумал все еще возможные трагические последствия того злосчастного укуса, а потому ужас в его душе нельзя было выразить буквально так никакими человеческими словами. Однако он тут же одернул себя, мучительно осознав, что ему никак не надо бы вести себя подобно всякому разъяренному дикарю.
     Прощальный взгляд Старого возымел свое действие.
     – Я все сделал, как меня учили! – сказал Дик, оправдывая свою внезапную вспышку.
     Олег, уже немного придя в себя, вдруг просипел:
     – Что с Марьяной?
     Дик радостно ответил: жива, здорова, хотя оптимизм в его голосе был явно так несколько натужным.
     Салли от себя весело добавила:
     – И скоро уже бегать будет!
     Дик, широко улыбаясь, благодарно посмотрел на нее. А Салли про себя мельком подумала, что едва ли этот мальчик, дитя здешних лесов, хоть чего-то вообще соображал в тот самый момент, когда он чуть было не опалил их из бластера.
     И, все-таки внезапно посуровев, с тем напускным укором, от которого в глубине ее души сейчас не осталось уж и следа, она до чего ведь рассудительно заметила:
     – Однако если у вас тут было самое настоящее сообщество и должное воспитание, которое ты еще в далеком детстве получил кое чему тебя и впрямь научило, то как же ты мог нацелить на нас бластер? 
Салли, не сдержавшись, громко произнесла это, помня при этом и о вине Клавдии, которую им еще явно предстояло подробно затем разбирать.
Как-никак, а инструкциями строго-настрого было предписано:
«Покидать станцию без прикрытия членом исследовательской экспедиции, несущего одиночную вахту, категорически запрещено»! 
Клавдии надлежало следить за всем происходящим вокруг станции исключительно изнутри, а из этого следовало, что ее выход наружу само по себе есть грубейшее нарушение инструкции. Правда, была оговорка: человек, даже оставшись на станции в полном одиночестве, все-таки может отдалиться от купола на пятьдесят метров, но только в случае самой крайней и весьма неотложной необходимости. 
А уж поднимать шлем на биологически активной планете было ведь попросту нисколько так недопустимо! И, поскольку это грубейшее нарушение инструкций привело к столь тяжким последствиям, замять все это промеж членов их маленькой группы вовсе вот совсем уж нисколько так не получится. 
Да и сама Клавдия даже и в мыслях попытки чего-либо подобного никому и никогда совершенно вот не дозволит. 
Чувство ответственности в ней развито до чрезвычайности.
А значит, в свете сложившихся обстоятельств, именно ей и выпадает нести на себе всю полноту ответственности, и скорее всего ей придется уйти из дальней разведки.
     Думая о столь чуждых миру Дика вещах, Салли невольно внутренне содрогнулась, глядя прямо в глаза этого, явно насмотревшегося всех ужасов первобытности, не по летам опытного и, несмотря на все его напускное мальчишество, действительно полноценно зрелого человека. А потому Салли опустила глаза, полностью осознав трагедию, произошедшую в душе этого парня, когда он увидел, как их катер взмыл в небо, а он, пойдя по кровавым следам, обнаружил зловещую картину гибели его несчастного друга. 
А ведь, отказав ему в помощи, его явно обрекли на смерть от зубов здешних, столь хорошо с самого детства знакомых Дику, отвратительных тварей.
     Дик несколько минут долго и упорно молчал, затем, насупившись, понуро ответил:
     – Я был вне себя. Мне пришло в голову, что вы не впустили к себе Казика, и это из-за вас он погиб сдавлено чуть ли не с рыданием выпалил он.
Затем он беспокойно и нервно вздрогнул, невольно вспоминая о том, всего вот несколько минут назад заданном ему Салли вопросе. 
     Он, еще более понурясь, сбивчиво и сглатывая слова, произнес:
     – То, что в той комнате был бой, я и сам видел!
     После некоторой паузы, смотря себе прямо под ноги, Дик, совсем уж насупившись, зычным полушепотом продолжил:
     – Да только не знаю я, с кем эта ваша Клавдия столь упорно, стойко и храбро сражалась. Туши же зверя нигде не было видно.
     При последних словах его лукавство дошло до наиболее верхнего предела, а потому и стало оно полностью прозрачно, а потому ведь Салли без всякого труда уловила в его голосе явную неискренность.   
     «Ты все еще нам до конца не доверяешь», – подумала она в эту минуту.
     А Дику в который раз во всех подробностях припомнились неловкие, неуверенные движения второй женщины, а потому более чем определенный вывод он для себя уже окончательно сделал. Сколько раз он видел у других людей, да и на себе не раз и не два испытал этот дурманящий мысли и чувства туман в голове после блошиного укуса! 
Он ведь далеко не так сразу затем рассеивается, этот туман, как уж каждому, наверное, того явно бы и впрямь захотелось. 
Но одновременно с этим Дик окончательно отказался от всякой мысли пускаться в пространные объяснения, благоразумно посчитав это делом нисколько неуместным, поскольку Салли ему, конечно же, нисколько не поверит.
А может она еще, чего доброго, подумает, что какие-то местные живые существа умеют управлять людьми, делать их невероятно сильными и злобными. 
И это могло ведь привести именно к тому, о чем столь упорно беспрестанно бормотал в горячке один из тех мужчин Поселка, кто умер еще же в прошлую эпидемию: «Всех нас на Земле обязательно ждет долгий и самый мучительный карантин». 
Конечно, говорил он об этом, уже заболев и мучаясь от высокой температуры, но все-таки, будучи вполне в сознании. 
     Может быть, он попросту хотел, чтобы его бросили из-за опасения заразить кого-нибудь еще, как потом скороговоркой это объясняла крайне взволнованная произошедшим Марьяна. Все-таки этот умерший имел в молодости некоторое, пусть и самое мимолетное, отношение к медицине. А Борис (как его иногда называла мать Олега) тогда громогласно произнес целую речь. Он торжествующе известил всех молодых и старых, что, может, это и было бы правдой, но только лишь в том единственном случае, если бы житель Поселка был беспричинно агрессивен сам по себе, безо всякого внешнего воздействия со стороны жалящего его самого отвратительного здешнего насекомого. 
Да только как это уж все объяснишь земной женщине, столь от всего этого беспредельно далекой? 
Да теперь Дик стал понимать жалобные вздохи взрослых, когда они говорили, что они остались здесь после аварии совсем вот без ничего.
«Еще и потому, что после перенесенного первоначального шока люди были не очень так не в состоянии мыслить логически, а потому и остались здесь мы с дикой природой один на один», - сказал как-то Старый.
     У тех отдельных людей – членов экипажа корабля «Полюс», что все же сумели выжить после взрыва реактора, всех сил хватило разве что на то, чтобы суметь вытащить на руках своих погибших товарищей, но бластеры никто из них так и не взял. В жилых отсеках бластеры не держали, ведь там были малые дети, вполне способные, играя, нажать на спуск и выпустить в кого-нибудь смертельно опасный луч.
     Как после прошлогоднего возвращения с «Полюса» за спиной у матери Олега говорили взрослые, отец Олега действительно остался жив после аварии, ведь его тела так и не нашли! Он вернулся в свою каюту, положил бластер и явно пошел догонять своих, да только далеко не ушел. А впрочем, он на это вряд ли серьезно рассчитывал, иначе обязательно бы прихватил с собой оружие. 
Но все это, вполне очевидно, произошло несколько позднее, не сразу после аварии. А в ее момент в жилых отсеках не осталось буквально ничего: ни освещения, ни отопления, да и радиация была, пусть и не самая большая, а все-таки совсем не безвредная. И, несмотря на то, что она никак не была столь уж смертельно опасной при наличии надлежащего и вполне соответствующего квалифицированного лечения, да только колонисты, имеющие на руках малых детей, само собой, потребовали незамедлительной эвакуации. Все старшие офицеры корабля были мертвы, а потому приструнить их было, собственно, некому.
     Да и мороз поначалу не казался таким уж действительно страшным препятствием, – все-таки они были довольно тепло одеты. Да только имевшиеся термокостюмы оказались нарядами, совершенно непригодными для здешних суровых гор. Их ведь должны были высадить в равнинной местности совсем другой планеты…. 
Они были скорее только жалким подспорьем, нежели чем настоящей формулой всеобщего спасения.
Люди в них то и дело подали в пропасть и разбивались насмерть. 
Однако без этих термокомостюмов, пусть с часто и совершенно внезапно садящимися аккумуляторами, из гор никто бы так и не вышел, как о том, часто горько охая, причитала вслух Кристина. 
И не было понятно, рада ли она этому обстоятельству или, как уж это с нею порою случается, призывает на головы всех жителей поселка одну лишь самую скорую и вовсе ведь неминуемую погибель…
Для долгой их зарядки требовалось электричество, а временный начальный заряд не был даже снабжен надежной системой оповещения, что он вот-вот уж закончится.
Однако все эти разговоры о вещах, вовсе не имеющих никакого отношения к реалиям леса, не казались ни для кого из выросших здесь ребятишек чем-либо достойным настоящего, серьезного внимания. Хотя дети и делали вид из уважения к старшим, что им все это действительно же интересно. 
Вот и Дик, будучи от природы весьма рассудительным человеком, все это слушал, когда был совсем еще маленьким, однако по прошествии времени все это стало ему казаться сказкой или мифом, которым просто-напросто беспрестанно утешают себя взрослые.
     И вот, миф окончательно стал реальностью, а главное, еще и той реальностью, за которую уж никому более не предстояло заплатить своей единственной жизнью. Это радовало, но все же Дику было как-то не по себе, и он тихо ушел в свои прежние мысли. 
     Все остальное время, пока катер, взмыв в небо, летел к Поселку, они так и просидели молча, думая каждый о чем-то своем. Сергеев с Олегом тоже притихли, они ведь еще были совсем так слабы.
     И лишь когда до Поселка стало совсем же рукой подать, Дик обнадеживающе взглянул на Салли и негромко произнес:
     – С вашей Клавдией все будет в полном порядке. Я, кажется, догадался, что  именно с нею стряслось.
     Салли отнеслась к этому просто, как к вполне естественному выражению сочувствия. Она улыбнулась и ласково произнесла:
     – У вас тоже все будет хорошо, вот увидишь. Никто на вас как на дикарей на Земле смотреть совершенно уж вовсе нисколько не станет. Я обещаю.
И вот уже мать Олега, протолкавшись сквозь всю толпу, буквально влетела в катер, прижала сына к груди. 
Он почти полностью пришел в себя и как-то сразу обмяк, узнав о Марьяне.
Ее болезнь не слишком его встревожила. Для него главной вестью было то, что она все-таки осталась жива, а уж цела ли, невредима – не важно, то уж до свадьбы заживет. 
Олег верил в чудодейственную силу земной медицины.
     А про Казика он в тот миг так и не вспомнил, и только через несколько минут, опомнившись, он негромко и хрипло произнес:
     – Ну, как там наш Маугли? Все выспрашивает у землян про Землю?
     И Дик ему невесело поведал всю незамысловатую историю их затянувшихся многодневных скитаний по гигантскому дереву, не позабыв при этом упомянуть и свой великий гнев, когда он, увидел, как земляне спешно покидают станцию. И как уж затем ему под конец удалось обнаружить Казика в водах озера, в которых тот едва успел укрыться, отбиваясь от стаи шакалов. С особым ожесточением он рассказал всем о том, как, расстреляв множество роботов, чуть было не разрядил бластер в их вовсе так нескоро вернувшихся хозяев. Он все уже действительно понял и был зол на одних проклятых снежных блох.
Однако другие себе этого еще нисколько не уяснили!
Тетя Луиза фыркнула, и, широко раскрыв глаза, громко произнесла:
     – Дик, ты в здешних лесах давно чувствуешь себя, как дома. Может, тебе тут одному за всех нас навсегда уж навеки остаться? …
А потом Ирина, мать Олега, вымолвила с горьким упреком:
     – И почему это вы так спешно улетели и не оказали мальчику должную и необходимую помощь?
     Салли пришлось рассказать все об их путешествии на Полюс и о том диком разгроме, посреди которого они застали Клавдию.
     Она с надеждой в голосе произнесла, огладывая жителей Поселка:
     – Может, вы все-таки знаете, что именно с ней могло уж такое случиться? Какое это животное смогло проникнуть внутрь станции сквозь запертые двери, не оставив после себя совершенно никаких видимых следов, и почему это Клавдия даже и не помнит, с кем это она так отчаянно сражалась?
     Взрослые покачали головами и меланхолично проговорили:
     – Много тут всякого зверья водится, а к югу так и еще больше. Мы всех и не знаем.
     Они все еще были потрясены радостью встречи, а потому мало задумывались о проблемах своих спасителей. 
     «У нас тут и не такое бывало», – чувствуя в сердце небывалую радость, весело подумал Вайткус.
     А кто-то из малышей громко выкрикнул:
     – Это, наверное, была снежная блоха!
     Но Салли не обратила на этот крик ни малейшего внимания. Ей все еще немного казалось, что она находится среди совершенно одичавших людей. «Наверняка они живут мифами и легендами, а снежная блоха – один из них», – подумалось ей.
     Салли продолжила свой рассказ, и только под самый конец она лишь вскользь упомянула об отлучке Клавдии в лес, как и о том, что та немного приоткрыла шлем своего скафандра.
     Вот тут уж все разом неистово загалдели, и снова и снова над ними пронесся все тот же более и более громкий шепот: «Снежная блоха». Как страшный рок, он обрушился на плечи этих людей. Они стояли, безмолвно глядя на Салли, почти как на мираж.
     Салли несколько опешила. 
«Уж не больны ли все эти люди психически? – пронеслось у нее в голове. – Все-таки столько лет в изоляции на этой ужасной планете». 
     Но тут опомнился Старый.
     – На этой планете существует насекомое, способное отравить мозг человека. На какое-то время он становится жертвой призраков. После окончания припадка он, обессилев, засыпает, а когда просыпается, ничего определенного обо всем им содеянном нисколько не помнит. И самое ужасное – это то, что, находясь в этом состоянии, он может убить, кого угодно, даже самого близкого ему человека. И кошмар в том, что ваша Клавдия могла убить вас обоих, а потом, до смерти перепугавшись, законсервировать станцию. Этот мир, наверняка, объявили бы опасным, особенно в связи с гибелью «Полюса». Кто бы тогда стал выяснять, рискуя людскими жизнями, что же именно сгубило наш несчастный корабль?
     Салли вскинула голову и очень четко произнесла:
     – Я сейчас вызову станцию и обо всем внимательно распрошу….
     Она несколько побледнела. 
     – Но это ведь не опасно для жизни заболевшего, правда? – с надеждой в голосе спросила она.
     – Мы почти все этим переболели, и многие не один раз, – вразнобой ответили ей.
     Салли вызвала станцию.
     – Клавдия уже чувствует себя вполне сносно, – ответил Павлыш, – но что-то ее явно мучает. Она сама не своя из-за того, что случилось с мальчиком. Она сидит возле него и плачет навзрыд.
     – Салли, – после паузы добавил Павлыш, – она все с рыданиями повторяет про ка-кие-то одуванчики.
     – Одуванчики! – воскликнул, сорвавшись в кашель, Сергеев. 
И тут почему-то снова все уж совсем всполошились и начали поднимать руки к небу. Тетя Луиза сплюнула и в сердцах обозвала Клавдию полной дурой.
     Старый грустно извинился за нее, просто и тихо сказав:
     – Вы уж, Салли, ее простите. Мы все тут бесконечно одичали…
     – И все же, – суровым тоном поведал Вайткус, – этот одуванчик похуже гнезда гремучих змей. Я как сейчас помню – девятнадцать лет назад я удирал от своего лучшего друга, который тоже, наверное, себе вообразил, что здесь Земля, и в точности также беспечно подул на этакий, с одного лишь виду совершенно безобидный, одуванчик. Калдиша убил Познанский. Он, может, и поторопился, но, по-моему, выхода у него попросту не было.
     – Да, – вспомнил Старый, – я отлично помню, как он, чуть не плача, оправдывался, что раньше, мол, когда с кем-то такое случалось, у того человека, по крайней мере, не было в руках заряженного арбалета. 
     – А Калдыш имел предостаточно стрел – аж шесть штук, и трупов могло стать куда так значительно больше, – невесело напомнила ему тетя Луиза. – И именно после этого случая мы и уяснили взаимосвязь между этими «одуванчиками» и нашими товарищами, вдруг ни с того, ни с сего, теряющими всякий разум.
     – Но как же ваша Клавдия могла дойти до такой глупости? – выкрикнула вдруг Ирина.
     – Она не биолог, – отозвался за Салли Павлыш, и в его голосе, глухо доносящемся из динамика, явно зазвучали очень даже напряженные нотки. Поскольку он отчетливо вспомнил, кто это именно первым начал весьма уж решительно пренебрегать всеми существующими инструкциями.
     – Все равно должна была знать, – отрезала мать Олега. 
Ей все еще казалось, что Олегу только же чудом удалось спастись. В той цепи роковых случайностей, из которых состояла почти вся ее сознательная жизнь, эти последние дни оказались наиболее коварными и тягостными…
     Павлыш, сделав небольшую паузу, задумчиво произнес:
     – Вы ведь тоже допустили немало ошибок. Кто из вас додумался попросту уничтожить все же следы относительно благополучной высадки на планете? Корабль выглядел не покинутым, а вдребезги разбившимся так, что создавалось впечатление, будто из всего экипажа и пассажиров не выжил буквально никто.
     Ответил Старый.
     – Мы знали, что планета никем не обследована, поскольку при подлете к ней не было сигнала радиомаяка, а значит, было совершенно ясно, что искать нас здесь никто специально не станет.
     Павлыш напомнил:
     – Но не было ни малейшего признака, что кто-то вообще выходил из корабля.
     На этот раз ответил Дик.
     – Нам с Олегом вовсе не хотелось оттаскивать ящики, валявшиеся возле корабля, метров на двести в сторону – до ближайшей расщелины… Я их вообще поставил бы так, чтобы они собой заменяли ту лестницу, из которой мы когда-то сделали себе салазки. Да мы это и собирались сделать, но Марьяна сказала, что будет значительно лучше оттащить их в сторонку, чтобы, пока нас нет, никто вовнутрь точно ведь никак не проник. Мне было все равно, а Олег просто не стал с ней спорить.
     – Ну, а записку можно было оставить? – простонала вдруг Салли.
     – Мы тут об этом как-то не думали, да и чем нам было ее написать? – виновато ответил за всех поежившейся при этих словах, явно задетый за живое, Вайткус.
     – Главное, что вы все-таки прилетели, - выразив тем, общие радостные чувства умиленно произнесла Ирина, и ее лицо засияло, а глаза заискрились слезами радости.
   - Без вас мы бы все тут непременно погибли или же вконец одичали. 
     …А потом Поселок начали без спешки эвакуировать. Покидая родные и обжитые места, меленькие дети безудержно плакали, навсегда расставаясь со своими родным и любимым домом, да и взрослые как это не странно тоже. 
Всех их ждала другая – добрая и светлая жизнь, но самые маленькие жители Поселка об этом даже еще нисколько так и не догадывались.








Добавить в альбом

Голосовать

(Нет голосов)

Обсуждения и отзывы

Туры в Хорватию и Черногорию

18+
Продолжая пользоваться сайтом вы даете согласие на обработку ваших персональных данных и использование файлов cookie.
Ознакомиться с нашими соглашением об обработке персональных дпнных можно здесь, с соглашением об использовании файлов cookies здесь.
© «МегаСлово» 2007-2017
Авторские материалы, опубликованные на сайте megaslovo.ru («МегаСлово»), не могут быть использованы в других печатных, электронных и любых прочих изданиях без согласия авторов, указания источника информации и ссылок на megaslovo.ru.
Разработка сайта Берсень ™